Дневник Амрита Дубея.

Глава 4.

*Запись датирована несколькими днями позже предыдущей *.

Кроме того, на оставшемся пустовать (за исключением пары верхних строк) левом листе, довершавшим последнюю запись, было наклеено переведенное калькой стихотворение:

«Мрачной ночью однажды под куполом звездным,

В твоих сари зарывшись шёлк,

Я признался тебе: я не знаю, кто я

И зачем я сюда пришёл.

Ты мне улыбнулась, глазами играя,

От меня свой скрывая взор.

Тогда мне открылся замысел Бога:

Чтоб тебя любить я был рождён.

А ты мне призналась, что сердцем с другим,

Нашей связи разрезав нить.

Но ты ведь не знала, что люблю тебя так,

Что гото́в с другими делить.»

*Почерк, хоть немного и походит на стиль Амрита, но все же отличен от остального текста.*

***

М-да. Та ночь с Рэйтаном открыла для меня много нового — прежде всего обо мне самом. Я долго думал надо всем произошедшим. Очень. И вот к каким выводам смог прийти:       Во-первых, к Яшви ничего я не чувствовал. Все это было мимолетным капризом, детским желанием — если изволите. Мне хотелось перенять у нее умение радоваться жизни — величайший из всех даров Махадевы. Но судьба не всегда благосклонна даже к своим любимцам. Напрасно играть в барана, пытаясь снести ворота — только лоб расшибешь. Я никогда не стучался в закрытые двери. Если люди сами не открывают перед Вами свой дом — поверьте, они не достойны того, чтобы Вы в него вошли. Пройти мимо да отряхнуть пыль с ног; предпринимать какие-либо другие действия — только унижаться. Рядом с храмовой девадаси я провел достаточно времени, чтобы понять — та́к, как она — я не смогу никогда. Стало быть — делать рядом с ней мне больше нечего. За исключением, разве что, ритуалов. Как только я это понял — поспешил с ней порвать. Хорошо: Яшви — не глупая девка. Фразы «подготовь все к следующему разу» ей хватило, чтобы понять — ничем, кроме брахманских обязанностей, я с ней связанным быть не желаю. Расстроилась ли она? Не уверен, что не слукавлю, стараясь приподнять свою собственную значимость в своих же глазах, однако, мне показалось: да. Впрочем, какое до этого дело мне? Я лишь радовался, что тогда не рассказал ей, что пишу́ (да! Не писал, а именно пишу. Но об этом после). А она всегда может затанцевать свое горе. Служение Дэви — лучшее утешение. Мне ли не знать.       Во-вторых, Рэйтан был прав: я спутал со страстью желание самореализации. Как там это по Фрейду? Сублимация? Думаю, это что-то в оном роде — только наоборот. Вайш заносчивый и душный мудак — я и после всего, что было, мнения о нем не сменю. (Господи, как неприятно обо всем этом тут писать!) Однако, все было. Значит ли это, что его слова мне на са́мом деле хотелось услышать? Как говорил какой-то полководец: «раз хочется — завоюю». Смысла прятаться от своих желаний нет.              Это в-третьих. Я боялся не оставить себе мостов в виде «да и не хотел я этого вовсе». К счастью (чем бы оно на самом деле ни было) так дорогу не построить. Иногда перейти Рубикон — правильный выбор. К черту мосты. Глупо врать себе самому — с собой надо быть заодно. И хоть черепная коробка — та еще игрушка ракшасов со своими наслоениями «сознательного-бессознательного», отныне и впредь с собой я буду откровенен.              А в-четвертых (но это так, в порядке nota bene): думаю, что Вайш тоже хранит свои мрачные секреты (впрочем, какое дело мне?): мне показалось, что рукав мой тогда он специально надорвал — как делал я во дворе калигхата, чтобы укутать ласточку. Он хотел перенять чувства, так же как и я от Яшви. Еще и учил меня: «нЕ НадРываЙ Ей ДушУ!». Тьфу. Ублюдок. И раз уж речь и зашла о Лакшми: птичка почти полностью оклемалась, но летала по-прежнему плохо. Я вызвонил ветеринара из Гадвасу; заходил на днях — сказал, она поправится, но летать так же высоко и стремительно уже никогда не сможет. Можно, конечно, заново переломать крылья, чтобы срастить правильно. Но какой в этом прок? Моя подружка уже привыкла к дому, да и ко мне — ветеринар сказал: лучшее решение — оставить ее у себя и заботиться. Наверное, мне должно быть стыдно, но я даже рад был, что пташка от меня не упорхнет — привязался уже слишком. Она с моих рук есть начала! Ради такого зрелища и букашек-таракашек в ладошке подержать не жалко. Кстати. Скоро — совсем уже — ожидается приезд молодой госпожи Басу в Калькутту — об этом мне буквально вчера сообщил Вайш. Как будто бы ничего и не было между нами — аккуратно взял под локоть сразу после калигхора, закончившегося танцем крошки Лалит с ее новым супругом, отвел чуть поодаль, и сообщил. У меня было все. Всегда. Моя семья богата. До безобразия богата. Богата настолько, что в храмах на каждом углу стоят золотые статуи Дэви, стены калигхата расписаны лучшими художниками, шелковичных червей для одного из моего ритуального шервани собирали девственницы, а мой отец ебет своих малолетних потаскух (я вчера проснулся от надрывных стонов едва оформившегося голосочка в соседней спальне. Отвратительно) на простынях, вытканных из золотых нитей. Я никогда не нуждался в чем-либо, что можно было купить. Слава тоже была — и в предостаточных количествах. Дубеев в Бенгалии знает каждый. Были удовлетворены и мои — как это по Маслоу? — «духовные потребности»? В отличие от большей половины Земного шара, старающейся поделить между собой единого авраамстического бога, я прекрасно знал и — что не мало важно — видел то, во что верил, и кому молился. Не было у меня только двух вещей: матери — она умерла 15 лет назад, и жены — ей непременно должна была стать именно госпожа Басу. Я с пеленок знал, на ком предстоит мне жениться, а потому лгать, что приезд молодой особы был для меня вовсе неинтересен я не стану. Мне было любопытно — но не боле. Гораздо большее любопытство во мне вызывал Вайш. После нашего крайнего последнего времяпрепровождения он таки взял у меня черновики — какие-то не оформившиеся наброски шестнадцатой главы. Она не была готова, а бумаги лежали в столе, ожидая, когда их хозяин решиться выбросить свои бесталанные каракули — на свалке им и место. И все же Рэйтан просил. А я, обольщенный тем, что ему не все равно, не смел отказать — мне хотелось верить: я чего-то стою. Читать там было практически нечего — на́верно Вайш уже готов сказать, что думает. На этот раз не скрывая истинных мыслей. — Мисс Кхан прибудет уже в этом месяце. Извини, что так поздно — иначе было никак. У нее брат, магазин… и Индира тоже на ней. Я кивнул. — С нетерпением жду молодую Госпожу, — ответил я скорее из вежливости. — Боже, Кхан? Это Джотсана придумала? Отвратительно. Рэйтан улыбнулся. Мы стояли друг напротив друга. Никто не решался продолжить разговор, но оба понимали — он еще не окончен. — Тяжело смотреть на губы, которые не можешь поцеловать? — меня беспокоило то, с какой тщательностью Вайш избегал любых околичностей к случившемуся. Я решил намекнуть первым. Его лицо приобрело слегка удивленное выражение. — Разве не могу? — уголки его плутовских губ поплыли вверх. Однако, лишь мгновение — и он до невозможности посеръезнел. — Пожалуйста, шутки в сторону, Амрит. Ничего не было. Ты слышал? — … — Если ты собираешься открыть свой ротик за тем, чтобы выдавить из него «поматросил — и бросил?!», видит Бог, Амрит, я тебя ударю, — признаться, эти слова он буквально снял у меня с языка. Мне ничего не оставалось, кроме кивка в его сторону. — Я очень много работаю. Я взглянул в окаймленные синяками и мешками глаза Рэйтана. Не врет — он, и правда, много работал. — Знаешь, я тоже не… — я не успел договорить. Жестом руки Вайш указал: слова даются ему непросто; попросил молчать. — Я много работаю, не успел еще разобраться до конца с твоим почерком. У Вас — котов* — это типичная черта — чересчур экспрессивный почерк. Но пока, — он достал из-под полы что-то, — может, ты рад будешь прочесть это, — он протянул мне тетрадку. Я повертел ее в руках, принявшись перелистывать странички. — Это мой читательский дневник. Я не думал, что имею право давать критику на что-то столь живое и яркое, но, раз уж я знаю, ка́к для тебя это важно… Рэйтан вперил взгляд в пол. — Только не воспринимай все всеръез. Это лишь мои мысли, а, ты же знаешь… — У тебя их нет? Он промолчал, все так же глядя вниз. — Это неправда. У тебя есть свои мысли. Я за это могу поручиться. И чувства тоже есть. Я вижу. Теперь уже я обнял его. Без каких бы то ни было намеков. Просто объятия. И все же наши лица оказались непозволительно близко друг к другу. Еще бы мгновение, и… — Аааааааооооооооооох, ре-резкоо-а. Калигхор закончился; видно, отец снова с очередной своей малолетней потаскушкой добрался до кровати. — Нет, ну это уже ни в какие ворота! Весь дом же слышит, гости еще не разошлись. Стоило складывать с себя обязанности жреца, если тут он управляется даже резче храмовых ритуалов? Ладони непроизвольно сжались. — Амрит, постой! Яйца курицу не учат! — А самые крикливые петухи — первые на очереди в суп. — Амрит, остановись же! Не для твоих глаз это зрелище! Но я уже не слушал, решительно шагая к спальне отца. Рэйтан поспешил за мной. Он нагнал меня в коридоре — еще с десяток шагов и я бы что есть мочи барабанил в двери отцовской спальни. Но Рэйтан остановил меня, почти с силой прижав к стене. — Прошу, поверь, тебе не стоит этого видеть. Оставь это на совести Девдаса, — Вайш неловко покосился, выстроив домиком свои брови. — Пожалуйста. Признаться, мне бы хотелось твое́ внимание обратить на что-то более важное. Под натиском размеренного голоса я сдался, опустив руки вместе с попытками разобраться в происходящем. Рэйтан глядел на меня проникновенно и вдумчиво, а его хрусталики отражали в себе оттенки сожаления. Он словно хотел меня обнять, но боялся быть неверно истолкованным. И тогда я обнял его. Просто и даже в чем-то по-детски наивно: так же я обнимал щенка норвежской овчарки, которого мне мама подарила на именины. Я просто был благодарен за то, что он есть. «Он»: тогда, 22 года назад — щенок, а теперь вот Рэйтан. Вы не подумайте, не то что бы я сравнивал его с собакой. Я сравнивал его со своей собакой. Со своим первым другом, помощником, соратником и верной опорой. Для меня не было никого дороже Бондху (а именно так я назвал своего щеночка; в переводе с бенгальского — «друг»). Поэтому сравнение с ним, на самом деле, дорогого стоит. Не знаю, как этому шельмецу удается проворачивать подобное, но Вайш словно все понял, приобняв меня в ответ. С минуту мы простояли так. — Знаешь, я бы хотел, чтобы зрелищем для́ твоих глаз стало нечто совсем иное, — и он опять протянул мне ту самую тетрадку, которую я, впопыхах, всучил Рэйтану обратно. — Я не могу, это же личное. — О, а разве твои рукописи не «личное»? Знаешь, не беспокойся. Я не вижу причин, по которой ты не мог бы взять мою тетрадь. Разве только ты боишься узнать, что я на са́мом деле думаю. Но повторюсь, я не тот, кто вообще способен оценить подобное. Рэйтан знал: я не боюсь правды. Я хочу ее. Я протянул свою руку за тетрадью, Вайш сунул ее мне. И, всего на мгновение — даже меньше! — наши кисти соприкоснулись. И знаете что? Ни-че-го! Это всего лишь прикосновение. Незначительное такое, тонкое, мимолетное. Так часто бывает между знакомцами. Случайное прикосновение. Однако, учитывая все, что между нами случилось, с большой долей вероятности оно могло, нет, должно было значить гораздо, гораздо больше. Но не значило. За ним — и это прекрасно понимали мы оба — не стояло ничего. Просто случайность. Просто моя шоколадная кожа на контрасте с его почти что мертвенно-бледной. И все. И я был безгранично благодарен за это Вайшу. Прошлое прошло. Я прижал тетрадь к своей груди, неловко улыбнувшись. Мне было стыдно, ужасно стыдно за то, что еще некоторое время назад (я, кажется, об этом даже здесь писал где-то) я думал, что не доверяю Вайшу. Теперь он, должно быть, являлся одним из самых близких для меня людей. Я видел его без штанов несколько дней назад, но по-настоящему обнаженным он предстал передо мною лишь сейчас. А я перед ним. И все без пошлости, наигранности, какой-либо ходульности. И я бы отдал все, чтобы то мгновение никогда не кончалось. Однако, ничто не вечно под Луной. Забывшись верно, из комнат отцовской спальни тихой мышенькой выскочила полураздетая Лалит, шумно шелестя штанинами своего камзола. Лалит? — Лалит? — последнее слово, смешавшись с удивлением и осознанием произошедшего, вырвалось у меня из груди. Девушка покорно остановилась — не ожидала совсем, что в полупустых галереях она сможет на кого-либо наткнуться. Значит, мой отец оприходует не просто шлюшек или женушек своих друзей по шахматному клубу. Он ебет свою племянницу? Нет-нет-нет-нет! Не может этого быть! Но виноватый вид сестрицы, а также полные ужаса и сожаления глаза Вайша говорили об обратном. Ну и кто мой батюшка после этого? Педофил? Он же ее из роддома забирал! О Дэва! — Пожалуй, мы все понимаем необходимость объясниться, — сухо вымолвил Рэй.