Сердце долины драконов

Кир сидел на любимом утесе Эленкара в пещере, свесив одну ногу, и смотрел на загорающийся среди рваных облаков рассвет. В эту ночь ему совсем не спалось — старший дракон не вернулся из Брандера в обещанный срок, и нарастающее беспокойство терзало Кириана. Надо было полететь с ним, ведь место вырванной чешуйки почти зажило. Кир положил руку на грудь, где еще виднелась красная точка, как от прокола толстой иглой. Неожиданно взгляд его привлекло движение далеко внизу, у подножия горы. Недавно на склоны лег первый снег, и сейчас Кириан явственно увидел, как стелется по камням поземка в одном лишь месте, формируя небольшие вихри, огибая черные остовы кустов, в то время как вокруг стояло полное безветрие и снег лежал неподвижным покровом, искрясь под утренними лучами. Это явление могло означать лишь одно — присутствие демона. Дракон одним движением вскочил на ноги, удерживаясь от падения с утеса за каменную стену пещеры и задыхаясь от возмущения. Дерзость сифов превосходила все пределы — явиться под двери чертога наследника короля-дракона! Сердце кольнул потаенный страх — неужели снова грядет война? Кириан был молод, он родился после утраты Ортакэ, когда открытое противостояние утратило всякий смысл и обе стороны разошлись по своим наделам: терять силы и накапливать злобу. Но он был воспитан на рассказах об ужасах той войны, унесшей жизни многих драконов. В одиночку ни один сиф не мог справиться с исполинским крылатым ящером, изрыгающим огонь, но демоны научились объединять свои силы, наделяя одного избранного силой сотен соплеменников. После утраты Ортакэ объединять стало нечего — сифы, включая верховных магов их кланов, стали стремительно терять силу, в последние годы довольствуясь почти одной лишь стихийной магией, извлекаемой из жизненной силы растений, энергии текущей воды, ветра и прочих доступных им источников. Чтобы собрать эти силы, требовались сложные ритуалы, которым сифы обучались годами, и которые требовали подготовки, особых условий, наличия множества артефактов, а порой — и специальных сооружений вроде колдовских кругов клана Воды. Все это делало сифов уязвимыми по сравнению с магами других рас, которые могли вызывать свою магию усилием разума, и наконец чаши весов противоборствующих сил, с начала времен находящихся в относительном равновесии, а во время конца войны склонившихся на сторону сифов, с утратой Ортакэ качнулись в противоположную сторону. Многие призывали воспользоваться ситуацией и перебить всех сифов по одному, многие посвятили этому жизни. Даже люди, которых никогда не считали весомой силой в Долине, населенной магами, включились в истребление сифов — десяток крестьян с вилами могли забить одинокого лесного демона, не давая тому преобразиться и воспользоваться врожденной магией. Эленкар не разделял этого призыва. Воспитанный в чужих землях, он считал, что догадки о злых намерениях не равны проявленной злобе и сифов не нужно трогать, пока те не выходят за границы своих земель и не нарушают установившегося хрупкого мира. И сам никогда не вторгался на их территорию и не убил ни одного демона за все годы. За высказанные мысли наследника короля многие не любили, считая слабым и недостойным престола, а отсутствие в его руках Ортакэ как символа власти усугубляло ситуацию. Кириан был согласен с ним. Он был согласен с любым словом Эленкара, поддерживал в любом вопросе, внимал любой его идее, отдавая дань мудрости старшего друга. Кир восхищался Эленкаром и боготворил каждую его черту. Он любил его, любил по-настоящему. И если надо было защитить — Кир был готов защищать. Разбежавшись, он оттолкнулся ногами от утеса и прыгнул в пустоту неба, на лету обращаясь в дракона. Он был готов уже пикировать вниз к заснеженным камням, где прятался наглый сиф, зашедший так далеко в горы, когда увидел на горизонте то, что заставило забыть обо всем. «Эли!» — сердце ёкнуло, когда на фоне красного солнечного диска появился дракон. Кириан бросился к нему навстречу, часто взмахивая крыльями, и уже вскоре два дракона поравнялись в небе. Было очевидно, что Эленкар не принес осколка. Хоть Кириан и не видел Ортакэ и не представлял, как оно выглядит, он понимал, что не заметить его излучения будет невозможно. Взволнованный встречей, он облетел друга несколько раз, и, не удержавшись, все же спросил о том, что и так понимал: «Нашел осколок?» «Нет» — внутренний голос Эленкара звучал холодно и почти бесстрастно. Это были первые слова, услышанные Кирианом, Эли даже не поприветствовал его. «Расскажешь, что там было?» — осторожно спросил юноша, подлетая настолько близко, насколько позволял размах крыльев обоих. «Не сейчас, устал»

***

С этой мыслью крупный дракон влетел под своды пещеры, сразу направившись в дальнюю комнату, освещенную дежурной свечой. В человеческом облике Эленкар не мог обогревать свое тело, не мог видеть в темноте, потому просил Кириана держать зажженными свечи в темных уголках чертога, а сейчас, после нескольких дней, проведенных в слабом теле, да еще и столкнувшись с парализующей магией королевы, он словно рассыпался на части. К счастью, драконья ипостась была еще достаточно сильна, потому, вернувшись домой, Эленкар твердо решил больше не покидать ее. Волоча чешуйчатое тело под низкими сводами прохода, он нервно мотнул головой в сторону свечи и выдул поток воздуха, который затушил огонь. Забившись в самый дальний угол пещеры, он застыл неподвижным изваянием, прикрыв глаза. Все казалось беспросветным, все погружало в темную печаль: и то, что последняя зацепка в поисках не оправдала себя, и теперь оставалось лишь смириться с поражением. И то, что он встретил Вильгельма, такого несчастного и потерянного, и не смог ему помочь ни словом, ни делом, лишь напугал и оттолкнул от себя неожиданным преображением. И даже то, что в горах за его отсутствие лег первый снег — завтра его станет еще больше, потом еще, и скоро весь мир вокруг накроет белой пеленой, которая всегда пугала Эленкара своей мертвенной бледностью и тоскливой пустотой. Ненавистная зима. В состоянии драконьей дремы, когда бег мыслей замедляется, а чувства притупляются, он провел сутки. Когда Эленкар разрешил себе наконец открыть глаза, прямо перед ним сидел Кириан в человеческом облике, опершись на стену пещеры. Парень спал, уронив голову на подтянутые к груди колени, но стоило дракону зашевелиться, шорох чешуи разбудил его. В глазах Кира стоял вопрос, он хотел знать о том, что произошло в Брандере, но Эленкару совершенно не хотелось рассказывать о неудачах, что привычно сыпались на него. И не хотелось говорить о Вилли. Воспоминания о встрече с братом вновь привели его в смятение. Эленкар смотрел на заспанное лицо Кириана и гадал, видит ли тот в его глазах зародившееся чувство. Почему-то Эли чувствовал стыд, хотя не сделал ничего дурного. «Давай полетаем» — вместо рассказа предложил он Киру, и тот с готовностью вскочил на ноги. Полеты с Кирианом были лучшим средством от печали, хотя бы на время позволяющим забыть обо всем и отдаться на волю крыльям, нестись через облака, любоваться Долиной. Эленкар мог летать и один, но поделиться восторгом, от которого перехватывает дыхание, с другом было особым удовольствием. Кир понимал его во всем, а его юный задор, который сам Эленкар утратил еще подростком, был заразителен. «Догоняй!» — прозвучал в его сознание веселый голос Кириана, и Эленкар увидел, как дракон сложил на время крылья и, прокрутившись вокруг себя, нырнул в снеговую тучу. Он последовал за Киром, пролетел стрелой через темный сырой туман и выскочил из облака, широко распахивая глаза перед восходящим солнцем. Душа ликовала, холодный воздух ветром врывался в грудь при каждом взмахе крыльев, наполняя восторгом и раздувая, как мехами, затухающий внутренний огонь. Налетавшись вдоволь в облаках, драконы спланировали на заснеженный склон горы, искрящийся в ярких лучах. Кириан обернулся человеком еще в полете и приземлился на четвереньки, тут же кувыркнувшись через голову — он любил проделывать разные трюки. Эленкар последовал его примеру, но обошелся без кувырков и просто упал в снег, сгруппировавшись. Холод тысячей игл впился в голую кожу. Он вскочил на ноги, стряхивая снег с плеч, и посмотрел на Кира, стоящего напротив. Юного дракона не беспокоил холод, он словно не чувствовал его, несмотря на то, что комочки снега, подтаивая, скатывались по его поджарому животу, оставляя на коже влажные дорожки. Кириан смотрел Эли прямо в глаза, улыбаясь, чуть разомкнув губы. Его восхищенный взгляд смутил мужчину, и он тихо спросил: — Почему ты смотришь так? — Солнце играет в твоих глазах, и ты сам светишься — такой красивый… — он прервался, затаив дыхание. — Замерз? — с этими словами юноша порывисто обнял Эленкара, прижимаясь грудью к груди. В его объятиях было тепло, близость Кира всегда была ему приятна и привычна, но отчего-то сейчас Эленкару стало душно, захотелось уйти. Чтобы не обидеть юношу резкостью, он едва заметно подался назад и сказал: — Пойдем в пещеру. — Да, пойдем, согреешься, и я накормлю тебя. Я приготовил жаркое, пока ты спал, — с готовностью отозвался Кириан, расцепляя объятия. Он взял руку Эленкара и бодро потащил того вверх по склону, что-то весело напевая. Взгляд Эли невольно упирался в голые ягодицы друга, это навевало на него воспоминания о Вилли, купающемся в ванной. Их юношеские фигуры имели схожие очертания, однако, рождали разный отклик внутри. Если при виде Кира ему хотелось совершить какое-то озорство, бросить того в сугроб и смотреть, как он, голый, барахтается там с хохотом, то при виде Вилли… К щекам Эленкара прилила кровь, а дыхание сбилось. Он невольно провел по губам онемевшими от холода пальцами, чтобы унять их дрожь, зуд желания — так губы его трепетали в Брандере, когда он смотрел на брата, вожделея, мечтая прикоснуться поцелуем к его лицу, шее, груди. Чтобы отвлечься от жарких мыслей, Эленкар поднял с земли комок влажного снега и метнул в спину Кириану. Тот обернулся, сузив глаза и широко улыбаясь. — Зачем ты это сделал? — Кир смеялся. — Хочешь снежной битвы? Эленкар только успел отчаянно замотать головой, внутренне крича «Нет!», когда рыхлый снежок врезался в его грудь, обжигая. — Не надо! — он выставил вперед руки со смехом, понимая, что сам подтолкнул юношу к игре. — Ну ладно, — неожиданно мягко сказал юноша, подошел ближе и взял Эленкара за руки, заглядывая в глаза так, словно хотел что-то сказать, но не решался. Эленкар повел плечами неуютно. Он почти догадывался о смысле этих невысказанных слов, но не хотел их слышать. Особенно теперь.

***

Уже сидя за столом в пещере, закутавшись в бархатный халат и наслаждаясь тушеной бараниной с овощами, Эленкар нашел в себе силы рассказать об итогах посещения дворца: — Я открыл гроб и не нашел там ничего, кроме спертого смрада и сухого скелета, — без вступления, в полной тишине, нарушаемой лишь стуком приборов по тарелкам, сказал он. Кир вскинул глаза и кратко кивнул. — Нелегко, наверное, было вернуться в дом детства после стольких лет? — осторожно спросил юноша. Эленкар только пожал плечами уклончиво. — А твой названный брат — ты ведь скучал по нему, — не унимался Кириан, в голове которого накопилось, должно быть, слишком много вопросов. — Ты виделся с ним? — глаза юноши засветились надеждой, словно он сам хотел бы увидеться с братом Эленкара, проникнувшись многолетней тоской друга по славному мальчику, теплому лучику, освещавшему его тяжелое отрочество. — Нет, я не встретил его, — Эленкар качнул головой, ни единым движением не выдавая внутреннего волнения, и не понимая, почему решил солгать. — Жаль, — искренне отозвался Кириан. — Все же в Брандере осталось что-то хорошее, верно? — Нет там ничего хорошего, — единожды обманувшему, следующая ложь далась Эленкару куда проще. — Все хорошее связано для меня с этим местом, — он обвел глазами своды чертога и замер взглядом на лице Кириана, в ответ на что парень, казалось, перестал дышать, опуская вспыхнувшие глаза в тарелку. Сердце Эленкара сжалось, смутное осознание ошибки пришло запоздало: он перестарался, слишком сильно желая скрыть обуревающие чувства. Пытался подумать о душевном покое Кириана, а на деле переживал лишь о себе. Совсем запутавшись, остаток дня Эленкар избегал юношу, внешним и внутренним молчанием давая понять, что желает уединения. Кириану было это привычно, старший дракон часто уходил в себя и безо всяких причин, а после перенесенных тревог, связанных с бесплодными поисками осколка, такое отчуждение было совершенно естественным. Парень бесшумно занимался своими делами, не тревожа друга, и лишь к вечеру тихо подошел к Эленкару, сидящему на утесе с устремленным вдаль взглядом. Кириан присел за спиной Эли и осторожно обнял того за плечи, слегка прикасаясь губами к шее. Эленкар невольно вздрогнул, хотя и слышал заранее, как юноша подходит, а по телу пробежала дрожь от прикосновения. — Извини, я напугал тебя, — тихо шепнул Кириан в самое ухо, щекоча дыханием. — Грустишь? — спросил он чуть хрипловатым голосом, будто в горле его пересохло от скрытого волнения. Эленкар обернулся и столкнулся с Киром взглядом, когда тот сел на утес рядом, свесив ноги, а затем слегка стянул с его плеча халат и поцеловал в ключицу, едва касаясь губами. Мужчина растерянно заерзал, понимая, что обязан ответить на ласку. Он потянулся к лицу юноши, прикрывшего веки в истоме так, словно один запах тела Эленкара доставлял ему удовольствие, и, поцеловав прохладную щеку, прошептал: — Давай по-нашему. Он разглядел мгновенную тень разочарования, пробежавшую по лицу Кириана, но парень сразу же улыбнулся тепло и, нежно проведя пальцами по руке Эленкара, удалился в глубину пещеры, где обернулся драконом. Довольный, Эли последовал за ним. Близость драконов не была похожа на любовный акт между людьми. Роговая броня, покрывающая тело ящера, не обладала чувствительностью, как и внутренности, а все ощущения, что мог испытывать дракон, от наслаждения до боли, были так или иначе связаны с внутренним огнем: с его нарастанием, убыванием, перетеканием и преобразованием. При зарождении новой жизни внутренний огонь родителей сливался воедино, и на месте пустоты в материнской утробе появлялся зародыш со своим собственным огнем, а выход его в самостоятельную жизнь вызывал у самки родовую боль, связанную с потерей части энергии, к которой та успевала привыкнуть за долгие месяцы вынашивания яйца. Но не каждая близость заканчивалась зарождением плода, чаще драконы просто щедро делились друг с другом своей силой, обменивались, переплетались ею, для этого не нужна была похоть, скорее — душевная близость и доверие. Именно это чувствовал Эленкар к Киру. Он в томительном предвкушении принял в себя член молодого дракона, от которого во все стороны распространялась упругая горячая волна внутреннего огня. Наслаждение вспыхнуло в нижней части живота, Эленкар задышал чаще, выпуская из ноздрей разогретый воздух, и замер, прислушиваясь к ощущениям распространяющегося по телу жара, от живота выше, до груди, к лапам. Когда волна блаженства достигла головы, затапливая сознание Эленкара сверкающим светом, он не мог сдержать полустона-полурыка, выгнул спину, заскреб когтями по каменному полу, крылья задрожали, касаясь сидящего на его спине Кириана, который отозвался невнятным гулом внутреннего голоса. Кириан всегда отдавал больше, чем брал, оттого Эленкар едва не терял сознание, погружаясь в сладостное наслаждение с головой, но что чувствовал Кир, он не знал. Полностью теряя связь с реальностью, раскачиваясь на волнах силы, заставляющей его плоть гудеть от неистового удовольствия, а разум уплывать, он забывал о друге. И сейчас, упав на живот, Эленкар хаотично двигал обмякшими лапами и вздрагивал крыльями, всхлипывая от переизбытка чувств, и даже не замечал присутствия Кириана, обхватившего его крыльями сверху и сотрясавшегося в судорогах оргазма. Только придя в себя после близости, еще пьяный от переполняющей силы, он утомленно посмотрел на некрупного дракона, обессилено упавшего рядом с ним на пол пещеры. Глаза Кира были полуприкрыты и лучились теплым светом, из пасти вырывалось шумное дыхание, а внутренний голос был слаб: «Я люблю тебя» — словно задыхаясь, с трудом собирая мысли в слова, проговорил Кириан. Эленкар хотел бы что-то ответить, но не мог. Голова плыла, он лежал на спине, раскинув лапы, словно мертвый, тяжело дыша. Не хотелось ни двигаться, ни думать, только подольше задержаться в ускользающем состоянии переполнения той силой, которой ему всегда так не хватало. Кириан спасал его от вечного тоскливого голода, пусть ненадолго заделывая в его душе брешь, оставленную злой магией, излечивал печали, пробуждал желание жить. Эленкар был благодарен юноше всем сердцем, но любил ли его? Нет. Веки тяжело закрылись, когда дракон повернулся на живот, погружаясь в сон, особенно сладкий после близости.

***

Кириан знал, как Эли не любил находиться вне драконьей чешуи, и как ему было неприятно любое действие с его слабым человеческим телом, потому не удивлялся, что друг всегда желал близости лишь в облике дракона. Знал, как Эленкару не доставало сил, как он страдал, хоть и скрывал, от слабости своего внутреннего огня, от постоянного сосущего голода, холодной ноющей боли в том месте, где должна была пульсировать кипучая жизненная энергия. Кириан хотел бы излечить его полностью, хотел бы отдать все, что сам имел, если бы это было возможно. Он всегда с радостью откликался на предложение о драконьей близости — так он мог не только насладиться единением с Эли, но и подарить ему немного блаженства. Но как же Кир мечтал о человеческом теле Эленкара, которое считал совершенным! Одна мысль о его манящей прохладной коже, ароматных волосах, мягких чувственных губах доводили юношу до возбуждения, особенно мучительного после многих лет отказа. В минуты исступленных фантазий руки Кира бессознательно искали тело Эли, но находили лишь собственную возбужденную плоть, которую юноша то терзал, закусив губы со стоном, то ласкал, сжимая до боли, то гладил нежно, как если бы сам Эленкар был под его ладонью. Сейчас, утомленный недавней близостью, он сидел, забившись в темный угол пещеры, и, поскуливая, рвано двигал рукой вдоль члена, размазывая смазку по головке и покусывая собственную руку, не справляясь с возбуждением. Он не чувствовал радости, удовольствие граничило с болью, наслаждение омрачалось одиночеством. Он не мог разделить свою страсть с Эленкаром, тот просто не принимал ее. Да, Кириан понимал старшего дракона, понимал, но объяснить этого своему жаждущему ласки телу не мог. Плоть Кириана страдала, сжималась в тугой комок при каждом взгляде на мужчину, эта мука отзывалась тягостным наполнением в паху при каждой мысли о нем. Он слишком резко дернул член, вздохнув со всхлипом, и привычно излился в кулак. Приведя себя в порядок, Кириан прошел в комнату Эленкара. Дракон крепко спал — это было ясно по его внутреннему безмолвию. Эленкар мог почувствовать присутствие рядом другого существа, но так привык к Киру, что это не будило его. Физически же драконы почти не ощущали прикосновений, потому юноша, не боясь потревожить сон друга, присел на корточки перед огромной мордой и, прикрывая глаза, прикоснулся губами к твердому лбу. Он обхватил ладонями голову Эленкара и покрыл поцелуями каждую чешуйку, каждый роговой отросток, поцеловал даже плотные кожистые веки, чуть вздрагивающие во время сновидений. Кириан терся щекой о жесткую броню, стараясь не поддаваться нахлынувшим чувствам, но почему-то сегодня печаль особенно яростно разрывала его душу, в глазах стало горячо, в горле встал ком. Почему ему так больно, ведь его Эли рядом, он здесь, в его руках, доверчиво спит под его присмотром, отчего же в груди Кира залегла камнем тоскливая тяжесть? Он обнял шею дракона, приваливаясь головой, и дал волю слезам, когда вдруг почувствовал чужой взгляд. Мгновенно Кир вскочил на ноги и обернулся в сторону небольшого проема в стене пещеры — там был источник неприятного ощущения. Миг, и белая пыль взметнулась за окном так, словно крупная птица взлетела оттуда, потревожив снежный покров. Однако в тишине безветренной ночи не раздалось ни единого звука от взмаха крыльев. «Ах ты тварь! Убью!» — бросил с яростью Кириан невидимому демону, зная, что будет услышан, и побежал в другую комнату пещеры, к утесу. Не зная, что вызвало у него больший гнев: то, что демон подобрался к самому Эленкару, или то, что тварь застала его самого в минуту тайной слабости, Кириан спустя мгновение уже гнал едва заметного по снежным вихрям соперника вдоль склона горного чертога, накапливая внутри огонь для смертоносного удара. Взмахи крыльев дракона, летящего на предельно малой высоте, почти касаясь брюхом земли, поднимали столбы снега, в которых демон пытался затеряться, но выдавал себя вращением. Тварь неслась с огромной скоростью, не позволяя дракону нагнать себя, но на пределе сил врезалась в крупный валун на склоне, разлетевшись на части в стороны и, уже не успевая собраться воедино, обратилась в девицу, неуклюже упавшую на локти и одновременно свирепо и загнанно смотрящую на дракона, нависшего над ней. Крестьянская одежда из грубой ткани сковывала движения демона в его человеческой ипостаси, юбка неловко задралась, открывая голые ноги, покрасневшие от холода, длинные рыжеватые волосы разметались по снегу. Девушка пятилась назад, не поднимаясь с земли и не отрывая взгляда от Кира. Тот напрягся и без сожаления выпустил поток испепеляющей силы. Однако девчонка, воспользовавшись врожденной силой своего клана, успела преобразиться в воду и потоком хлынула под уклон горы, а на том месте, куда направил атаку Кир, осталось лишь выжженное, сверкающее затухающими магическими искрами черное пятно среди белизны снега. Он с досадой метнулся в сторону за сифой, понимая, что в частом лесу, куда та устремилась, с размахом его крыльев не прорваться. Обратившись в человека, Кириан побежал через кустарник, обдирая в кровь голую кожу, запнулся, упал на колено, осаднив его о каменную крошку и вскрикнув, бросил сгусток огня, прожигая себя путь, снова побежал, с трудом видя через сплетение черных ветвей снежные вихри, которыми выдавала свое присутствие ведьма. Наконец, парню удалось настигнуть выбивающегося из сил демона, он бросил огонь в вихрь, раздался неясный не то вой, не то крик, вихрь распался, и девушка упала на землю, яростно озираясь, вскочила снова и побежала, припадая на одну ногу. Кириан совсем запутался в кустах, бросил еще сгусток огня, но тот задел ведьму уже на излете. Когда юноша выбрался из зарослей и выбежал на пустую каменистую поляну, то только и успел увидеть, как комом снега сорвалась ведьма в обрыв, он подбежал к краю, вглядываясь в темноту туманной ночи, силясь разглядеть беглянку, прыгнул следом, оборачиваясь в полете драконом, покружил над дном ущелья, но не увидел признаков ее присутствия. С досадой дракон плюнул огнем, прожигая очередное черное пятно на девственно гладком снежном поле, и крикнул внутренним голосом: «Попадись мне еще, тварь, — живой не уйдешь!» — уверенный, что угроза достигла сознания той, кому предназначалась. Хоть на миг упустив ведьму Воды из виду, уже не найдешь — в мастерстве сливаться с окружающим миром им не было равных. Моля, чтобы девица пришла на разведку одна, а дома его не поджидала толпа ее соплеменников, Кириан раздосадовано полетел к чертогу, проверить, не потревожили ли сифы сладкий сон Эленкара. Тщательно обследовав все окрестности пещеры, Кир убедился в том, что ведьма была без сообщников — присутствие сифа он чувствовал давно, но до поры не мог понять, где именно находится демон, однако сейчас, после того, как он прогнал девицу, это чувство ушло — других сифов вокруг не было. Он решил не тревожить Эленкара рассказом о том, что ведьма почти проникла в их дом. Откровенно говоря, Кириану было стыдно, что он потерял бдительность, погрузившись в любовь, и допустил это. Но, что бы ни пыталась выяснить девушка, теперь она ушла, ей оставалось лишь двигаться в сторону своего клана, чьи земли лежали далеко от этих мест. Если вообще выживет после ожогов — все-таки пару раз Кир сумел попасть в ведьму огнем.

***

С тех пор как Гуин встретила наследника короля-дракона в Волчьем лесу, мысль о Сердце долины не давала ей покоя. Покинув родной клан, она туманом последовала в сторону гор, где, как говорили, проживали драконы. Пару дней она ловила ветер, чтобы двигаться в нужном направлении, пока не добралась до высокого перевала. Тут-то удача улыбнулась ей, и она увидела его — золотистый дракон, известный каждому в Долине, пролетел прямо у нее над головой, направляясь в сторону стены. Не было в природе такого ветра, который позволил бы догнать летящего дракона, а если бы ураган такой силы и существовал, он просто разорвал бы Гуин в любой ипостаси на мелкие части. Потому она смирилась с тем, что наследник улетел, и решила дожидаться его возвращения на месте. Вскоре она заметила дракона помельче, постоянно пересекающего небосвод. Гуин осторожно приближалась шаг за шагом к молодому ящеру, пока, наконец, не обнаружила пещеру, куда тот скрывался. По его поведению ведьма поняла, что это слуга наследника. Что ж, неудивительно, что у дракона столь высокого статуса были слуги — странно, что его окружали не толпы челяди и сотня стражников, а всего лишь один парень. Впрочем, образ жизни драконов во всем отличался и удивлял остальных жителей Долины всех рас, а Тартен-Эленкар был, без сомнения, самым странным представителем своего племени. Гуин пришлось провести два дня в бесплодных камнях у подножия драконьей горы. Голод и сводящий с ума холод истощил все запасы терпения ведьмы. Она тихо плакала, растирая замерзшие до боли побелевшие пальцы, не имея возможности даже зажечь огонь, не привлекая внимание вездесущего слуги, и вдыхала дымный аромат костра и горячей пищи, которым тянуло из пещеры, когда увидела, наконец, возвращающегося Эленкара. Гуин пришлось стать свидетелем долгих бесцельных полетов двух драконов, во время которых ведьма решилась обследовать чертог, но не столько ради поиска Ортакэ — ясно было, что артефакта там нет, сколько ради того, чтобы хоть немного погреться. Ей даже удалось стащить кусочек баранины из котелка, это была единственная пища, которая попала в желудок Гуин за несколько дней. Совершенно обессиленная, она старалась обратиться и удержать себя в ипостаси снега, чтобы переждать в этом состоянии, не чувствующем ни холода, ни боли, пока в пещере не стихнут устращающие рыки и не улягутся странные всполохи мощной магической силы драконы, которые буквально сотрясали гору подобно землятрясению. Наконец Гуин, удостоверившись, что наверху установилась тишина, поползла по отвесной скале вверх, обращаясь льдом, приковывая саму себя к камню, затем опять возвращая человеческий облик на мгновение, перекидывая руки выше и вновь обращаясь льдом. Так она, растратив последние силы, добралась до дыры в скале, которая служила пещере окном, и попыталась проникнуть внутрь. Тогда юный дракон и обнаружил ее. Столкнувшись глаза в глаза с его пусть и человеческим в тот момент, но горящим ослепительной яростью взглядом, Гуин потеряла самообладание, расцепила ледяную хватку и сорвалась с окна вниз, с воплем пролетев несколько мгновений, пока не сумела сконцентрироваться и обратиться туманом, который, впрочем, тут же застыл на морозе и упал ледяной крошкой на землю. Этого хватило, чтобы не разбиться, ведь если человеческое тело ведьмы пострадает, ей уже не восстановиться ни в одной ипостаси. Смерть тела — это смерть души. Дальше была погоня. Измученная многодневной голодовкой, обмороженная и обессиленная Гуин мучительно удерживала преображение, стараясь не оглядываться на огромную фигуру крылатого ящера, неизбежно настигающего ее. Когда дракон ударил в первый раз, огненная сила обожгла ей ноги, Гуин упала на колени, слезы брызнули из глаз, горло сдавило от резкой боли. Но жажда жить заставила собраться и обратиться водой. Она на время скрылась от дракона, но он нагнал ее снова, уже в кустах. Идея продираться через частые ветви казалась ей хорошей, ведь в образе человека, в какой пришлось вернуться дракону, силы его были ограничены, но это не помешало юноше ударить снова. Сила, яростная и злая, впилась в тело Гуин, заставив заорать от испепеляющей боли, глаза заволокло кровавой пеленой, не видя ничего, ведьма бросилась вперед с отчаянием раненого зверя, не сразу заметив, что падает с обрыва. На дне ущелья, куда она приземлилась облаком снега, Гуин припала к земле, дрожа и готовясь к смерти. Боги смилостивились над ней, или дракон устал — все же и на их крылатое племя действовало почти полное отсутствие магии в Долине, а на врожденных силах особо не повоюешь, но, так или иначе, слуга наследника оставил ее. А может, просто счёл мертвой? Это было похоже на правду. Гуин действительно была почти мертва. Как только она убедилась, что дракон улетел, сразу же сбросила преображение, удерживать которое не было никаких сил, и лежала на животе в облике человека, уткнувшись лицом в снег. Все тело горело, она не чувствовала правой ноги, будто ее оторвало при магическом ударе, в пользу этого говорило и чувство утекающей через правую сторону жизни. Но обернуться и посмотреть, есть ли кровотечение, просто не было сил. Наверное, Гуин потеряла сознание, а когда очнулась, уже светало. Что ж, если она прожила всю ночь, значит дело было не так плохо. Подобравшись, ведьма попыталась подняться, сплевывая снег, налипший на обмороженные губы. Сев, она убедилась в том, что все ее конечности на месте, правда, кожа сплошь была покрыта глубокими багровыми ожогами с оборванной обугленной кожей по краям. Гуин затряслась, вздрагивая в судорогах беззвучных рыданий. Что же она натворила? Теперь она погибнет здесь, в заснеженных горах, совсем одна, а могла бы жить. Она не видела ни единственного шанса выжить, но все же поднялась и побрела, спотыкаясь о камни и падая, прочь от пещеры драконов. Не меньше пары часов у ведьмы ушло на то, чтобы пересечь ущелье, в середине которого мягко журчала не застывающая высокогорная речушка, из которой Гуин хотела напиться, но даже родная стихия укусила руки ледяным холодом, заставив вскрикнуть. Казалось, минуты ее жизни сочтены. Стоило ведьме подумать об этом, как земля под ногами зашевелилась, камни на глазах разбежались в стороны, и девушку, пытающуюся проморгаться и справиться с видениями погибающего разума, словно поволокла какая-то сила прямо в скалу, ограничивающую ущелье с одной из сторон. Гуин в последний момент попыталась сопротивляться волочению, понимая, что ее сейчас ударит о камень и это точно будет ее конец, но скала вдруг сделалась мягкой и зыбкой, как жидкая грязь в лечебных озерах родного клана. С характерным чавканьем тело Гуин, не снижая скорости, вошло в растекшуюся скалу, и она оказалась внутри темной пещеры, где перед ней предстал сгорбленный старик, весь облик которого: ниспадающие серые одежды, бесчисленные нитки бус из мелких речных окатышей и такие же браслеты на иссохших от старости руках, массивные серьги из необработанных кристаллов кварца в ушах — все свидетельствовало о том, что мужчина принадлежит клану Камня. Вот только откуда он взялся здесь, в самом сердце земель драконов? И что ему нужно от умирающей израненной ведьмы враждебного клана?