Свет в конце

Маленький белый цветок занял свое почетное место на прикроватной тумбочке в комнате Гермионы. Сама же Гермиона рассеянно скользила босыми ступнями по прохладным мягким простыням, заполняя блокнот, лежащий у нее на коленях, заметками и списками на следующий день. Завтра она отправится в маггловскую библиотеку в центре города и воспользуется компьютером, чтобы отправить электронное письмо своему американскому коллеге. А еще придется убедить Сириуса разрешить ей провести пару диагностических тестов, после которых она уже сможет непосредственно заняться своей теорией относительно его состояния. Стоило ей закрутить крышечку на чернильнице, как она услышала это снова. Гермиона прикусила губу и, поморщившись, выскользнула из постели с палочкой в руках и направилась в сторону четвертого этажа. На этот раз ее движения были быстрыми и выверенными, когда слабый огонек на полчке разогнал окутывающий ее сумрак, давая возможность рассмотреть происходящее. Она молча отодвинула палочку Сириуса в сторону и заметила на прикроватном столике стакан и почти пустую бутылку огневиски. Гермиона нахмурилась и сделала себе мысленную пометку, прежде чем присела рядом с беспокойно спящим Сириусом на кровать. Она подавила вздох, когда рваный крик сорвался с его губ. Легким прикосновением прохладных пальцев она нежно убрала волосы с его лба, повторяя движения прошлой ночи. — Ш-ш-ш… Сириус, все хорошо. Я рядом… — прошептала она, надеясь снова успокоить его, при этом не разбудив. Но порыв Гермионы был резко оборван железной хваткой Сириуса на ее запястье, в то время, как другой рукой он скользнул в ее волосы, зарываясь в них пальцами. Она замерла, широко распахнув глаза, но он по-прежнему крепко спал. Гермиона видела, как стремительно движутся под веками его глаза. Рот Сириуса дернулся, челюсти на мгновение сжались, прежде чем он глубоко вздохнул. А затем, весьма неожиданно, его тело внезапно расслабилось, и его руки притянули Гермиону к нему, заставляя лечь рядом с ним. А с губ сорвался едва различимый шепот: — Ангел… Пальцы Сириуса разжались, выпуская из плена копну ее волос, скользнули вдоль спины Гермионы и замерли на ее бедре. Другая же рука выпустила из хватки ее запястье и упала снова ему на грудь, где и осталась лежать, поднимаясь и опускаясь в такт его дыханию. Гермиона с облегчением выдохнула, всмотревшись в лицо Сириуса: тревожный сон ушел, оставив после себя спокойствие и умиротворение. Гермиона с легкостью могла бы обосновать свои действия, но и отрицать то, что сейчас она с наслаждением любовалась им — было бы бессмысленным. Он был необыкновенно красив, нет, даже не так… волшебник, лежавший рядом с ней на кровати, был прекрасен. И это вовсе не было проецированием ее детского восприятия отца, нет, это именно Сириус сам был подобен трагичному ангелу: мрачному, бледному и совершенному. Она невесомо провела по его лицу костяшками пальцев. Его черные, словно вороново крыло волосы, слегка пружинили под ее рукой и были гораздо мягче, чем должны быть волосы среднестатистического мужчины. Гермиона рассеянно подумала, прикоснувшись к более жестким волосам на подбородке, сохранит ли он бороду теперь, когда у него появилась палочка. Глаза Сириуса распахнулись, но он не пошевелился, как и Гермиона. Они молча смотрели друг на друга: глаза цвета кофе встретились с глазами цвета дыма. Он медленно моргнул, но она не исчезла. Брови Сириуса едва заметно нахмурились и он облизал губы, прежде чем хрипло прошептал: — Я не хотел, чтобы ты меня видела таким. — Слишком поздно для сожалений, — прошептала она в ответ. — Засыпай. Его веки тяжело опустились, а ее пальцы продолжили легонько поглаживать его волосы, даря покой. — Мы поговорим об этом завтра, — пробормотал он, засыпая, но так и не перестал обнимать Гермиону за талию. Уже практически рассвело, когда Сириус проснулся и обнаружил, что Гермиона спит, прижавшись к его боку, каштановые кудри рассыпались по его плечу и груди, а ее нежная рука нашла себе место под его подбородком. Он молча боролся сам с собой, не в силах отодвинуться от чего-то, что казалось таким невероятно хорошим, безопасным и теплым. Каким-то невероятным образом меньше, чем за двадцать четыре часа башковитая маленькая ведьма умудрилась проникнуть ему под кожу способами, о существовании которых он практически забыл. Прошло чертовски много времени с тех пор, как Сириус держал в последний раз женщину в своих объятиях, но так же прекрасно понимал, что даже те немногие дамы для утех, которых он снимал в промежутке между Азкабаном и домашним заключением, не могли подарить ему и сотой доли тех чувств, которые возникали, когда он просто держал Гермиону в своих объятиях. Просто то, что она была рядом, уже ощущалось так, словно он оказался около теплого огня после ледяной стужи. Она подарила ему покой, но в то же время расшевелила что-то у него внутри. Хотя почему она? Как бы он не любил отмахиваться от подобного, оправдывая все новизной ощущений, но не в этот раз: с тех пор, как он вернулся, у него были возможности встречаться с другими женщинами. Несмотря на все его протесты, Гарри пытался несколько раз поставить Сириуса в такую ситуацию, когда ему пришлось бы контактировать с внешним миром, но все с треском провалилось. Его крестник даже однажды дошел до того, что ночью привел в дом Розмерту, что стало просто огромнейшей катастрофой, вылившейся в неприятный скандал со стороны Сириуса. Рози заняла определенный уголок в его сердце, когда он был молод, но он не хотел ее гребаной жалости, а именно проявлением этой жалости и был вызван ее визит. Но чем же тот визит Розмерты отличался от внимания Гермионы? Он вспомнил неуверенную улыбку, которой барменша одарила его, остановившись на пороге гостиной. Она была все еще красивой, даже не смотря на ее возраст. Но жалость, плескавшаяся в ее глазах, была ясна как день, как и то, с каким упорством она пыталась не встречаться с ним взглядом. Сириус поймал себя на том, что все еще подспудно ждет такой взгляд от Гермионы, просто еще не пришло его время, хотя ей и было известно то, чего не знали другие. Все ее действия были направлены на то, чтобы помочь ему, и это должно было бы вызвать у него волну негативу, насколько бы глупой ни была подобная реакция. Но вместо этого он чувствовал только глубокую благодарность. Сириус склонил голову, рассматривая ее спящее лицо. «Веснушки» — рассеянно отметил он. Сириус знал, что даже просто лежать с ней вот так близко должно быть запрещено, ведь она того же возраста, что и его крестник, достаточно молода для того, чтобы быть его собственной дочерью, по крайней мере, в какой-то из параллельных реальностей. Конечно, физически он уже не был прежним после возвращения: целители отметили, что время для него остановилось в тот момент, когда он упал в Арку. И все же, если судить по прошедшим годам, он был намного старше ее. С другой стороны, вспомнив, когда он видел ее в последний раз, Сириус понял, что никогда не воспринимал ее, как ребенка. На самом деле, никого из их троицы. Но Гермиона, в особенности, обладала умом и мудростью не по годам. А теперь… теперь она и вовсе была самым молодым целителем из всех, кого он когда-либо знал, и ей удалось выяснить правду о его состоянии меньше, чем за день. Тяжело вздохнув, Сириус признал — пусть он и крутил шашни с легкодоступными девицами, но по настоящему его заводили умные девушки. К счастью (или нет), казалось, что мозги и внешность — настолько редкое сочетание, что в прошлом ему повстречалось лишь несколько ведьм (ладно, всего лишь одна), которые обладали необходимыми качествами, да и те оказались заняты. Вот оно! Она немного напоминала ему Лили. И разница между реакцией Розмерты на него и реакцией Гермионы была лишь разницей между жалостью и состраданием. Однако это маленькое открытие не уняло его беспокойства по поводу того, что он ее хотел. И о да, он ее заполучит. Начиная от ее аромата, ее прикосновений и до выражения ее глаз, которые он не единожды ловил на себе с тех пор, как она приехала. Он хотел именно ее. И именно этот взгляд, когда цвет ее глаз менялся от карамели до темного кофе, заставил его задуматься, чувствует ли Гермиона к нему что-то помимо сострадания. Сириус молча упрекнул себя. В первый раз умная и красивая ведьма одарила его более, чем милостивым взглядом, а он уже готов свихнуться от мыслей, поселившихся в его голове. Мерлин побери это все, она ведь пробыла здесь всего лишь полтора дня! Сострадание и гениальность — это одно, но у Гермионы Грейнджер, несомненно, были гораздо более интересные планы на свои чувства, чтобы тратить их на сломленного мужчину. И ему придется найти какой-нибудь способ, чтобы приглушить свою реакцию на нее, если он хочет сохранить хотя бы свою гордость. Сириус невольно нахмурился, осознав, что упомянутая гордость уже находится под ударом из-за девушки, лежащей в его объятиях. Одним из побочных последствий Азкабана, о котором особо никто не распространялся, было необратимое нарушение цикла сна заключенного. Дементоры постарались, чтобы их присутствие не слабело даже во время сна. Холодные чернильно-черные щупальца проскальзывали в спящий разум, оставляя после себя обрывки искаженных образов, обращая против него его собственный разум. Во сне сопротивление внушению значительно снижается, обнажая глубинные и более уязвимые области сознания. Насколько можно было судить, психологическая травма была необратимой. И единственным, кто видел его кошмары до Гермионы, был Ремус, который с пониманием отнесся к его просьбе держаться подальше. Сириус изо всех сил гнал прочь мысль, что юная целительница, несомненно, хотя бы попытается исправить эту его часть, которая вряд ли подлежала исправлению. Было бы намного проще ее оттолкнуть, если бы не тот факт, что только рядом с ней он действительно смог большую часть последних двух ночей спокойно проспать… и это впервые за прошедшие годы. Сириус вздохнул и снова взглянул на нее. Зная, что ей не стоит просыпаться в его постели, он медленно высвободился из плена простыней и ее рук, и молча склонился над Гермионой. Она легко выскользнула из его объятий, равнодушная к окружающими миру. Он просунул руку под ее спину, а второй подхватил под колени и поднял ее, как ребенка. Она пошевелилась всего раз, чтобы снова крепче прильнуть к нему. Подавив стон, Сириус осторожно спустился в спальню на втором этаже, аккуратно уложив ее на большую кровать. Улыбка тронула его губы, когда она что-то бессвязно пробормотала и перевернулась на бок, поджав руку к подбородку. Сириус натянул мягкие простыни и пуховое одеяло на ее тело и нежно откинул кудри с ее лица. Глаза его на мгновение болезненно прикрылись, когда пальцы едва ощутимо коснулись мягкой кожи на ее плече. Боль от невозможности коснуться Гермионы пронзила его, и Сириус стиснул зубы, борясь с собой, чтобы не задержаться в комнате и не воспользоваться ее беззащитным состоянием, не прикоснуться к чему-то большему. Обыкновенное прикосновение — это все, чего хотели его пальцы, но от этого не становилось легче, и уж тем более это не помогало ослабить остальные желания тела. Что-то привлекло его внимание на прикроватном столике, и Сириус почувствовал разлившееся в душе тепло, когда он узнал камень, который накануне превратил в цветок. Он воспрял духом, когда осознал, что у него снова есть палочка. Ухмылка скользнула по его губам, и мальчишеское нетерпение охватило его, когда он выскользнул из комнаты Гермионы, желая вновь ощутить магию на кончиках пальцев.

***

Солнечный свет позднего утра скользнул своими теплыми пальцами по кровати, нежно разбудив темноволосую ведьму, свернувшуюся под одеялом. Она слегка пошевелилась, зарылась в подушки и потянулась, чтобы не обнаружить рядом с собой никого, кроме одеяла и простыней. Довольная улыбка полная затаенного ожидания дрогнула на ее губах, когда Гермиона открыла глаза, понимая, где она очутилась, и, что более важно, это место было совсем не тем, где ей на самом деле хотелось бы оказаться. Гермиона поднялась, опираясь на локти, и оглядела спальню, которую теперь, по крайней мере временно, она могла назвать собственной. Румянец залил ее щеки, когда она так и не смогла вспомнить, как самостоятельно вернулась обратно, а это могло означать только одно — кто-то ее принес сюда, пока она спала. Чувство вины быстро остудило горячие воспоминания о том, как Сириус запустил руку в ее волосы и притянул к себе. Затем врожденная практичность и вовсе задвинула ее чувство вины на второй план, когда Гермиона напомнила себе, что она целитель, а Сириус — ее пациент, и единственная причина, по которой она оказалась в его комнате, — ее желание подарить покой измучившейся душе. Без сомнения, что и он видел все случившееся именно в таком свете. С какой стати, она превратилась в какую-то взбалмошную школьницу, которая во всем случившемся увидела романтический окрас? Не за что было чувствовать себе виноватой, и она была бы полной дурой, если бы приняла все это за что-то большее, чем благодарность и вежливое гостеприимство по отношению к лучше подруге крестника. Эффективно разобравшись с сложившейся проблемой, Гермиона смиренно вздохнула, встала с кровати и отправилась в душ.