Стрит

Квартира Рика, расположенная на третьем этаже старого кирпичного здания в пригороде, это всё, что к 50 годам он смог заиметь, отдав всю свою жизнь работе. Входная дверь, обитая ржавым металлом, скрипит при каждом движении, словно сама жалуется на долгие годы одиночества. За ней открывается небольшая прихожая, где на полу лежит потёртая ковровая дорожка «Welcome», вдоль неё стоят несколько пар изношенной обуви — ботинки и старые рабочие туфли. Кухня, хотя и простая, наполнена ароматами забытых блюд. На столе стоит старая микроволновка, а рядом — несколько пустых бутылок пива, оставшихся от бесплодных вечеров. Холодильник гудит, но внутри него лишь пара полуфабрикатов и остатки пиццы, забытые в углу. Стены кухни обвешаны фотографиями — редкие семейные снимки, но теперь они лишь напоминают о том, что было. Гостиная — сердце его квартиры. Небольшой диван с потёртой обивкой занимает центр комнаты. На нём валяются несколько подушек с разными принтами — от спортивных команд до абстрактных узоров. Перед диваном стоит низкий столик, на котором лежат недочитанные книги о финансовых махинациях и старые отчёты с неудачными делами. Телевизор, старый и плоский, занимает одну из стен и всегда включен на спортивном канале. На стенах висят рамки с фотографиями — в основном чёрно-белые снимки Рика с коллегами по работе и всего несколько семейных портретов. На одном из них он запечатлён с Карлом, в молодости, на фоне футбольного поля. Рик улыбается во все зубы. Тогда его команда одержала победу. Карл же выглядит скучающим. Ему совершенно не понравилось сидеть часы напролёт в компании целого стадиона незнакомых ему, кричащий и потных людей. В ванной комнате царит ощущение запущенности: старая душевая кабина с облупившейся эмалью и полка, заваленная недоиспользованными тюбиками геля для душа и бритвами. Здесь же лежит старая зубная щётка — напоминание о том, что даже простые рутинные вещи становятся трудными в одиночестве. На дне душевой пожелтевшие от налёта пятна. Рик ни за что в жизни не додумается, как это отмыть. Комната мужчины полна мелочей, которые рассказывают о его жизни: в углу стоит старая гитара, покрытая пылью; когда-то он мечтал научиться играть, чтобы развеселить себя и сына. Но теперь она просто занимает место. Небольшой шкаф с форменной одеждой — аккуратно сложенные рубашки и брюки. За их чистотой и аккуратностью мужчина тщательно следит. Рядом же, на полке, пара футболок, джинсов и кофт — редкая гражданская одежда. Под кроватью некоторые вещи Лори, сбежавшей жены. Карл ещё давно предлагал сдать всё в церковь, но Рик не смог, слепо надеясь, что однажды Лори вернётся. Так и хранит их под кроватью более 10 лет. Через стенку находится комната сына. Рик туда почти не заходит. Спальня парня даже в детстве была лишена жизни: беспорядка, хулиганства и погрома, что должны быть присущи всем маленьким мальчикам. Строгий минимализм, порядок. Всё на своих местах. У Карла до сих пор в шкафу есть ящик для «бесполезных подарков». Почти всё то, что Рик ему когда-то дарил. Сын прекрасно осознавал, что выкинуть этот «хлам» нельзя, а пользоваться им он ни за что не будет, вот и спрятал ото всех глаз — и своих, и посторонних. Там и спортивный костюм, и шарфы с футболками любимых команд Рика, и другая мелочь, которая, по мнению его отца, непременно должна была понравиться сыну. И весь этот ящик был сплошным доказательством того, что сына Рик совершенно не знал. И каждый раз, проходя мимо навсегда запертой двери, мужчина борется с желанием открыть её и посмотреть, что там внутри. Рик надеется ощутить присутствие Карла, вот только комната его всегда была мертвой. Она не давала мальчику характеристики. Ни тебе постеров на стене, ни каких-то мелочей на столе. Даже все книги и диски были строго спрятаны в закрытых шкафчиках. Карл терпеть не мог держать что-либо так на виду. Всё должно быть убрано и заперто. Через неделю после ссоры с сыном Рик всё же заглянул в его спальню и ощутил себя, будто попал в номер отеля. Так пусто, серо и чисто. С тех пор мужчина не рискует. Боится, что создастся впечатление, будто сына у него и вовсе никогда не было. Вечера Рика проходят в тишине — он садится на диван с бутылкой пива и включает телевизор. В этих мгновениях он пытается забыть о своих неудачах на работе и разрушенных отношениях. Погружаясь в мир экранных новостей и сериалов, он ищет утешение в том, что его жизнь всё ещё продолжается, даже если она наполнена одиночеством и сплошными сожалениями. Этот вечер не был исключением. Рик не знал, какой сегодня день недели. Выходные были для него бесполезными, больше радости было провести их на работе. Неоплачиваемые сверхурочные, которые преимущественно не дают Граймсу ничего. Рик сидит на своём потёртом диване, облокотившись на подушку, которая уже давно потеряла форму. В руках у него бутылка пива — прохладная, с каплями конденсата, которые медленно стекают по стеклу. Он открывает её с характерным звуком, который звучит как маленькое освобождение от повседневной рутины. Телевизор мерцает, освещая его лицо тусклым синим светом. На экране идут новости — репортаж о каком-то преступлении в городе. Рик краем уха слышал от убойного отдела, что у них уже несколько истерзанных жертв, но в подробности не погружался. Не его юрисдикция. Лениво переключил на спортивный канал, но его мысли блуждают далеко от экрана. Он не может сосредоточиться на том, что говорит ведущий; вместо этого он погружён в свои размышления о том, что жизнь пошла не так, как планировалось. Так обычно и заканчивался день. И засыпал Рик, жалея себя, со сплошными вопросами без ответов. Скоро Граймс начинает переключать каналы, надеясь найти что-то более увлекательное. На одном из них идёт старый фильм, который он когда-то любил. Рик вспоминает, как смотрел его с женой — они смеялись над шутками и обсуждали героев. Теперь же он смотрит в экран с пустым выражением лица, осознавая, что эти воспоминания приносят больше боли, чем радости. Он делает глоток пива, чувствуя горечь на языке. Внутри него крутится смесь ностальгии и сожаления. Время от времени он поглядывает на часы, но они движутся слишком медленно. В комнате стоит тишина, лишь из телевизора доносятся голоса людей, говорящих о том, что происходит в мире, который кажется ему чужим. На столике рядом лежат несколько недочитанных книг и пустые банки из-под пива. Рик поднимает одну из книг и открывает на случайной странице, но слова сливаются в бессмысленный поток. Он закрывает её и снова отвлекается на экран. В какой-то момент он понимает, что не хочет оставаться здесь в одиночестве. Он достаёт телефон и смотрит на него, но не решается набрать номер сына. Вместо этого он снова берёт бутылку и делает ещё один глоток, надеясь, что алкоголь немного притупит его мысли и сделает вечер менее тяжелым. Свет телевизора продолжает мигать в темноте комнаты, как символ его одиночества. Рик понимает, что этот вечер станет одним из многих — просто ещё один день в бесконечном цикле ожидания и размышлений о том, что могло бы быть. Он не заметил, как заснул. Рик открывает глаза от того, что спина затекла, а шея болела. В последнее время его всё чаще и чаще беспокоил позвоночник. Надо было обратиться к врачу, но мужчина знал, что не будет соблюдать назначенные врачом препараты, лекарства и упражнения. Ему никогда не хватало на это силы воли и выдержки. Раньше за его здоровьем столь заботливо следила Лори. Она готовила, старательно прибиралась дома и так преданно ждала мужа с работы, чтобы помочь снять ему куртку и пиджак, накрыть на стол, накормить горячим свежим ужином и молча сидеть напротив, просто любуясь им. Она никогда его не расспрашивала о работе, знала, что муж не любит говорить о делах дома, а ещё Лори знала, что Рик уставал. У него не было сил ни говорить, ни слушать. И Лори молчала. Всё молчала и молчала, а Рик и не замечал этого. Не замечал и пропавшей с годами улыбки на её лице, и того, что еда была уже не свежей, а вчерашней, как и не замечал лёгкого беспорядка вместо идеальной чистоты. Рик не замечал ни её новой причёски, ни маникюра. А потом нашёлся тот, кто замечает, кто слушает, кто разговаривает и благодарит за все хлопоты. Рик перестал за всё это благодарить её после брака, слепо считая, что она никуда отныне не денется. После рождения Карла — уж тем более. А сейчас, с течением лет, он жалел о том, что не говорил о том, как её любит каждый день. Три коротких слова, которые способны вызвать улыбку на лице. Рик жалел, что перестал хвалить её еду, а ланч с собой воспринимал как должное. Ему ничего не стоило во время обеда выделить всего две минуты, чтобы позвонить и поблагодарить, сказать, как он её ценит. Жалел, что считал воспитание ребёнка отдыхом. Лишь после ухода жены Рик понял, что приносить деньги в семью мало для того, чтобы твой ребёнок тебя слушался, любил и уважал. Внезапно Граймс столкнулся с мыслью, что Карл для него совершенно чужой. Оказывается, мало раз в месяц спрашивать у сына, как у того дела, чтобы найти с ним контакт. Тогда Рик понял, что Лори была отличной матерью. Она никогда не жаловалась на Карла, умела найти с ним общий язык. Видимо, быть хорошей женой и матерью ей со временем надоело. Женщина устала откладывать свои потребности на третий план и, наконец, решила жить полной жизнью. И сейчас, болезненно разминая шею, Рик вспоминал, как её ласковые руки мяли ему плечи. Ему не хватало её любви и заботы после развода, вероятно, точно также, как ей не хватало всего тоже, но уже от мужа и в браке. Телевизор всё ещё работал. Шла какая-то дурацкая программа про экстрасенсов. В это Рик не верил. Считал ерундой и обманом. А Лори верила. Надо было перебраться в кровать. От выпитого пива плохо. Голова начала побаливать. Завтра, уже сегодня, судя по кухонным часам, будет совсем плохо. Выкинуть пустые бутылки Рик решил утром. Вместо работы в выходной устроит, ради разнообразия, уборку. Впустит свежий воздух в квартиру, протрёт пыль, пропылесосит паутину. Мужчина встал. Спина болезненно захрустела. Рик закостенел совсем. Он взял телефон, когда заметил сообщения от Карла. Два часа назад прислал, а Граймс и не слышал. Внутри всё упало, когда он прочёл: «Я знаю, что ты сделал. Надо поговорить. Завтра у тебя в 12 часов дня». Коротко, лаконично. Карл специально не пишет о том, что именно Рик сделал, но мужчина безошибочно понимает, что речь идёт о прослушке. Давно бы Карлу пора было её заметить. С того вечера, как мужчина подбросил сыну устройство, всё ждал и ждал, когда тот позвонит ему и начнёт на него кричать, хоть и «кричать» совершенно было не в его стиле. А вот отправить такое сообщение, чтобы ему, Рику, стало совестно, вполне-вполне. — Дьявол, — ругается мужчина. Неизбежность встречи глупо было бояться и отрицать. Глубоко внутри Рик и сам надеялся на неё. Он надеялся, что сможет восстановить хотя бы те отношения с сыном, которые были до их ссоры, до того, как Карл ушёл из дома, хлопнув дверью. Вот только сейчас Рик, осознавая причину этих внезапных сообщений от Карла, сомневался, что разговор приведёт хоть к чему-то позитивному.

***

Время без пятнадцати минут, и Рик в пятый раз осматривает квартиру. С самого утра он всё намывал и вытирал, выкидывал пивные бутылки и мусор в целом. Карл терпеть не мог вони. Приготовил лазанью. Вернее, разогрел в духовке готовую, купленную в супермаркете. Карл определённо не оценит. Лишь ради приличия поковыряет её вилкой. Рик это знал, но готовить всё равно ничего домашнего так и не научился. Так и не научился за годы жизни в разводе. Вероятно, следовало заказать доставку, но бюджет полицейского без премий на такое не рассчитывал. Рик мог найти ещё по меньшей мере 5 причин магазинной лазаньи в духовке, которая начала подозрительно-странно пахнуть. Наконец, в дверь постучали, и Рик, почти выбегая в коридор, нервозно смотрит на себя в зеркало. Выбрит, волосы уложены, джинсы чистые, футболка выглаженная. Сначала мужчина порывался надеть рубашку, но быстро передумал, считая, что будет выглядеть донельзя нелепо. Остаётся только галстук и лакированные туфли для пущей несуразности. Он ругает себя за внутреннюю тревогу, тем временем в дверь опять стучат, и Рик наконец открывает. Карл не тушуется. Фурией влетает в квартиру и смотрит тяжёлым взглядом. Осуждает. Рик даже неловко переминается с ноги на ногу, будто это он без приглашения наведался в квартиру сына, а не наоборот. В конце концов, предупреждать о визите в ночи — верх некультурности. Но об этом мужчина старается не думать. Всё же он первый, кто нарушил какую-либо этику. Так они и стоят. Молчат. И ни капли понимания друг друга. Будто совершенно чужие друг другу. Вдруг, он замечает на бедре сына кобуру с пистолетом. Едва сдерживается, чтобы откровенно не скривить лицо. — С разрешением? — Нет, — Карл и не думает объясняться. Рику приходится лишь смириться и стараться не думать, что его сын, с его человеколюбием, может натворить с помощью огнестрельного оружия. — Проходи на кухню. Лазанья почти готова, — приглашает Рик и протягивает руку, чтобы взять дублёнку сына, от которого веет каким-то могильным холодом. И это ощущение не из-за неловкости, не из-за того, что Карл пришёл с улицы. Этот холод от парня исходил всегда, ещё с самого детства, отчего оставаться с ним наедине было невозможно. Могильный холод, будто перед Риком стоит не человек, а труп. Никакого тепла. На щеках Карла нет даже румянца. Глаза голубые, светлые, словно у мертвеца. Карл не упирается и не противится. Распахивает молнию, отдаёт отцу и безошибочно проходит на кухню. Он вырос в этой квартире. Знал все комнаты, что где стоит. За последний год, что он тут не живёт, ничего толком и не изменилось. Он знает, что отец скорее всего готовился к его приходу. Наверняка и прибрался, вот только этого парень не замечает. Он пришёл сюда не для этого. И всё же слышит запах лазаньи, которая, видимо, начала подгорать, и Карл выключил духовку. Сел за стол. Спина прямая, волосы отросли, обрамляя его бледное лицо, что контрастирует с одеждой. Рик видит эту холодную отстранённость, видит на нём дорогую чёрную рубашку, что идеально чистая, выглажена, сидит, будто сшита под заказ, брюки с прямым кроем, стрелками. На его бледных руках дорогие украшения. Ремень из натуральной кожи, с пряжкой «Луи Виттон». Ниган определённо его балует, и от одной этой мысли Рику становится невыносимо от самого себя, что он начинает злиться на сына и Моргана. На всех. И он понимает, что эту глупо. Глупо злиться из-за достатка своего собственного ребёнка, и вероятно, его счастья. — Хорошо выглядишь. Рик не знает, с чего начать разговор, а Карл молчит специально, пытаясь вытащить из отца всю его вину. Давит своим ледяным взглядом, от которого мужчине всегда было не по себе. И как только Лори справлялась, оставаясь с таким ребёнком, а потом и с подростком наедине? — Мне повезло, что за твою подставу Ниган не стал меня убивать. Смотрит голубыми глазами прямо в душу, и Рика будто бы водой окатило. Он стоит как вкопанный, не находя слов, и будто бы не понимая, что Карл только что ему сказал. А затем тяжело опускается на стул напротив. Ножки противно скрипят. Старые, уже не выдерживают. — Чего? — Рик тупо хлопает глазами, чувствуя, как его начинает мутить. И точно не из-за выпитого накануне пива. — Ты подбросил мне прослушку, даже не подумав о том, что со мной могут сделать, когда это выяснится. Или же подумал и специально подставил под удар? Меня могли убить, а ты тут сидишь, как ни в чём не бывало, и разогреваешь лазанью! — Карл не кричал, но голос повысил, и Рик видит, как крылья его носа раздуваются в едва заметном гневе. Сдержан, как всегда, и от этого мурашки по спине. Такие люди вызывают в мужчине подозрения. Кто знает, в какой момент чаша их терпения перельётся и те совершат какую-нибудь глупость, последствия которой потом будут рассматривать и анализировать криминалисты. Вот только гнев Карла оправдан. Рик издаёт протяжный стон и закрывает лицо руками. В своей собственной злобе на сына и Нигана он допустил оплошность, которая могла бы стоить Карлу жизнь. «Идиот!». — Он тебе угрожал? Сделал что-то с тобой? — отнимает от лица руки, вскакивает по какой-то безумной инерции, будто не может сидеть. Стоит над сыном, почти нависает над ним, пытается прочитать, что написано у того на лице. Пытается увидеть следы побоев, уловить в мимике Карла намёк на боль. На его лице ничего, даже синяки под глазами от вечной бессонницы пропали, запястья его закрыты рубашкой, и Рик живо представляет, как всё его тело пестрит синяками и ссадинами, а может даже и порезами. Карл читает всё это в глазах отца, хмыкает и откидывается на спинку стула. — Ничего он не сделал. Покричали немного, поговорили и разобрались, — смилостивился Карл, решая, что мучить отца — слишком низко для него. Рик кашлянул и выпрямился. Плечи его опустились. — Разочарован? — парень складывает руки на груди и вскидывает бровь. Испытывает. — Карл, не надо так! — у Рика внутри всё кипит. Вина на самого себя начинает трансформироваться в раздражение на сына. Он складывает руки на груди и чувствует испарину на собственном лбу. Утирает её рукой. Теперь Карл начинает закипать. Удержаться от того, чтобы прямо сейчас вылететь из квартиры Рика, крайне сложно, почти невозможно, и он в импульсе вскакивает, хватается длинными пальцами за край стола и сжимает так, что кажется, будто дерево сейчас треснет. Оба стоят друг напротив друга. Смотрят с отторжением, ненавистью, раздражением и какой-то внутренней болью. И всё же они намного больше похожи, чем думают. Карл подходит к окну и открывает его, впуская в душную, как ему кажется, квартиру морозную свежесть. Доносятся звуки города. Улица оживлена движением, и Карл выглядывает, смотрит, как чуть не произошла авария, отчего противный автомобильный сигнал разрезает всю суету, привлекая всеобщее внимание к проблеме двоих, что через мгновение разъехались навсегда. Они с отцом точно такие же упрямые и упёртые, как те два водителя. Покричат, посигналят, всех взбаламутят и разойдутся. Карл развернулся к отцу лицом, облокотился спиной о подоконник, сложил руки на груди. Истинный сын своего отца. — После ухода мамы мы с тобой должны были стать единственными родными друг другу людьми, так почему так вышло, что для меня сейчас единственным дорогим и родным человеком стал Ниган? Рик так и стоял у стола, сжимал кулаки так сильно, что побелели костяшки. Его глаза метались от Карла к стене, как будто он искал ответ на вопрос, который сам себе задавал много раз. В его голосе звучала смесь недоумения и отчаяния: — Вот именно. Почему, Карл? — Он рядом. Его не надо просить о помощи и поддержке, он сам видит, когда я в этом нуждаюсь. Он рядом, в отличие от тебя. Ты просто пропал из моей жизни, когда я больше всего в тебе нуждался. А теперь, когда у меня всё налаживается, ты мешаешь, — говорил с жаром, каждое слово вырывая из сердца. Хотелось побольнее уколоть отца. Все детские обиды вмиг начали всплывать наружу. Рик отступил назад, как будто слова сына ударили его в грудь. Он закрыл глаза на мгновение, пытаясь собраться с мыслями. — Что я могу сделать, чтобы всё исправить? — его голос стал тише, полон смирения и какой-то боли, будто наконец пришло осознание всех совершённых им ошибок. — Быть рядом, когда я в этом нуждаюсь, и не лезть в мою личную жизнь. Рецепт очень прост. Гораздо проще замороженной покупной лазаньи, — губы Карла смыкаются в тонкую линию. — Так что ты услышал? Как долго микрофон работал? С нашей последней встречи? Тогда ты его мне подкинул, в надежде узнать всё о Нигане, чтобы его посадить? Карл пришел сюда за этим. Только это ему и надо было узнать, но стоило только Рику открыть дверь, стоило только посмотреть в лицо отца, как внутри Карла все смешалось. Злость, обида, раздражение. Все превратилось в один снежный ком, который мчится на него с такой скоростью, что вот-вот да раздавит насмерть. После ухода матери он остался совсем один. Карл помнил пустые ночи в пустой квартире, когда его отец брал дополнительные смены, лишь бы не появляться дома. Первое время Карл списывал это на стресс, на расстройство из-за ухода мамы, но шли недели и месяца, а Рик с каждый днём отстранялся всё больше, и Карл окончательно потерял надежду. Нет смысла стучаться в запертые двери. И, возможно, сейчас он выводил отца на тот самый разговор, который должен был случиться с ним ещё много-много лет назад. — Да, — Рик отвечал коротко, не хотел вдаваться в подробности. Потом вообще отвернулся к духовке, принялся вытаскивать лазанью. Схватился за противень и обжёгся, едва всё не уронил. Зашипел от боли, прижимая руку к груди и морщась в лице. Карл чертыхнулся. Под локоть, как калеку, отвёл его к раковине, включил холодную воду и сунул руку отца под кран. Подобную помощь ни один медик не оценит. Помимо ожога так можно получить и переохлаждение. Нужна специальная мазь, но Карл знает, что дома в аптечки её точно нет. Сойдёт и «народная» помощь. И что-то щёлкнуло у него в груди, глядя на отца, глубоко несчастного и одинокого, что, впрочем, сам в своём одиночестве и несчастье и виноват. — Ты же понимаешь, что эту запись нельзя было бы использовать в суде? Не мне тебе рассказывать об определённом порядке правил, при котором использованную аудиозапись можно применить как улику. Ты полицейский и должен это знать. Причитал Карл, занимаясь чуть подгоревшей лазаньей, что не сравнится даже по запаху с той, что готовил ему Ниган. — Я знаю, но я хотел понять, в каком направлении мне надо двигаться. К нему не подобраться. Я одержим им. И из-за него моя семья разрушилась. Я слишком погряз в слепой охоте за ним, отчего и забыл про тебя и Лори. Рик выключил воду, обмотал руку в кухонное полотенце и тяжко упал на стул, пока Карл ставил на стол тарелки, приборы и копошился в шкафчиках в поисках, видимо, чая. Карл помнил, как ушла мама. Он просто однажды вернулся в пустой дом. Лори забрала минимум вещей и оставила записку: «я не вернусь». Не было «люблю вас» или «я сожалею». Просто три слова «я не вернусь». И Карл не плакал. Но видел, как отец в тот вечер заперся в спальне и не выходил, как бы Карл его ни звал. А на утро, когда он проснулся в школу, Рика уже не было. Так и стали проходить их дни. Юноша уходил на учёбу, когда отца уже не было дома, а ложился спать, когда тот ещё не приходил. — Так как много ты слышал? — наконец, листовой завар оказался в его руках. Парень не смотрел на отца, но отчётливо ощущал затылком его взгляд. — Не очень. Я практически сразу его выключил, потому что не мог слушать всё то, что у вас было. И Карл мог поклясться, что тот закатил глаза в отвращении, и лёгкая улыбка коснулась губ парня. — Мы с Ниганом взрослые люди. Неужто ты думал, что мы будем играть в Дурака? Хотя, зная Нигана, тогда уж в Дурака на раздевание. Рик смотрел, как сын засыпает заварку в чайник, и невольно вспомнил привычку Лори три раза постучать по крышке железной банки прежде, чем приготовить чай. У неё было много таких ритуалов. Ровно два стука в дверь. Кивнуть самой себе прежде, чем зайти в помещение. Почему-то раньше на это он не обращал внимание, а сейчас память предательским образом выбрасывает ему все эти воспоминания. — Прошу тебя, — усмехаясь, просит Рик. — Ты к нему переехал? — Да. Наконец, Карл перестал мельтешить, уселся за стол, поставил чайник, но к еде притрагиваться не спешил. — И до сих пор с ним живёшь? — Да. Мне у него нравится. — Я правда рад. Граймс-младший неверяще уставился на отца. В искренность сказанных слов он ни за что не поверит, но мысленно ставит плюсик в карму Рика за попытку. — Так что и сколько ты слышал? — возвращает он диалог в нужное русло. — Вы говорили о встрече с партнёрами Нигана в казино, чтобы обсудить товар. — Тогда почему встреча прошла успешно? Я думал, должны завалиться копы, как это обычно показывают в кино и сериалах. Или было что-то ещё, о чём я не знаю? И Рик смеётся. Устало и болезненно. Все снятые кино-картины определённо сеют ложное восприятие о работе полицейских. Об этом, когда Рик поступал на учёбу и работу, его никто не предупреждал, а зря. — Нет, ничего больше не было. — Почему? — Карл вновь откидывается на жалобно скрипящую спинку стула, вновь складывает руки на груди и подозрительно смотрит. Не верит. Рик и сам бы не поверил. — Потому что, если бы мы ту встречу накрыли, ты был бы как минимум соучастником. А ты мой сын и я тебя люблю, и не могу допустить, чтобы ты попал в тюрьму из-за Нигана и меня, из-за наших с ним баталий. Так что… Я долго боролся с желанием прижать Нигана в момент заключения сделки, но в конце концов не смог этого сделать, зная, что ты пострадаешь. Карл, я много налажал. Сейчас я понимаю, что тогда, год назад, я должен был тебя поддержать. Та история с лишением лицензии — твой траур и твоя поломанная жизнь, а не моя. Моя жизнь сломалась давно, и вместо того, чтобы обсудить уход Лори, твоей мамы, я отдалился от тебя, не зная, как с тобой общаться. Ты всегда отличался от других детей и… не знаю. Я проебался как муж, как отец и как полицейский. Он подался вперёд, отперевшись локтем о стол, виновато смотрел на своего ребёнка, и тяжёлый взгляд Карла как будто бы даже смягчился. Рик хотел себя ударить. Он так давно не говорил сыну, что любит его, вероятно, с его шестилетнего возраста. И стоило только Карлу услышать эти простые три слова, как взгляд его, ледянее айсберга, начал оттаивать. — Пока наша жизнь не кончена, думаю, мы можем попробовать что-то да наверстать, — голос затих. Карл опустил голову, закрывая глаза волосами, и Рик увидел в нём ребенка, что недополучил отцовской любви, ребёнка, которого бросили мать и отец, и который остался в самые сложные свои времена один. — Ты ведь не записываешь этот наш разговор? — Нет, — тихо смеётся Рик, наконец разливая чай в чашки. Давно они не сидели так по-семейному. Если честно, то, вспоминая, приходит осознание, что никогда. — Ниган точно тебя не тронул? В этом вопросе Карл слышит обещание, что отец пристрелит Моргана прям из табельного, в случае чего. — Все хорошо. Он был резок на слово, но это не имеет значения, — качает он головой, сделав глоток. Чай старый, невкусный. Сахар здесь не поможет, но Карл всё равно продолжил пить, так и игнорируя лазанью. — Почему? Рик смотрит на сына в упор. — Потому что я люблю его. И это всё пошло не по плану. Всё. Абсолютно. Но что есть, то есть, — пожимает тот плечами, будто говорит не о любви, а о банальном завтраке, хотя для самого Карла это чувство абсолютно новое. — Он об этом знает? — Рик напрягается, и Карл это чувствует. Мужчина не хочет слышать ни о каких чувствах своего сына к бандиту, но всё равно спрашивает, а тот рассказывает. — Нет. — Почему? — У нас есть с ним договорённость, и я не собираюсь её нарушать. Ему сейчас не до этих проблем. Над ним висит серьёзная угроза, и я не хочу, чтобы он ещё думал о наших взаимоотношениях. У нас всё хорошо. Он рядом, я рядом, и мы вместе. И это всё, что мне пока требуется. Он внимательный, заботливый. Ниган держит слово. Если он его дал, то обязательно сдержит. Он ставит меня выше остальных дел. Если что-то пообещал, то выполнит, чего бы это ему ни стоило. За него можно держаться и знать, что ты не потонешь. Да, сейчас есть проблемы, но проблемы есть всегда и со всеми. И если я люблю его с этими проблемами, то люблю и без них. Впервые за свою жизнь я полюбил кого-то по-настоящему, — это признание отцу было таким же открытием и для самого Карла. Он никогда не испытывал ни к кому привязанности, не то что любви. Чувства к родителям иные. Их парень даже рассматривать не хотел. Он сейчас говорил о том, про что снимают фильмы, пишут книги и ставят спектакли. То, что заставляет людей жить. И отчего-то Ниган, с его ужасной манерой речи, дебильными шутками, приставучестью, проблемами и опасной деятельностью будоражит сердце патологоанатома, заставляя биться, гонять кровь. Это совершенно новое и непонятное чувство не пугает, а радует, помогает дышать, а не задыхаться в этом городе. — Был Рон, но это не то. Скорее необходимость, так как уже пора. У всех были отношения, все ровесники с кем-то встречались, и мне тоже было нужно, чтобы хоть так не выделяться из толпы. Но с Роном было иначе, — на Рона Карлу всегда было плевать. Они были вместе, пока обоих всё устраивало. Когда бывший парень начал ставить свои условия и пытаться манипулировать, Карл вычеркнул его из своей жизни, как вырезать аппендицит. Легко, быстро и с минимальными последствиями. Никаких сожалений или обид. Жаль было лишь потраченного времени. — И я рад, что с Ниганом получается так, как получается. А вот с Ниганом определённо было иначе. И Карл понимал, что так же легко его вычеркнуть из своей жизни он бы ни за что не смог. Останется ноющий и кровоточащий шрам, который наверняка загноится. — Ты его не любишь, ненавидишь, — продолжил Карл своё откровение, — и я это знаю, но тебе надо принять решение: либо ты его принимаешь, либо ты его отпускаешь, либо продолжаешь с ним грызться, теряя меня. Возможно, это несправедливый выбор, возможно, он нечестный по отношению к тебе, но справедливый для меня. Ты мой отец, но тебя никогда не было рядом. Работа для тебя всегда была и есть на первом месте. И мама ушла из-за этого. Она терпела очень и очень долго, слишком долго. Вот только у Шона была такая же работа, как и у тебя, но он время для неё находил. А ты нет. Ты так гнался за мечтой посадить Нигана, что лишился семьи, поэтому теперь я ставлю перед тобой именно такой выбор на правах ребёнка, брошенного своим отцом. Долгий монолог, к которому ни Карл, ни Рик не готовились. И Рик прилежно выслушал, не перебивая, лишь кивал время от времени, с трудом укладывая всё сказанное в голове. Где-то внутри он к такому повороту был готов, но принять — дело совершенно иное, тяжёлое. В лице сына он видит полный штиль. Спокойствие. Ни капли тревоги, нервозности или переживаний. Мук совести тоже нет. Рик Граймс гонялся за Ниганом Морганом с того года, как тот прибыл в Атланту. Для Рика тогда он был очередным недалёким быдлом, который решил, что столица штата Джорджия встретит его с распростёртыми объятиями, вот только тогда Рик ошибся как никогда. Ниган ослеплял улыбкой, бесил своей манерой речи и раздражал одним своим существованием. А спустя года стал настоящей занозой со своим казино, к которому никак нельзя подлезть. А теперь Карл говорит о том, что он должен всё забыть, оставить Нигана и жить другим. Рик скрипел зубами. Сжал челюсти так, что желваки заходили. Ниган — та цель, благодаря которой Рик ещё не сошел с ума и не спился. Из-за этой гонки он потерял жену и сына, самые счастливые и молодые года своей жизни, и теперь все свои жертвы он должен был отбросить ради… Карла. А Карл так и смотрит в самые глаза, гипнотизирует, пытается читать мысли и у него получается. Не надо быть экстрасенсом, чтобы видеть, о чём Рик думает. Всё его тело напряжено, сосредоточено. Ему тяжело, очень тяжело. Он не готов отказаться от своего Моби Дика. — Ясно, — в голосе Карла сквозит разочарование вперемешку с раздражением. Он кивает, мол, я всё понимаю. И он понимал, вот только принять оказалось намного сложнее. Сын своего отца. — Твоя работа, да? Рик молчит, но молчание это громче любых слов. Карл встаёт. Прямая спина и гордо поднятый подбородок. Вытянулся, как струна. Хочет сказать что-то ещё, но не говорит, стремительно разворачивается и идёт в коридор за дублёнкой. Оставаться здесь не имеет смысла. Рик не спешит за ним. Не хочет даже провожать. Ему будто бы прострелили сердце. Но всё же встаёт. Застаёт сына в гостиной, где тот смотрит на их фотографию на футбольном матче в гостиной. — Я помню тот день. Ты с трудом достал билеты на эту игру. Я не хотел идти, но мама попросила меня, чтобы тебя не расстраивать. У меня в тот день должна была быть научная выставка. Я два месяца готовил проект. А за неделю пригласил вас с мамой. Она помнила, а ты забыл. Но я пошёл на ту игру с тобой, потому что ты так этого ждал. Был так возбуждён… А я пропустил выставку, получил выговор с занесением в личное дело и двойку. А ещё понял, что ты совершенно не слушаешь то, что я тебе говорю. Мама просила на тебя не обижаться. Говорила, что у тебя сложная работа. Просила быть терпеливее и понимающее. Но когда я позвал тебя в музей человеческого организма ты отказался. У тебя был выходной, и я подумал, что мы могли бы сходить вместе. Я был на том матче, а ты мог бы сходить в музей со мной. Чтобы было честно. Но по телевизору шёл повтор той игры, и ты хотел её посмотреть, хотя видел всё своими глазами. А в музей я пошёл с мамой. Это я к чему, — Карл отходит от фотографии, надевая дублёнку. В голубых, как небо, глазах, пропала тоска и боль, что Рик мог разглядеть всего 10 минут назад. Остался лишь холод. Тот самый мертвецкий холод, от которого по спине бегут мурашки. — Ты строишь из себя несчастного человека, который пытался быть хорошим мужем и отцом, вот только ты для этого ничего не сделал. Не сделал тогда, и не делаешь сейчас. Так почему же я должен быть хорошим сыном? Карл сунул руки в карманы, тщательно там шаря. — Там нет прослушки, — едва слышимо сказал Рик, желая вытолкать сына за дверь за всю ту правду, что он ему только что сказал, правду, в которой мужчина не мог признаться самому себе. — То было всего один раз, и я практически сразу её отключил. По правде говоря, я думал, что ты быстрее её обнаружишь… Рик пытается переложить свою вину на него, и Карл вопросительно вскидывает аккуратно очерченную бровь. Объяснять отцу, что привычку пихать руки в карманы он не имеет из-за того, что карманы после таких экзекуций начинают оттопыриваться и вещь теряет свою эстетическую привлекательность, он не стал. Объясняться тоже. Говорить с отцом вообще больше не хотелось. Он не попрощался. Не обмолвился и словом, лишь молча вышел, понимая, что этот диалог был обречён на провал. Этот разговор нужен был Нигану, а не Карлу. И не успел Морган выйти из машины, чтобы открыть Карлу дверь, как тот, стоило только ему выйти из серого здания с серыми людьми внутри, юркнул в салон, едва с силой не хлопнув дверью. Хотелось бить и стучать железом до вмятин, до писка сирен и, вероятно, до крика Нигана, что вынужден смотреть, как его машину ломают. Хотелось яростно дёргать ручкой и лупить руками по приборной панели, но вместо этого Карл молча сел, ничем не отличаясь от каменной ледяной статуи. Они молчали долго. Ниган видел, что Карлу это необходимо. В его глазах более была не тихая морская гладь, а бушующий океан, волны которого способны перевернуть любой корабль, что осмелится выйти в такую непогоду. — Он прослушивал нас максимум сутки. Потом выключил устройство. Ничего из того, что он услышал, он не применит. Не волнуйся. — Какое, блять, благородство, — закатил Морган глаза, пристёгивая ремень и собираясь выдвигаться. Он успел задремать, пока ждал Карла, и сейчас свято обещал себе лечь пораньше, определённо зная, что этого не получится, как не получается никогда. — С чего такая щедрость? — Он не хочет, чтобы я пострадал. — Ахаха! Реально?! — воскликнул Ниган, не сдерживая своего раскатистого смеха. По взгляду на Карла понял, что это действительно правда. — Ебануться! Знаешь, Рик хуйло ещё то, но, похоже, что он всё же любит тебя, а? Граймс молчал. Говорить не хотел, а Ниган и не настаивал на ответе. Он узнал, что ему нужно, и готов отстать от Рика Граймса. Но на время, пока тот сам не выкинет очередную пакость. Карл чувствовал себя выжатым, пережёванным мусоровозом. Встреча с отцом отняла у него все силы и воспринимать какую-либо информацию тот не мог, как бы ни пытался сосредоточиться на словах Нигана о трупе с картой «десятка червей». Хотелось завалиться в кровать, занавесить окна и молча смотреть в пустоту. Паршивое настроение и Карлу было мерзко от самого себя за эту слабость. Он не имел привязанности к людям как таковым. Вполне легко переживал расставания, не расстраиваясь, когда люди, что были рядом, уходят. Вот только с родителями всё иначе. Когда ушла мама — мир перевернулся поразительным образом. Всё оставалось на своих местах. Не случилось конца света. Не рухнули мосты, и вода не запылала огнём. Все вокруг продолжали жить и, кажется, даже наслаждаться. Учёба, работа, дом, кафе и рестораны. Карл ходил в школу, смотрел по сторонам и не понимал, почему его мир рухнул, а у других нет. Даже мир отца. Всё те же работа и дом. Немного грусти, и снова работа. А Карл уходил из пустой квартиру, и возвращался в ещё более опустевшую и одинокую, не понимая, почему ещё не случился конец света, если для него мир сломался. Окончательно и бесповоротно. — Когда мама ушла, она какое-то время писала письма и даже слала подарки на дни рождения. Без обратного адреса. Чтобы я не смог её найти. Вероятно, для неё тоже я был чужой и пугал так же, как и отца. Потом подарки прекратились. Лишь редкие письма. И вновь без обратного адреса. А потом и писем больше не было. А каждый раз, разворачивая конверт от неё, я гадал, а с чего она вообще взяла, что я жив? А если бы я умер, она так и продолжила бы присылать мне письма? На моё 18-летие, например? Карл начал разговор после 20 минут тишины, прерывая Нигана. Вот только, о чём говорил Морган, Граймс не слушал и не вникал. — Она была хорошей мамой. Как будто по книжке. Но только сейчас я понимаю, что всё то было наигранностью. Она заставляла себя такой быть, потому что так надо. Надо ждать и встречать мужа-полицейского. Надо достойно воспитывать ребёнка. Надо содержать дом. Она всегда улыбалась, но не глазами. Глаза всегда были печальные… Мне кажется у неё была затяжная и запущенная депрессия, а с Шоном, лучшим другом отца, она наконец почувствовала себя не функцией, а живым человеком с её собственными потребностями. Ниган молчал, и Карл был ему за это благодарен. Он не нуждался в утешении или совете, просто хотел высказаться. Его чувства к матери были странными. Какими-то неправильными. Он не скучал по ней, но нуждался. Вернее, нуждался тот подросток, который не вписывался в нормы общества. — Ей не нужна была семейная жизнь. По крайней мер не такая. Моему отцу не нужна семейная жизнь… Вот только я у них был и никуда не делся… И получается, что никому я не был нужен. Странно, — Карл улыбнулся. Как-то вымученно-странно, будто вот-вот засмеётся. Он смотрел вперёд на дорогу, а машины и дорожные знаки сливались в единое пятно. Почему дети должны расплачиваться за прихоть взрослых? Почему дети в собственной семье должны ощущать себя чужими и ненужные? И если они не важны для собственных родителей, то кому до них вообще есть дело? — Я, конечно, не самый хороший и достойный человек, но ты нужен мне. Ниган видел, как Карл отвернулся от него в сторону окна. И Ниган точно знал, что Карл улыбается. Сердце его, что будто бы уже сто лет как мёртвое, трепетно забилось. Всего три слова, что способны оживить его, ледяную каменную статую — «ты нужен мне». И отчего-то для Карла они были важнее слов любви. Ему достаточно того, что Ниган рядом. Может и временно. Наверняка не навсегда, но об этом молодой человек думать не хочет. Достаточно того, что он наконец научился любить. Достаточно того, что он кому-то нужен. Впервые за долгое время до квартиры Нигана они добрались не в ночи, и даже не вечером. Впереди был ещё целый день, который Карл собирался отдыхать, совершенно не намереваясь вникать в дела Моргана. Мужчина припарковался. Вышел из машины, открыл Карлу дверь. Вот только Карл уткнулся в телефон, не шевелясь. — Эй, док, всё в порядке? Состояние Карла после встречи с Риком Моргана пугало. Парень мнимый, дикий и будто бы затравленный. Таким он его не видел никогда. И хоть для посторонних глаз в Карле нет ничего, что могло бы настораживать, Морган точно знал, что такая апатия ломает. Стираются все границы, позволяя бесчинствовать и убивать. Мужчине даже показалось, что забрать у парня пистолет очень даже разумная идея, как Карл протянул ему телефон. Ниган нахмурился. Взял аппарат на расстоянии вытянутой руки. Вблизи он уже плохо видел, а очки остались дома. Тем не менее, мужчина смог прочитать, что Граймс показывает ему переписку с отцом. Правда, почти пустую. С одним единственным сообщением от Рика:

Прости меня. Я не был тебе хорошим отцом, но честно постараюсь им стать. И я готов на всё. Если тебе понадобится хоть какая-то помощь, знай, что я обязательно помогу и всегда, ВСЕГДА буду на твоей стороне.

Люблю тебя, папа.