Сердце долины драконов

Проснувшись после тревожного сна в середине ночи, Эленкар больше не смыкал глаз. Уже почти месяц он не мог выбросить из головы Вилли. То ли тревога, то ли тоска по брату наполняла сновидения с тех пор, как он покинул Брандер. Эли заложил руку под голову, уставившись в темный потолок пещеры, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Кириан, что согревал его под одеялом своим телом, спокойно спал, уткнувшись носом в подмышку мужчины. Близость Кира, тесное соприкосновение обнаженных тел впервые не успокаивало его, а, напротив, вызывало смятение, будто что-то неправильное было в этом уютном и теплом мгновении. Эленкар порывисто поднялся с кровати, стараясь при этом не разбудить юношу. Кириан перевернулся на другой бок, скинув одеяло на пол. Не задумываясь, мужчина поднял одеяло и хотел накрыть спящего друга, однако, в голову пришла мысль: «Зачем ему это? Он дракон до последней чешуйки хвоста, он не нуждается в каких-то человеческих тряпках для тепла». Эленкара ожгла изнутри та злоба, с какой он отбросил одеяло в сторону. Что это было? Досада, зависть? «Что со мной происходит?» — он обхватил голову руками, присев на холодный пол чертога. Усталость? Эленкару остро захотелось вернуть давно утраченное им чувство воодушевления, которое вновь охватило его во время посещения Брандера, вырвало из серой пелены уныния. Когда он еще верил, что достанет осколок, когда он встретил Вильгельма и нашел в нем то, что заставило сердце ускорить свой бег, выйти из холодного оцепенения, защемить в сладком предвкушении. Но все оборвалось слишком быстро, не успев наполнить сосущую пустоту в душе, только поманив и растревожив. Он обхватил дрожащее от холода тело, прижимаясь к стене. Вернуться в опостылевший горный чертог, где каждый камень напоминал о его бесчисленных неудачах, высосавших из Эленкара все душевные силы и жизненные соки, было особенно тяжело после короткого мига радости. А знать, что где-то там, в клетке Брандера, томится в одиночестве и заливает вином свою ненужность Вилли — открытый, живой и невозможно притягательный — невыносимо. Мысль об этом сжимала сердце и не выходила из головы. Он нуждался в Вилли, как тот нуждался в нем: остро, до зубовного скрежета, до жгучих слез, до тягостной муки постоянного влечения. Эленкар выдохнул тяжело и откинул голову назад, прикасаясь затылком к камню. Он положил ладони на низ живота, прижимая с силой напряженную плоть, словно желая спрятать обреченное в своей неуместности возбуждение от себя самого. Кириан проснулся от первых лучей рассвета, едва пробивающихся через плотный белесый туман застрявшего в горах облака. Он сразу же бросился к Эленкару, который успел обернуться драконом, совершенно замерзнув в человеческом обличье — несмотря на растопленный камин, чертог, представляющий из себя многокамерную пещеру, кругом зияющую сквозными отверстиями-«окнами», наполнял могильный холод, а стены и пол в сырые ночи покрывались инеем. Юноша обнял драконью морду и спросил: — Почему ты ушел ночью? Замерз? Хочешь, я куплю еще одеяла на рынке? Хочешь, я буду обнимать тебя крепче? — он лукаво улыбнулся, прикрывая глаза и ластясь телом к носу ящера. Эленкар невольно дернул мордой в сторону. «Нет, я… Просто тесно было. Наверное, нужна кровать шире» Кириан вдруг резко отстранился от него с таким видом, словно Эленкар оскорбил его. Дракон не сразу понял, почему его беззвучные слова прозвучали хлестко, как пощечина. Они ведь спали в этой кровати не один год, и никогда им не было тесно, что же теперь произошло? Эленкар знал ответ, но Кириан — нет, однако чуткое сердце его, казалось, чувствовало холод, что пробежал между ними. Неуютно подернув плечами, Кир молча отошел в глубину пещеры, опустив глаза. Осознав ошибку, Эленкар поспешил запоздало отшутиться: «Наверное, я слишком потолстел» — Да? С чего бы? — отозвался со смехом Кириан, выглядывая из-за стены комнаты, служившей им столовой. — Ты не ведь ничего ешь ничего в последнее время. Но я не перестану пытаться накормить тебя чем-то вкусным! — он улыбался, но глаза оставались печальны. Эленкар привычно улегся в углу дальней комнаты, прикрыв веки. Он не хотел ни разговаривать, ни двигаться, погрузившись в фантазии, которые единственные теперь доставляли ему удовольствие. Неохотно прервав дрему, он приоткрыл глаза в ответ на робкое: «Может, полетаем?» Кириан в образе дракона сидел, подобрав лапы, перед большим проемом в стене, за которым Эленкар увидел, как серые сумерки сгущаются над далеким черным лесом, обугленным пятном виднеющимся среди белесой снежной пустыни. Вот и еще один день прошел. Может, так, отсчитывая день за днем, он переживет эту зиму во сне, открывая глаза лишь для того, чтобы засвидетельствовать приход очередной ночи. «Не хочешь?» — вновь спросил Кириан, почти не надеясь. Мир был слишком сумрачный вокруг, он не стоил того, чтобы прерывать оцепенение и заставлять свое тело шевелиться. Будь небо ясным, Эленкар, может, и сделал бы над собой усилие — преодолеть апатию и сделать первый шаг всегда тяжелее всего, однако, обычно для него достаточным мотивом была надежда, что после полета станет легче ненадолго. Но не сегодня. «Я плохо спал ночью и теперь ничего не хочу. Устал» В глазах Кириана промелькнула почти скорбь — то глубокое сожаление, с которым смотрят на безнадежно больных. Сколько дней Эленкар уже провел вот так, замерев изваянием в углу пещеры? Эли понимал — если не спасет себя сам из той черноты, в которую засасывало его, словно в трясину, ему никто не поможет. Даже Кириан здесь бессилен, своей безответной любовью он делал только хуже, заставляя Эленкара, мечтающего о другом, чувствовать себя подлецом. А мысли о Вилли хоть и оставляли тянущую боль утраты, но все же, как яркий луч, пробуждали разум, вытягивая из мрака, и заставляли волноваться тело. Эленкар заскользил по полу в сторону проема, расправляя огромные крылья. «Куда ты? — изумился Кириан, добавляя с надеждой: — Полетаем?!» «Нет, мне надо встретиться с Беатрисой» С этими словами он вылетел из пещеры в холодный туман, неуклюже заваливаясь на бок, словно забыв за долгие дни дремы, как пользоваться крыльями.

***

Он ворвался в дом Беат, как ветер, распахивая двери раньше, чем изумленный лакей успел открыть их. — Мне нужна твоя помощь! — с порога комнаты сказал Эленкар женщине, лишь потом осознав, что застал Беат не в лучшем виде, и отступил, опуская взгляд. Птицечеловек, или гарпия, как именовали себя сородичи Беатрисы, она была создана природой для долгой жизни и одарена почти вечным телом. Однако постепенная утрата магии день за днем обескровливала Беат, и тело, отсчитавшее не один век, разлагалось на глазах. Эленкар подавил желание отвернуться от вида серых рваных язв, покрывавших иссохшую плоть истинной Беатрисы, не успевшей перед приходом гостя скрыться за привычной иллюзией. — Поддержание приемлемого облика требует все больше сил от меня, — сухо произнесла Беатриса, будто извиняясь за свой вид, — поэтому я снимаю иллюзию, когда нахожусь дома одна. Стучать нужно, Эленкар, прежде чем войти, я ведь женщина все же. Она нервно дернула головой на непропорционально тонкой шее, словно состоящей из одного позвоночника и высохшей сморщенной кожи. — Извини меня, — пробормотал дракон и поспешно вышел в коридор. Спустя время там появилась сама хозяйка, уже в облике цветущей молодой женщины неопределенного возраста, шурша многослойной юбкой. Беат приветливо указала руками на распахнутые двери столовой, где обычно принимала гостей. — Чего ты хочешь от меня? Чем я могу помочь тебе? — спросила она мягко, присаживаясь рядом с Эли и положив руку на его ладонь. — Я хочу, чтоб ты полетела в Брандер. Беатриса нахмурилась, отстраняясь. — Каким образом? Стена проницаема лишь для драконов. Ты переоцениваешь мои силы, — женщина повела плечами, отворачиваясь в сторону тарелок. — Попробуй, пожалуйста, — Эленкар взял ее руку и попросил неожиданно жарко для самого себя. — Стена зияет дырами. Мне очень нужно, — он заглянул ей в глаза. Беатриса, смягчившись, улыбнулась. — Я не могу тебе отказать, ты же знаешь — ты мне как сын. Эленкар вздохнул чуть заметно. Его всегда задевало сравнение с сыном Беат, с которым он не имел ничего общего, кроме одного — они могли бы быть сверстниками, если бы сын гарпии не погиб в юности. А вскоре после этого Беатриса, бывшая приближенная отца Эленкара, разыскала Эли, вернувшегося в Долину, и вцепилась в него птичьими когтями со всей страстью объятого горем материнского сердца. Ее забота, порой необходимая, порой душная, но всегда с оглядкой на умершего ребенка, стала для Эленкара привычной. Он смирился с ее ложными ожиданиями — сын гарпии был веселым общительным парнем, большую часть жизни проводившим с друзьями и девицами, что было совершенно чуждо Эленкару, которого Беат настойчиво подталкивала к веселью и искала невест, и иногда обреченно соглашался на свидания, чтобы не расстраивать. В обмен на это Эленкар считал возможным пользоваться Беатрисой в мелочах. — Что я должна сделать в Брандере? — Я хочу, чтобы ты встретилась с моим братом Вильгельмом. Передай ему записку от меня. — А почему ты сам не встретишься с ним? — Беат подозрительно прищурилась. Пришлось рассказать, что женщина была права, предостерегая его от возвращения в Брандер, и о том, что он едва не остался вновь в заточении дворца и своей немощи, и теперь парализующий страх перед мачехой, давно забытый, пробудился в сердце вновь. — Каким же злом владеет эта женщина, в чем ее сила? — покачала головой Беатриса, не ожидая ответа. — Я встречусь с Вильгельмом, если смогу прорваться сквозь стену. Но взамен обещай мне прийти на бал к Галлену через неделю, — она игриво подмигнула. Эленкар едва сдержал стон. Какой бал, когда он каждое утро по крохам собирал силы только лишь для того, чтобы открывать глаза и вновь видеть этот постылый мир. — Хорошо, приду, — вымученно улыбнулся он. — Ты ведь знаешь, что я не смогу заложить яйцо тем девицам, что ты сватаешь мне, так в чем смысл этих игр? — Своему оруженосцу ты тоже не можешь заложить яйцо, — парировала Беат, усмехнувшись, — однако это не мешает тебе делить с ним ложе и просто быть рядом. — Всё-то тебе известно, — только и смог выдохнуть пораженный осведомленностью подруги Эленкар. — Ты не представляешь, как много мне известно…

***

В указанный в записке час Эленкар сидел в трактире у размытого многодневными дождями торгового тракта недалеко от столицы Брандера, подперев руками подбородок, и смотрел в окно на стену мелкой мороси, что стёрла границу между низким серым небом и столь же серой землей. Он боялся повернуться в зал и лишний раз убедиться, что Вильгельма там нет, потому не отрывал глаз от окна, будто происходящее за ним могло хоть чем-то заинтересовать путника. — Присяду? — услышал он знакомый голос одновременно с легким тычком в плечо, едва не подскакивая на месте. Подняв глаза и столкнувшись с взволнованным взглядом Вилли, закутанного в мокрый плащ с головой, Эленкар просиял от радости, забыв слова приветствия, и только молча кивнул и указал на скамью напротив. — Мне стоило большого труда прийти сюда, — слегка обиженно начал разговор Вильгельм, — я ведь все же король, и меня знают, и следят за мной. Я не могу так просто ходить по кабакам, — он говорил это таким тоном, что продолжение фразы напрашивалось само собой: «Надеюсь, ты позвал меня по действительно важному поводу» Эленкару на миг показалось, будто он навязывает брату свое общество, а тот ему совсем не рад, но потом он понял причину его обиды, подумав о том, как они расстались, и как, должно быть, был поражен и испуган Вильгельм, как месяц он томился вопросами и ждал возвращения Эли, пока тот предавался унынию в углу пещеры. А потом еще Беат… Эленкар вспомнил, как гарпия вернулась из Брандера сама не своя, растревоженная, хоть и пыталась это скрыть — он счёл, что это связано с Вильгельмом, и спросил, в порядке ли брат. На что Беат в привычной ироничной манере отозвалась: «Он в порядке. Лишь благодаря тому, что был в стельку пьян, не наложил в штаны, когда я постучала в его окно» — Я знаю, но сам не могу явиться во дворец, пойми, — он ласково взял руку Вилли, еще холодную после дождя, от чего до того суровый взгляд юноши сразу оттаял. — Это из-за матушки, верно? — догадался Вильгельм. — Откуда ты знаешь? — Ты был не единственным, кого она пыталась погубить, но лишь одному тебе удалось избежать смерти. Наверное, из-за того, что ты не человек. Ведь ты не человек? — он не спрашивал — утверждал. — Нет, — Эленкар покачал головой, оттягивая разговор о своем происхождении. — Кого еще она сгубила? — Многих, кто мешал ей. Любовников, министров, даже короля соседнего государства. — А Карла? — вдруг на мгновение смутная догадка закралась в мысли Эленкара — Он ведь умер от раны, верно? — Вильгельм пожал плечами и продолжил, не дожидаясь ответа. — Нет, те люди погибли по-другому. Мать словно высасывает жизнь из недругов, они слабеют и умирают. И это зло — оно пронизывает наш дворец, все, что окружает нас. Я чувствовал это с детства, но не понимал, думал, так и должно быть, жить в тоске, как все мы живем. Пока не стал общаться с людьми из города, с чужаками. У них все по-другому, им весело и легко, — Вилли улыбнулся и опрокинул кружку с элем. — Ну а ты, тебя она не мучает? — обеспокоенно спросил Эленкар. — Нет, напротив, матушка говорит, что делает это все ради меня. — Ты говорил с ней об этом? — изумился дракон. — Мы много говорили о тебе, когда я потерял тебя, когда я скорбил по тебе… — Вильгельм наморщил лоб, как от боли, вспоминая. — И однажды она рассказала, что отец привел тебя из других земель, когда они были уже женаты, а матушка долго не могла понести дитя. Тогда она смирилась, но когда, наконец, родила меня, то решила, что несправедливо бастарду занимать престол, — голос Вильгельма стих, когда он произносил оскорбительное слово, — и освободила мне дорогу. А потом я сравнил твою болезнь и то, что происходило с другими ее недругами, и спросил ее прямо. Они помолчали какое-то время. Эленкар думал о том, почему Карл не рассказал жене, что ребенок, с которым он вернулся из Долины, не его сын и не претендент на престол Брандера? Почему не сказал об этом самому Эли даже на смертном одре? Сохранение тайны происхождения Эленкара от него самого не было условием Арделя — об этом четко говорили и Беатриса, и Галлен, которые присутствовали при договоре двух королей. Карл обязался подготовить маленького дракона к жизни в Долине, а не держать в неведении. Вильгельм задумчиво смотрел в окно на серую пелену дождя, перешедшего в ливень, а на губах его блуждала мечтательная улыбка. — Расскажи мне о своей земле, Эли, — наконец произнес он, не отрывая голубых глаз от окна. — Там красиво, да? Мне кажется, там очень хорошо, не то что здесь… Я могу попасть туда? — он повернулся к Эленкару, все еще улыбаясь с надеждой. — Не думаю, Вилли, путь для человека туда закрыт. Пока закрыт. Может, позже получится, а пока нам придется расстаться после этой встречи, — Эленкар говорил с горечью, не желая расстраивать брата. Но в то же время, видя, какую печаль вызывают его слова у Вильгельма, не мог не радоваться подспудно, что был не безразличен тому, кто покорял его сердце все настойчивей с каждой минутой, проведенной рядом. — Но мы можем встречаться еще! Они сидели в трактире до ночи, разговаривая обо всем. Вилли рассказывал о своем безрадостном детстве, проведенном в заточении дворца, когда даже матушка неделями не посещала его, занимаясь важными делами, а слуги просто сторонились ребенка королевы, невольно наводящей на всех страх. Эленкар рассказал о своей природе дракона, о том, что живет в пещере в далеких горах, о Долине за прозрачной стеной и о полетах. Весь вечер Эленкар то слегка касался руки Вилли, то сжимал его тонкие пальцы, не в силах совладать с чувствами. Вильгельм порой вздрагивал и поднимал взгляд, то вопросительный, то теплый, а захмелев, позволил себе нежность в ответ, которая была жизненно необходима дракону. Когда они расставались после того, как хмурый детина в темном плаще подошел к королю и шепнул, что пора во дворец, Эленкар не сдержался и крепко обнял брата. Тот прижался так сильно, что дракон почувствовал тепло его тела через несколько слоев одежды, и задержал в объятиях дольше, чем было разумно, не справляясь с дрожью волнения. — Забыл сказать тебе, — замешкался Вильгельм, уходя, — когда ты… улетел, там на кладбище осталась твоя одежда и вот это. Он извлек из кармана амулет в виде разделенного сердца на шнурке, что носил Эленкар с тех пор, как Кир принес его с рынка. — Оставь себе, — дракон сжал ладонь юноши с безделушкой в руке, — в знак того, что мы еще увидимся. Если бы не обещание встретиться вновь, Эленкар сошел бы с ума, улетая прочь через непроницаемо черную дождливую ночь. Или обезумел позднее, лежа в углу пещеры, закрыв глаза и вспоминая каждую минуту, каждое сказанное слово. Но они условились встречаться каждую неделю в разных трактирах, и каждый раз встреча придавала Эленкару сил прожить еще несколько дней беспросветной зимы в Долине. Эленкар обнимал брата, зарывался в его волосы носом, втягивая запах, и этот миг насыщал его не меньше, чем обмен внутренним огнем с Кирианом, от которого старший дракон почти отказался за ненадобностью. Его тревожило лишь то, каким все более уставшим или нездоровым являлся Вилли на встречи, словно что-то мучало его там, в Брандере. — У тебя все хорошо, Вильгельм? Что происходит с тобой? — не один раз спрашивал Эленкар обеспокоенно. — Все хорошо, — взгляд брата становился вдруг чужим и холодным. — Жизнь идет своим чередом, ничего не происходит. Эленкару оставалось лишь принять его ответ и тревожиться до следующего раза. Кир, который теперь спал в своей комнате, не желая беспокоить склонного к бессоннице друга своим присутствием в кровати, спрашивал иногда, скрывая обиду: — Куда ты улетаешь, Эли? Ты перестал рассказывать мне о своих делах. Это как-то связано с Ортакэ? — Пока мне нечего рассказать тебе, — уклончиво отвечал Эленкар. Даже не сбрасывая утомительной человеческой ипостаси, Эленкар сразу после возвращения ложился в свою теперь пустую кровать и мечтал о Вилли. Он перебирал в голове воспоминания о недавних встречах, как стеклянные бусины, разглядывая каждую, наслаждаясь игрой света на гранях, смакуя каждую улыбку и каждый взгляд. А потом рука тянулась к возбужденному члену, и Эленкар ласкал его то нежно, то жадно, представляя, что это гладкая и горячая кожа Вилли под его рукой. Однажды, лежа так, погрузившись в грезы, Эленкар вспоминал, как рассказал брату о том, что искал в могиле короля. Слова вырвались сами, поделиться тайной с Вильгельмом казалось так естественно, как когда-то — с Кирианом. Вилли слушал, пораженный, а потом сказал задумчиво: «Жаль, что мертвые не могут говорить. Вот если бы спросить отца сейчас — ты не мучился бы», — он с сочувствием посмотрел Эленкару в глаза. Дракон подскочил в кровати, как ужаленный. Погрузившись с головой в отношения с Вильгельмом, он освободил свой разум от Ортакэ, отпустил эту боль и стал к ней безразличен, словно излечившись. Когда Кириан осторожно заводил этот разговор, Эленкар обреченно качал головой и отвечал, что смирился с поражением и больше его не интересует ни Сердце, ни магия, ни Долина. Лишь Вилли интересовал его, но в этом он так и не признался Киру. Сейчас же внезапная мысль пронзила его, вспыхнув настолько ярко, что все многолетние тревоги и надежды, связанные с Ортакэ, разом пробудились в душе, откуда не пропадали навсегда, а таились до поры. «Жаль, что мертвые не могут говорить». Не прощаясь с Киром и даже не предупредив его, возящегося на кухне с ужином, он бросился с утеса, преображаясь на лету. Крылья несли его в Волчий лес, к прекрасному эльфу, искусному в магии.

***

Прошло немало дней прежде, чем Гуин смогла подняться на ноги после того, как испытала на себя ярость драконьего огня. Силы, и без того слабые, грозили полностью оставить ее тело, но помощь старого целителя, которого ей повезло встретить под стенами чертога наследника короля, принесла свои плоды. Дерен, как звали старика, принадлежал к клану Камня, и этим можно было объяснить, как удавалось ему жить бок о бок с могущественным драконом, оставаясь незамеченным — сифы этого клана жили под землей, в пещерах и тоннелях, что протягивались на десятки миль, а многочисленные выходы из них открывались в самых разных уголках Долины. Гуин мало знала о каменном клане, он был малочисленным и почти вымер. Сифы этого клана вступали в браки с представителями других родов и теряли связь с предками. Либо, как Дерен, и вовсе доживали свой век в одиночестве. Что заставило привыкшего к уединению старика подобрать израненную ведьму из враждебного воинственного клана и привести в свой тайный дом, девушка не понимала, но с радостью воспользовалась предоставленной возможностью. Дерен не только выхаживал ее, но и делился умениями. Гуин жадно ловила каждое его слово и жест, изучая незнакомую магию Камня. Ведьма не отличалась особым талантом к колдовству, но упорства ей было не занимать, а острый ум подсказал, что ритуалы Камня можно объединить с ее врожденной стихийной силой и тогда… Идея объединения сил стихий захватила Гуин настолько, что на время она забыла о поиске Сердца долины и о драконах, что ежедневно пересекали хмурое небо над ее головой. Она практиковалась, искала, втихаря рылась в полуистлевших свитках Дерена, когда тот уходил по бесконечным коридорам лечить своих соплеменников, разбросанных по Долине. И, наконец, она придумала первое совмещенное заклятье. В мечтах Гуин виделось, что благодаря ее трудам с горы сорвется сокрушительная лавина, вырывающая каменные глыбы из скалы, но понимала, что иссякающей магии вряд ли хватит на что-то внушительное. Так и вышло. Вытянув все возможные силы из полусгнивших под снегом трав, которые она несколько дней собирала, бегая по тоннелям к замерзшему болоту, в сосновую рощу неподалеку и даже к отдаленному человеческому селению, рискуя попасться людям на глаза, и вложив в заклятье всю ярость, Гуин получила пшик. Снежный пласт шириной не более человеческого роста рухнул с утеса, увлекая за собой груду небольших камней, которые откололись от монолитной скалы под воздействием заклятья. Ведьма испытывала смешанные чувства. С одной стороны, это был успех — никогда раньше ей не удавалось управлять камнем, с другой стороны, не такого она ожидала: снег, еще недостаточно слежавшийся в начале зимы, рассыпался, не долетев до земли, а камни такого размера могли убить разве что человека, да и то, если попали бы точно в голову. Ответ, на ком испытать заклятье, пришел сама собой. Каждый день Гуин, больше по привычке, проверяла окрестности драконьего чертога, и нередко встречала юного дракона сидящим на склоне горы под одним из входов в пещеру. Почему он предпочитал грозному облику крылатого ящера хрупкое тело человека, Гуин не понимала. Обладай она возможностью вечно пребывать в наполненном мощью состоянии воды, она никогда не покидала бы его, но удерживать преображение для сифа стоило больших сил, в то время как для этого юноши драконья ипостась была естественным состоянием, в каком он появился на свет, расколов каменную скорлупу яйца. Так или иначе, его сгорбленная голая спина и свесившиеся на лицо русые волосы, когда юноша сидел на снегу, подтянув колени к груди и упершись в них подбородком, стали для Гуин привычной картиной. Вот и сейчас дракон, застывший в унылой позе, лениво бросал камешки в крохотный ручеек, протекавший у подножья горы, наблюдая, как тонкая корка льда затягивает воду вновь, и изредка поднимал глаза на небо. Как Гуин сумела понять, он ждал старшего дракона, как ждал и все другие дни: терпеливо, подолгу, тоскливо. Как и все сифы, ведьма ненавидела драконов, возглавивших травлю кланов, лишивших их земель и угодий. А после того, как юноша едва не убил ее, причинив невыносимую боль, отдававшуюся в свежих рубцах до сих пор, Гуин возненавидела его еще больше. Всю злость, что была в ее душе, она вложила в новое заклятье. «Сдохни!» — крикнула она внутренним голосом, и подчинившийся ей снег на склоне горы пришел в движение, поднимая ледяную пыль и кроша камни. Небольшая лавина ринулась вниз на крохотного голого человечка, все еще в задумчивости не обращающего внимания на гул над головой. Гуин уже внутренне ликовала, предвкушая увидеть брызги крови и мозгов, с которыми расколется череп юноши — камни в этот раз удалось вывернуть крупнее, они с грохотом ударяли по скале, подскакивая и прокатываясь. Однако ее планам помешали. В вечерней мгле с неба сорвался невесть откуда взявшийся золотистый дракон. Гуин изумленно озиралась, не понимая, как проглядела его появление — не заметить огромного ящера было невозможно, размах его полностью расправленных крыльев был не меньше дюжины шагов и закрывал свет, когда тот опускался к земле. Юноша, как видно, тоже не ожидал появления своего хозяина. Он резко обернулся, подскакивая на ноги, и тотчас увидел несущуюся на него лавину. Дракон отбил ее хвостом, а самого юношу отбросило порывом ветра из-под крыла, и он прокатился кубарем в сторону ручья, угодив в воду. Наследник короля, уже в виде молодого темноволосого мужчины, подбежал к слуге и подал руку. Какое-то время драконы обнимались так нежно, что Гуин невольно бросила язвительно: «Ну, поцелуйтесь еще!» — и туманом полетела в сторону ущелья, где лежал уже хорошо знакомый ей вход в тоннели Дерена. Разочарование от неудачи дополнил страх, когда она осознала, что драконы преследуют ее. Затаившись за скрытым мороком входом в тоннель, Гуин в ужасе услышала внутреннюю речь одного из них совсем рядом: «Надо спалить здесь все дотла, чтобы больше не выползали на свет!» Судя по гневному тону, голос принадлежал слуге. Наследник же обладал спокойным нравом и не был скор на принятие решений. Не дослушав до конца, ведьма опрометью бросилась вглубь тоннеля, когда в него ворвалась волна пламени.

***

Гуин в который раз ощупала стыки каменных плит, которыми был закрыт вход в крохотное помещение под землей, где она отбывала наказание. Сдвинуть блоки, скрепленные магией Дерена, было ей не под силу, оставалось лишь смириться и ждать. Полная темнота и отсутствие каких-либо звуков и внутренней речи с поверхности оставляли Гуин наедине со своими мыслями. Ведьма не ожидала, что добродушный старый сиф придет в такое бешенство из-за обнаружения драконами места входа в тоннель, который служил ему укрытием десятки лет. «Я построил этот тоннель, когда Эленкар еще не родился!» — орал старик, невольно выбивая мелкий щебень из стен пещеры искрами своего гнева, — «А теперь расплавленный камень залил его, а ущелье, где я набирал чистую воду, стережет дракон!» Дерен сверкнул глазами, сдвинув брови, и спустя время Гуин была заточена в каменный карцер без единой щели. «Посиди и подумай о том, что такое благодарность!» — будто выплюнул он ей в мысли, вставляя последний блок в стену. Она думала, опершись на холодный камень спиной и устремляя взгляд в темноту. Сколько раз она была наказана за свою недолгую жизнь? Десятки раз. Перед ней встало лицо Матери, искаженное гневом, потом опять Дерен. Ведьму не оставляла мысль, что сифы выродились, потеряли дух, ими правят старики, цепляющиеся за воспоминания о былом и ценящие прежде всего покой. А Гуин жаждала силы и не боялась войны. Она заорала в голос, не внутренне, а гортанью, выдыхая весь воздух из легких. Всю мощь, что смогла отыскать в своем теле, Гуин вложила в один сокрушительный удар. Болезненно скорчившись в судороге, она увидела, несмотря на кромешную тьму, будто со стороны, как обращается в водяной пузырь, взрывающийся и раздвигающий камни. Рассыпавшись на сотни мелких струй, Гуин проникла в каждую щель между блоками, из которых после взрыва хлынул свет, и надрываясь, немного свернула камни с места. Еще и еще, крошечными движениями, Гуин смогла нарушить равновесие плит, и они с грохотом рухнули на пол пещеры. Эхо, многократно отразившееся от лабиринта коридоров, известило о ее свободе. «Вам не удержать меня!» — с гортанным звериным ревом, рвущимся из груди, закричала ведьма внутренне целителю, прибежавшему на шум. Дерен лишь сокрушенно покачал головой, поднимая за плечо упавшую к его ногам обессиленную девушку. Освобождение из темницы потребовало слишком много сил, но Гуин не привыкла считаться с потерями. Если нужно, она отдаст жизнь ради цели.