Рефлексия

      Антон открывает глаза с абсолютным пониманием, что сегодня снова среда. Именно третий день недели научил его четко ориентироваться во времени. Раньше ему было все равно на день, время суток и положение стрелок часов, но прошлая неделя пробудила в нем что-то новое.       Да, пятница, суббота и воскресенье выдались такими, что границы размылись, и Антон даже не был уверен в своем существовании: ноги ватные, руки тоже, глядит на пальцы, шевелит ими, но не понимает, что он не марионетка, а самостоятельный человек, имеющий контроль над своим же телом.       Однако это осталось в ушедших днях. С понедельника Антон вновь стал запоминать даты и дни, и когда подкралась среда, он буквально распахнул глаза, откидывая сон так, как откинул сейчас одеяло. Антону всегда казалось, что такое неестественное пробуждение бывает только в дешевых фильмах, но теперь ощущает это на собственной шкуре.       Глазам больно. Вчера он обливался слезами, умоляя Игоря остаться. Странно звучит, да? Но дело в контексте. Игорь снова ткнул… нет, скорее мягко и ловко указал Антону на то, что тот уделяет не так много внимания своему бойфренду. И когда Антон извинился энное количество раз, Игорь решил проверить, насколько сильны эти слова.       Игорь натянул — если вообще когда-либо стягивал — маску обиды и сказал, что в этот раз ему лучше переночевать в другой комнате. Благо двухуровневая квартира позволяет такое сказать и не уходить ютиться на диване в гостиной.       Антону будто голос в голове кричит хвататься за Игоря. Да, он был точно уверен, что слышит второго себя, чуть ли не вырывающегося сквозь череп. Это сплошной, пугающий, срывающийся крик, невыносимый шум. Сейчас Антон даже не знает причину подобного поведения. Или, может, он…       Нет, он определенно точно хотел бы расстаться с Игорем, но эта чертова привязанность и нежелание прощаться на плохой ноте тянут Антона вниз. И Антон опускает босые ноги на холодный пол, вновь ощущая ватное состояние — остатки с выходных. Игорь на работе в офисе, а Антон должен двигаться на съемочную площадку, но прежде он решает привести себя в порядок, чтобы не выглядеть слишком нездорово на вечернем сеансе с психологом.

***

      Арсений расстается с клиентом, и тот выходит из кабинета с улыбкой до ушей, нехотя отцепляясь от руки Арсения Сергеевича, чтобы завершить рукопожатие. — Я попробую, — говорит напоследок мужчина и отходит в сторону.       Арсений улыбается, поправляя очки, когда перед глазами открывается вид на Антона. Тот сидит на стуле, расставив ноги, найдя опору в качестве кулака и держа мизинец у слегка раскрытых губ. Он глядит на психолога исподлобья, и натянутый капюшон практически не позволяет Арсению заглянуть в глаза Антона. — Проходите, — говорит Арсений, указывая рукой на дверной проем.       Антон следует взглядом по руке и приземляется на шторы. Они открыты. Антон зажимает мизинец меж губ, а затем резко поднимается с места, хватает рюкзак и заходит внутрь, натягивая капюшон еще больше.       Когда высокий молодой человек направляется в кабинет, он задевает плечо Арсения, и психолог уже на этом этапе понимает, что разговор будет напряженным, может, натянутым, менее приятным, чем в прошлый раз, а сам он либо пропитается раздражительностью своего клиента, либо поможет тому избавиться от проявления отрицательных эмоций.       Через несколько минут, когда Арсений возвращается в кабинет с двумя бутылками воды и закрывает дверь, оставляя очки на столе, он подмечает закрытые шторы и также небрежно развалившегося Антона, что никак не сменил свою позу со времени пребывания в коридоре. — Предлагаю начать с сегодняшнего дня. Думаю, сейчас это более насущная проблема, — говорит психолог, присаживаясь напротив. — Я сегодня неразговорчив. — Ну как же, — улыбается Арсений. — Вы ответили распространенным предложением.       Антон поднимает голову и уставляется на психолога так, словно тот за прошедшую неделю устроился клоуном на полставки. — Антон, как дела? — с не меньшей радостью раздается в помещении. — Как ты? — Арсений подлетает на кресле, хлопая ладонями по подлокотникам. — Что? — Как ты?       Антон теряется, раздражается еще больше. Но не от неформального обращения, а от того, что он, в отличие от собеседника, вообще не в настроении веселиться. — Давно мы на «ты»? — Антон, просто расскажи мне, — с задором продолжает психолог. — Что рассказать? Что происходит? — всплескивает руками Антон и хмурится. — Расскажи, что делал сегодня! — Какого черта? — Антон стаскивает капюшон и подается вперед, подражая позиции психолога.       И нет никакой неловкости от того, что оба сидят на краешках кресел, подавшись вперед плечами и грудью, ведь расстояние между их лицами такое, что вместится еще один человек. Однако обувь практически касается. Пара начищенных оксфордов к паре потрепанных «аир форсов». Слишком сочетаются.       — Я рад, что мы избавились от капюшона, — уже сдержанно говорит Арсений, отклоняясь на спинку стула.       И теперь именно Антон чувствует себя клоуном. — К чему был весь этот цирк? — будто прочитав мысли про клоунство, вопрошает Арсений. — Хотел видеть Вашу реакцию. Еще и от тряпки на голове избавились, — дергает он подбородком.       Антон выдыхает в усмешке, льнет к спинке кресла и отводит взгляд. — Так что, расскажете о сегодняшнем дне? — Вы же и так прочли, что я не в настроении. — Прочел. — Еще одна книга в Вашей коллекции, — усмехается Антон. — Вы автор, — тут же выдает психолог.       Шастун и правда не книга, он автор. И с приходом понимания этой фразы темные изумруды наконец поднимаются. Антон смотрит на Арсения.       Костюм тот же, что был на третьей встрече. В голове Антона что-то щелкает, и он снова начинает анализировать внешний вид человека. Он ведь всегда думал, что только красочность одежды придает нужное настроение. Потом он убедился на примере Димы, что это не так, но психолог еще одно доказательство в противовес въевшемуся суждению.       Антон только что видел этого серьезного мужчину в абсолютно дурацком и ребяческом виде, глаза того сверкали, улыбка озаряла все лицо, и даже легкая щетина не смогла скрыть тот настрой, который выдавал психолог. И пускай это все было маской, и Антон оценил отличную актерскую игру, теперь он также видит, что психолог может и умеет быть другим.       Костюм выдает Антону серьезного профессионала, но дело же совсем не в этом. Антон понимает, что будь Арсений Сергеевич в простом спортивном костюме на этом сеансе, он бы не перестал быть психологом в его глазах. Опять же, дело не в стиле и не в цвете одежды.       И тут Антон хватает свой рюкзак, что до этого бросил возле кресла, и расстегивает молнию. Он пялится в большое отделение, слыша, как психолог задает несколько вопросов по этому поводу.       Антон поднимает взгляд и на мгновение теряется в голубых глазах напротив. Он достает из рюкзака бесформенные на первый взгляд ткани и отдает их в руки психологу. Арсений принимает, но растерянность смешивается с голубизной глаз, и Антон решается объяснить. — Это то, что я надел сегодня утром.       Арсений расправляет белую с красными полосками рубашку — или нечто похожее на нее, — осматривает короткие рукава, что будут Антону примерно до локтя, пуговицы и красную надпись на груди. Он глядит на самого Антона — тот наблюдает за движениями психолога.       Второй и последней вещью оказались прямые и относительно широкие штаны белого цвета, с более редкими красными полосками вдоль длины, меж которыми красовались туфли на высоком каблуке в качестве принта. — Что это? — осмеливается Арсений. — Это то, что я надел сегодня утром. — Это я понял, но… не могу срастить. — Из моего гардероба на мне сейчас только кроссовки. Вся остальная одежда не моя, говорит Антон. — То есть, теперь моя. Я ее купил. — Антон, постойте, — мотает головой психолог, — давайте по порядку? — Да как же… — выдыхает раздражение Антон. — Утром я надел те вещи, которые у Вас в руках, пошел в таком виде на работу, но, когда там все стали отмечать мой внешний вид, говоря, что я наконец надел светлые вещи, я не вытерпел, — тараторит он. — В обеденный перерыв я отъехал в торговый центр и купил то, что сейчас на мне. — Все черное… — Все черное. — Так, и, — он ерзает на кресле, чуть сминая одежду в руках, — почему такой дискомфорт от внимания в Вашу сторону? — Раньше я очень часто появлялся в светлой одежде и практически никогда — в темной. И сам не понимаю, когда сменил приоритеты. — Я так мало о Вас знаю, так что давайте условимся на одном: Ваша жизнь считается отрезком, а делит его одна точка — Игорь. А теперь подумайте и скажите мне, в какой части отрезка произошли изменения в одежде?       Антон глядит на психолога, но во взгляде больше нет негодования, раздражения, в голове больше не клубятся мысли о клоунизме или еще чем-нибудь дурацком. Взгляд полон растерянности. — После, — шепчет Антон и опускает голову. — Хорошо, а теперь расскажите, что не так со светлым вещами.       И здесь Антон набирается уверенности, излагая то, что постоянно проводит параллели между яркостью внешнего вида и внутренним миром. В результате он ожидает получить хотя бы усмешку на свои слова, но психолог молча выслушивает и кивает. Никакого издевательства над услышанным. И это подогревает приятное ощущение внутри. — Антон, я должен сказать о том, что Вы сделали этот шаг. Первая половина дня в непривычном для себя образе. И я хочу улыбнуться от того факта, что Вы сами пришли к этому. Не в том плане, что Вы так глупы, что не способны на самостоятельные решения. Я о том, что Вы анализируете. Честно, я даже в восторге от того, как Вы сейчас передали мне то, что чувствуете.       Глаза Антона блестят в ответ. Если сначала приятной частью первых сеансов было чтение и возможность увлечься этим занятием хотя бы на несколько минут, то сейчас Антон зажегся по еще одной причине: его старания оценили, его поняли и порадовались тому, что он поделился своими чувствами. — Спасибо, — будто бы машинально шепчет Антон, и Арсений кивает с легкой улыбкой, когда протягивает одежду обратно.       Оба втягивают воздух через нос, Антон прячет все в портфель, вновь прислоняя его к креслу, и повисает неловкая пауза. — А теперь как дела? — спрашивает Арсений, видя в ответ фырканье Антона, которое облачается в улыбку.       Хоть Антон и поднимает голову к потолку, эта улыбка раскрывает Арсению ряд ровных маленьких зубов, а глаза напротив на мгновение принимают вид полумесяцев. Сам психолог непроизвольно улыбается, чуть вытягивает шею, чтобы зацепить больше деталей на сияющем лице.       Арсений ведь еще не видел Антона таким. Видел робким, раздраженным, неспокойным, тревожным, но только не лучезарным. Пускай на мгновение, пускай следующая секунда может омрачить весь этот вечер, Арсений цепляет красную канцелярскую кнопку к вымышленной доске воспоминаний, которая прикрепит сделанную глазами фотографию чудесной улыбки. Ему это нравится. — Мне лучше, — честно говорит Антон. — Я рад. — Я тоже, — шепчет Антон, и оба застревают друг на друге.       Плюс-минус минута молчаливых гляделок, и Арсений первым отводит взгляд, одергивая ворот рубашки. Он прочищает горло, то же повторяет за ним и Антон, почесывая затылок. — И как бы ни было хорошо, я бы хотел, чтобы так было всегда. А для этого нужно поработать с прошлым, — говорит Арсений. — Это предлог вернуться к прошлому сеансу? — Вы начали с родителей, потому что захотели оставить фальшивую версию семейной жизни только для Игоря. Так теперь мы можем перейти к нему самому? — Можем. — Оставим знакомство, мне интересны ваши текущие взаимоотношения. — Я не разбираюсь, не понимаю. Поэтому и спрашивал, как понять, что любишь? — Хорошо. Вам приятна его компания?       Антон задумывается. Вчера он не хотел отпускать Игоря, хотел, чтобы тот был под боком. И чтобы быть откровенным, чтобы Антону помогли разобраться в этой ситуации, он описывает психологу вчерашний вечер, упуская небольшую деталь, где он захлебывался в слезах, буквально умолял Игоря остаться, заменяя это в рассказе словом «просил». — Это, увы, не ответ на вопрос «нравится ли Вам его компания», — заключает Арсений. — А что это тогда? — Показатель привязанности, не иначе. Антон, вспомните какую-нибудь ситуацию, когда Вам было приятно с ним. Вы не просили его остаться, не пытались навязаться, а, наоборот, принимали момент близости и наслаждались им без посторонних подпиток.       На уме вечер после совместного сеанса, и Антон закусывает губу от легкого стыда. — Вам явно есть что сказать, — Арсений словно подтверждает его мысли. — Тот вечер, когда мы уехали после сеанса. — Хорошо, что в том вечере? — Эм… — тянет Антон, а затем ерзает в кресле и откашливается. — Я понял. Сексуальная близость, — отчеканивает Арсений. — Антон, Вы не маленький. И я тоже. И мы оба знаем, что такое секс.       Блять, — мысленно говорит Антон. — А помимо этого? Секс — специфично. Нужно что-то нейтральное.       Специфично? Посмотрел бы я на те… Черт.       Антон переживает тот самый момент, когда ведет мысленный диалог и не может не представлять сказанное.       Случается же такое, что ты намеренно говоришь себе не думать о чем-либо, а это, как назло, только сильнее закрепляется в голове.       И Антону сейчас бы точно не хотелось видеть Арсения Сергеевича на месте Игоря, когда сам он стоит, нагнувшись над барной тумбой. Но чем больше он старается не думать об этом, тем больше хочется вскочить с места и найти в этом кабинете другое занятие, помимо беседы. — Антон, — Арсений зовет его, и тот хлопает глазами. — Нет такой ситуации, — резко выдает Шастун, — за последний год точно. В начале было, сейчас — нет. — Один вопрос позади. Что насчет той же темы секса?       Антон чувствует себя мальчишкой, готовым раскраснеться, потому что он вот-вот снова вообразит близость со своим психологом и все, до свидания. А ведь раньше у него не было ни единого повода о таком думать. — На это обязательно отвечать? — В общем-то, это сильно мне поможет. — А мне нет. — Что? — Что? — эхом добивает Антон.       Он борется с желанием уткнуться во что-нибудь лицом. Хотелось бы Антону вжаться в подушку, но он быстро откинул эту мысль, вспоминая ночь недельной давности. Ему пока больше не хочется задыхаться в этом мягком предмете. Воспоминания слишком свежи, и страх может подобраться слишком близко, стать неким триггером. — Я не очень-то хочу это обсуждать, — в конце концов говорит Антон. — Значит есть что обсудить? — Допустим, — выдыхает от внезапной вспышки подкатывающей ярости. — Так, может, поделитесь? Мне не нужны подробности о… — Не нужны подробности о том, как меня нагибают? — перебивает криком, всплескивает руками. — Как заставляют унижаться? — вскакивает с места. — Как опускают на колени? Как вжимают в постель? Или как меня это заебало? О чем подробности не нужны? — Антон садится обратно в кресло, закрывая лицо руками. — Я сказал, что мне нравилась его компания во время… сексуальной близости, но, блять… это разовая акция. Типа того, — бормочет он. — Вы подвергаетесь сексуальному насилию? — А я что сейчас, блять, обрисовал? — нервничает он и вновь подскакивает. — Антон, — грозно начинает психолог, поднимаясь, чтобы глаза оказались на том же уровне, — Вы подвергаетесь сексуальному насилию? Я хочу, чтобы Вы это сказали. — Да, блять! — еще громче отвечает молодой человек и двигается к окну.       Разум туманится, внутри тревога и страх, будто Антон в чем-то провинился. И его лицо через мгновение морщится, он скулит очередное «блять» и припадает ладонями на подоконник.       Он скручивается, нагибается ниже, чувствуя, что живот будто бы сводит спазмом. Воздуха мало, брови сами по себе меняют положение, то хмурятся, то подпрыгивают. Антону неспокойно, словно он попал в шторм. Наверное, так и есть, волны эмоций уносят его от психолога, и он в конец склоняется так, что дальше только падение на пол.       Арсений аккуратно подходит сзади. Он дергает ручку окна, чтобы впустить порывы ветра. Он видит, как кончики ногтей Антона побелели, мышцы напряглись, а сам молодой человек кое-как держится за подоконник.       Антон приседает, все еще держится за пластиковый выступ, склоняя голову к коленям, а психолог чуть наклоняется, кладет свои руки на спину клиента и гладит. Гладит так, словно складки на одежде и есть те самые эмоциональные волны, и он хочет, чтобы наступил штиль.       Слишком много мыслей. Арсений смотрит на свернутого в клубок Антона, он не растерян, он знает, что должен дать Антону лишнюю минуту молчания. И его ноги уже вплотную к телу молодого человека, и он тянет руки Антона на себя, будто бы говоря, что тому стоит отцепиться от подоконника и прильнуть к ногам.       Антон так и поступает, нехотя разжимает пальцы, а затем падает на пол, обвивает ноги психолога и издает первый всхлип. Он держится за Арсения так, словно никогда не отпустит, словно если все же сделает это, то тот испарится. И почему-то мозг Антона решает, что все это сон. — Не хочу, — шепчет Антон, когда слеза сказывается к верхней губе. — Не уходи, — добавляет он. — Не уйду, — отвечает Арсений и чуть дергает ногами, дабы присесть, но Антон думает, что тот собирается отойти и не пускает его.       Арсений начинает присаживаться как может, и Антон ослабевает хватку, понимая, что тот пытается сделать. Руки Антона тянутся сами, нужно что-то держать, что-то обхватить, что-то взять. Антон хочет забрать этот сон в реальность.       Он помешался на мысли, что это все не взаправду. Он обнимает психолога, утыкается подбородком в плечо, мажет губами по шее и зажмуривает глаза, чтобы удержать слезы, но понимает, что не может контролировать этот поток. Арсению плевать на сырость на коже или ткани пиджака, он обнимает Антона, позволяет вжаться так сильно, как тот пожелает.       Руки на спине ощущают, как под худи скапливается тепло, переходящее в жар. Арсений знает, что если бы не толстый предмет одежды, если бы на Антоне была обычная футболка, то пальцы бы его уже чувствовали влагу. — Не хочу просыпаться, — шепчет Антон, приглушенно из-за того, что слова застревают в лацканах. — Ты не спишь, — также шепотом отвечает Арсений. — Не хочу к нему…       И здесь Арсений не может ответить, он понимает, что Антону придется ехать домой и, скорее всего, переживать очередной вечер в терзающей боли. И так неделю. Арсений не хочет, чтобы после сегодняшнего вечера Антон раскололся, но он знает, что так и будет. Антон расколется на части.       Антон сейчас сам вслух признал, что подвергается насилию. Он понимал это, думал об этом время от времени, но мозг блокировал данный факт, отрицал и выбрасывал, будто мусор. А теперь он сказал это и услышал.       Так Антон раскололся. И потрескался не лед, высвобождая замерзший цветок, а потрескалась ваза, которая была наполнена, тем самым поддерживая жизнь в этом цветке. И с каждым днем воды становилось меньше, и теперь, когда ее практически не осталось, лопнул сам сосуд.       Цветок на полу.       В любую секунду он может быть раздавлен.       Антон на полу.       В любую секунду он может быть раздавлен.       Когда Антон успокаивается, его трясет еще несколько минут, слез больше нет, всхлипов тоже, но голова чертовски болит. Он отдаляется от психолога, все еще не осмеливается заглянуть тому в глаза, потому что не желает, чтобы кто-то глазел на красноту его помятого лица.       Только Арсению все равно. Он похлопывает по карманам брюк, а затем по карману пиджака, чтобы найти платок, но, увы… Однако он не теряется, он подбирает голову Антона, так нежно и аккуратно касаясь нижней челюсти, и поворачивает к себе.       Психолог не дает ни намека на обеспокоенность, его безмятежное лицо даже немного настораживает Антона, когда красные глаза того встречаются с голубым океаном. Антона это завораживает. Арсений, в свою очередь, глядит в потемневшую из-за освещения зелень глаз и видит хвойный лес, поврежденный ураганом.       Арсений протягивает руку, касается щеки Антона, стирая слезные дорожки большим пальцем. Эти дорожки — пути, и ведут они не туда. Они ведут к лесному урагану, шторму в океане, а Арсений не хочет этого видеть, не хочет больше видеть, как Антон идет в неправильном направлении.       Жаль только, что на данный момент можно сделать так мало. Антону придется вернуться домой. Арсению придется вернуться к себе. И, вероятно, он промучается весь вечер, думая о своем клиенте. Уснет ли он вообще? Неизвестно. Но уснуть надо.       И так же, как Антон сейчас лежит в постели, готовый ко сну, прислушивается к каждому шороху за дверью, старается уснуть до прихода Игоря, Арсений не шевелится тоже. Еще пару минут назад он ворочался на одной половине кровати, закрывал и открывал глаза, но теперь он лишь спокойно глядит на вторую подушку. Лишь стук сердца разбивает полнейшую тишину.       И как это бывает в романтических фильмах с банальным сюжетом, Антон лежит слева, лицом к пустующей половине, Арсений лежит точно также, но только справа. И будь они в одной постели, их глаза блуждали бы друг по другу, очерчивая каждую деталь лица, фиксируя и принимая, как нечто прекрасное.