Ни сейчас, ни завтра, ни через год

      По правде сказать интересует Ксавьера только рисование.             Краска, стекающая по холсту, марающая руки, липкая и до ужаса чёрная.       Уэнсдей.                   Что он чувствует, слыша это имя?       Оно несколько странное, он думал над тем, чтобы начать называть подругу Уэнс, но зная её характер — не осмелится.             Не осмелится пошутить или упрекнуть в чём-то. Не скажет, что она красивая и ужасающе привлекательная.       Не скажет хотя бы потому, что выглядеть это будет глупее, чем если бы он станцевал перед ней чечётку.                         — Почему ты считаешь её своим другом? — Спрашивает его психотерапевт, поправляя очки и следя за каждым его вздохом.                   Это, знаете ли, раздражает.                         — А почему нет? — Ксавьер непроизвольно дёргает ногой и глубоко дышит. — Что такого в том, что я общаюсь с ней? — Юноша выгибает бровь и подаётся вперёд.       На стене часы.             Чёрные.                         — Ты знаешь, в чём проблема, Ксавьер. — Психотерапевт выделяет его имя, будто бы оно имеет некую непоколебимую значимость.             Глупо.       Смотреть за тем, как с ним обращаются из-за его отца — мерзко и унизительно.                   Почему?       Он не ребёнок больше — он странное обстоятельство.             Не такой, каким хотели его видеть.       И начинать надо с его увлечений — отец ненавидит искусство, а мать считает это сущей нелепицей.                   Поэтому-то он здесь.       В этой Академии, школе, тюрьме. Разницы особой нет.                         — Нет, не знаю, — шипит юноша сквозь зубы.             Она была похожа на тьму.       Ночные сумерки или же на белого лебедя. Как белая ворона, но только лебедь.                         — Знаешь, — Ксавьер кусает потрескавшиеся с мороза губы.             Уже давно декабрь. Конец, если быть точным.       Он рисует ей картину. Как она играет, как заплетает косы, как победила Крэкстоуна.                   Вообще картин несколько. Около двадцати.                         — Нет, чёрт побери, я не понимаю о чём вы мне говорите, — звериный оскал и рык из самой глотки.       Он мажет кистью по холсту, добавляя багряный оттенок.             Багряный — цвет кровавого, страшного и скрытого от глаз, нечто.       А Уэнсдей лишь молчаливая, ужасающе прекрасная, королева «Кровавого бала».                   Они почти не говорят.       Чаще просто сидят в его мастерской.             Там холодно.                         — Она…       Смотрит пристально. Губы всегда сжаты. Руки холодные. Молчит.                         — …. не….                   Идеализирует мир. Не врёт и никогда не даёт ложных надежд.       Всегда щурится и смотрит долго.             Скрещивает руки на груди.       Ходит быстро, щёлкая каблуками.                         — Она — мой друг, — Ксавьер поднимается и ноги становятся ватными.                   Скоро Рождество, а он всё ещё не нарисовал её портрет. Её идеальный портрет.       Но если быть честными — Ксавьера интересует не только рисование.             Чёрный обелиск.       В честь её победы над Крэкстоуном.                   И в честь её смерти.       Конечно, она, молча, выражает своё недовольство.             «Слишком вульгарно», — сказала бы она.