Secrets of the three-headed crown

Эймонд не мог вспомнить, когда осознал это. Он помнил только постоянно растущее чувство ответственности за старшую сестру. Своим вниманием она в детстве заменяла ему сразу обоих родителей. Она была единственной, кто слушал его, поддерживал и жалел. Она. Не Алисента, не Визерис, не Отто, не Эйгон, не Дейрон (1). Девочка, на год старше его самого, справилась с этим лучше, чем вся его семья. Но он так и не смог вспомнить, когда появилось это чувство, так же как люди не могут вспомнить начало сна. В один момент он просто знал это. Знал, как простейшую, ясную всем истину. Он старался не думать о том, откуда это появилось. Ему было наплевать: хотел он её из любви или из жадности. Он старался не думать о том, какую роль в его чувствах сыграл Эйгон - старший брат, первый законный наследник, получивший все так легко и просто. Эйгон получил права на престол, получил дракона и получил её, не пошевелив для этого и пальцем. Это было слишком несправедливо. С годами он видел это куда яснее. Он вырос и простил Эйгона. В конце концов, в пекло королевство, если ему приходиться соревноваться за трон с шлюхой и пьяницей. Он не будет править народом, разделившимся на два лагеря, один из которых воюет за узурпаторшу и её бастардов, а другой за его бесполезного братца. Дважды в пекло. В один момент он просто понял, что ему было почти все равно на это. Когда-то раньше он начал заниматься науками и военными искусствами, желая обратить взгляд матери и деда в свою сторону, но и это не сработало. Его все равно не замечали. Он был невидимым для них, как бы сильно он не превосходил брата. Хайтауэры ведь считали Эйгона наследником по праву - закрывали глаза на его характер и поведение, прощали все и помогали в чём могли. Наверно, если бы они уделяли столько времени Эймонду, он бы вырос совсем другим человеком. Он, скорее всего, походил бы на привередливого старшего брата, выросшего словно в теплице. Было ли ему это нужно? Точно нет. Эймонд стал нелюдимым, смирился с судьбой и держался подальше от двора, не желая случайно утонуть в их безумии. Он жил своей жизнью, создав абсолютно нейтральные отношения с матерью, отцом и дедом. Он не общался с сестрой и не общался с братьями, решив для себя, что так будет проще для всех. Не видя Хелейну, он потихоньку остывал, но, одновременно с этим, все отчетливее понимал, что чувства к ней рождены вовсе не завистью. Они пересекались на балах и других королевским мероприятиях, где их присутствие считалось обязательным. Принц часто замечал её одинокую фигуру, стоявшую в стороне от толпы. На праздниках она почти никогда не танцевала, только молча сидела на углу королевского стола, ковыряясь вилкой в десерте. Во дворце она, видимо, так и не смогла найти никого, кого бы считала своим другом. Эймонд понял это по тому, как часто слышал её игру на арфе – Хелейна могла музицировать часами. Она занимала свои дни изучением музыки и искусства, вечно учила новые языки или танцы. Одиночество освобождало много времени. Она делала то же, что и Эймонд – заполняла свою жизнь учебой. С одним исключением, он сам выбрал изоляцию, а Хелейна нет. Прошло несколько дней после их совместного полета на Копье. Они больше не виделись. Эймонд не искал с ней встречи, хотя хотел, отрицать это было бы бессмысленно. Он хотел бы увидеть её вновь, но встретить нечаянно, как в тот вечер, чтобы счесть это знаком, не важно Старых Богов или Новых. Но этого так и не произошло. Они не виделись. Эймонд почти все время сидел в башне, в библиотеке, повторно изучал историю Вестероса до завоеваний Эйгона. Хелейна же вообще не покидала своих покоев, занимаясь то вышивкой, то рисованием, то игрой на флейте. Инструмент давался ей тяжело и, несмотря на несколько месяцев упорных тренировок, сыграть что-то приемлемое ей пока не удавалось. Учителя постоянно приободряли ее, но, честно говоря, это было лишнее, она не была расстроена. Ей нравились подобные сложности, они давали ей возможность уйти в обучение с головой и избавиться от грустных мыслей. Выйти из покоев ей пришлось на внезапно организованный семейный ужин, традиционно проходивший в башне десницы. Визерис был слишком болен, чтобы стоять на ногах к вечеру, а о подъеме на башню не шло и речи, потому встречи эти с каждым разом всё больше и больше походили на хайтауэрский малый совет. Во главе, конечно же, восседал Отто – худощавая фигура в зеленом, холодный взгляд смотрит сквозь собеседников. Алисента в этой иерархии гордо занимает второе место или, по крайней мере, десница позволяет ей так думать. Оставшиеся три члена совета – Эйгон, Хелейна и Эймонд, присутствовали как декорации к их диалогам и в переговорах голоса не имели. Иногда казалось, что старшие Хайтауэры приглашали их из вежливости или из удобства (ведь когда все в сборе, командовать гораздо легче). Поначалу это было невыносимо неприятно. От разговоров о политике и придворных интригах болела голова, а запах еды вызывал отвращение. Они сидели, втроем, словно каменные изваяния, молча, покорно и бездвижно. Они только слушали, запоминали и подчинялись их приказам, будучи слишком юными, чтобы сопротивляться. И Хелейна хотела бы сказать, что что-то в их встречах в корне изменилось за последние несколько лет, но это было бы ложью. Все те же Алисента и Отто, их команды и заговоры. Вот только теперь они трое почти не слушали их. Эйгону не было дела до них совершенно. Он, обычно, быстро проглатывал утку с медом, выхлестывал всё вино, а остаток встречи сидел со скучающим видом, демонстративно пялился в потолок, громко вздыхал и изредка разбавлял вечер неуместными шутками и замечаниями. На него не действовали ни просьбы матери, не недовольные монологи деда. Он уже слишком привык их нравоучениям, чтобы внезапно раскаяться или обидеться. Хелейна тоже перестала обращать на них внимания. Разговоры никогда её напрямую не касались, а потому на подобных встречах она ощущала себя самым бесполезным звеном. За один такой ужин она успевала съесть два небольших тарта с черничной начинкой, обходя основное блюдо. Она занималась чем угодно, только не слушала их: она складывала из салфеток голубей, пересчитывала ягодки на пирожных или мысленно вспоминала девизы великих домов Вестероса. Ей эти встречи не были в тягость, напротив, для неё они были единственным напоминанием того, что эти пять человек, так и не сумевших найти общий язык, были семьей. Единственным, кто продолжал хоть изредка слушать, был Эймонд. Проблема была в том, что он, как и Хелейна, не был целевой аудиторией этого представления. Десница и королева говорили об Эйгоне и Рейнире, о троне и преемнике, о традициях и ценностях дома. Эймонд слушал их, издеваясь над собой. Ему уже даже нравилось сидеть и смотреть за тем, как Алисента и Отто вылизывают образ старшего брата и его якобы существующие права на престол. Он закипал от злости и тонул в желании рассмеяться им в лицо, но внешне оставался все таким же спокойным и мрачным, как и всегда. Хелейна знала, что сегодняшняя встреча будет иной. Сегодня за ужином Хайтауэры будут вынуждены вспомнить о её существовании, впервые за семнадцать лет. Жаль только повод её совершенно не радовал. Она стояла у самой двери в комнаты десницы, вслушиваясь в приглушенные голоса. Слова разобрать она не могла, но судя по шуму – она пришла последней. Она придирчиво оглядела свой наряд, поправила сборки у манжетов и огладила серебряно-розовую ткань юбки. Хелейна любила мягкие, пастельные цвета в своих нарядах. Она никогда не облачалась в ужасный «хайтауэрский» зеленый, в нём она напоминала мать и выглядела до ужаса взрослой. Принцесса не сдержала нервного вздоха. Время шло, а она так и не решалась зайти, продолжала стоять, разглядывая двухстворчатые ворота в покои - темная древесина и кованные железные узоры. Она хотела развернуться и уйти, не думая о том, как это отразиться на её взаимоотношениях с семьей и отразиться ли вообще. Что хуже, выслушивать недовольство Алисенты из-за того, что она не явилась на пир, или из-за того, что явилась? Она услышала голос Эймонда за глухими стенами предательски вовремя. Приосанившись, она кивнула стражнику у двери и тот открыл её. Она тихо вошла, разглядывая высокий сводчатый потолок, накрывавший огромную столовую. Четыре одинокие фигуры сидели в дальнем углу стола. - Наконец-то, - Отто, как она и ожидала, сидел во главе. Сказанная им фраза сочилась возмущением. Десница был пунктуальным человеком и требовал того же от своего окружения. По правую руку от него сидела Алисента, на её голове рогатый эннен в цвет платью. Головной убор украшен камнями и драгоценностями, на вид он был тяжелым и довольно уродливым, - садись скорее, только принесли перепелов с масленым соусом, - уголки его губ чуть приподнялись вверх, изображая дружелюбие. Хелейна ненавидела перепелов. Пусть это настоящее ребячество, но, будь ее воля, она бы всю жизнь провела, поедая сладкое: тарты, тарталетки, персики в меду, лимонные пирожные и пряные груши в вине - сладости делали её счастливее и спокойнее, напоминали ей детство и отца, который позволял ей безостановочно есть все это во время пиров. Она чувствовала себя куда лучше, потакая своей вредной привычке, а потому не видела смысла от неё отказываться. - Ну раз все здесь, то можно начинать, - Отто пальцами поманил к себе служанку, стоящую у входа, и отдал ей книгу, в обнимку с которой сидел все это время. Хелейна неспешно подошла к свободному месту рядом с матерью. Братья сидели напротив, их разделяла толстая полоса из разнообразных блюд. Перепела пахли жаренным так сильно, что она буквально физически чувствовала, как пропитывается этим ароматом. Нахмурившись, она отодвинула от себя тарелку с маленькой птичкой подальше и придвинула ближе к себе поднос с медовыми печеньями. Она взяла одно изделие и надкусила, по скатерти тут же начали расползаться крошки. Неизменно вкусно. Песочное тесто таяло на языке, превращаясь в сладкий, густой нектар. Она жевала медленно, растягивая момент, совершенно не слушая деда, который уже что-то самозабвенно рассказывал. Эймонд сидел напротив неё, но она не поднимала на него взгляда. Что-то останавливало её, и она была слишком усталой, чтобы размышлять о том, что именно. Она знала, если посмотрит на него сейчас, то либо улыбнется, либо расплачется, и оба варианта были бы неуместны, по крайней мере при посторонних. Эймонд же, будто назло, смотрел на неё слишком пристально, он, кажется, даже почти не моргал. За несколько дней, что они не виделись, в ней ничего не изменилось, но он всё равно разглядывал её так жадно, будто видит впервые. Он одернул себя, только когда услышал привычную, мерзкую усмешку Эйгона под ухом. Он быстро перевел взгляд на мать и принялся внимательно слушать Отто, делая вид, что именно этим он и был занят всё это время. Но Эйгон смеялся не над ним, старший вообще не замечал их. Сегодня он был еще менее трезв, чем обычно и, кажется, его позабавил очередной выпад Отто в сторону Рейниры. Эйгон раздевал птицу руками, ладони его были покрыты соусом и медом, а волосы лезли ему в глаза. Он убирал непослушные пряди за ухо жирными пальцами, пачкая пепельную челку, и недовольно фыркал каждый раз, когда она падала обратно. Аппетит Хелейны при виде такого зрелища пропал окончательно. - Мы уже начали высылать приглашения на твою свадьбу, - Отто обращался к Эйгону. Он бросил эту фразу так буднично и вальяжно, что Хелейна не сразу поняла её смысл. Она подняла глаза на деда, ожидая, что теперь он обратиться к ней, но тот, кажется, даже не думал этого делать. Она в их игре была настолько неважной фигурой, что не стоила и упоминания, не стоила даже взгляда. Десница замолчал и начал разделывать ножом и вилкой несчастную тушку у себя на тарелке. Хелейна почувствовала, что что-то глубоко внутри добивает остатки её души, пинает ногами и закалывает крошечным кинжалом, оставляя ужасную рану. Она не знала, куда себя деть от досады. - Праздник будет больше, чем у Рейниры, - Алисента говорила, пожевывая морковь в масле. Сейчас она была больше заинтересована ужином, чем беседой, - приедут Ланнистеры, Баратеоны и Бракены – уважаемые друзья нашего дома, поэтому нам важно, чтобы ты, - она указала на Эйгона вилкой, прежде чем снова ткнуть ей в овощи на блюде, - вел себя соответствующе. - Церемония будет проходить в замке? – Отто отложил столовые приборы и повернулся в сторону дочери. - В Великом Чертоге или в королевском саду, - подтвердила она, чуть кивая. Её неуклюжий эннен зазвенел цепочками в такт этому движению. Хелейна была не в силах больше наблюдать за этой картиной. Она положила надкусанное печенье на тарелку и уставилась вниз, на свои руки. На кончиках ее пальцев красовались свежие раны - от нервов она начинала ковырять и рвать кожу у ногтей. Выглядело это еще не слишком страшно, но если бы матушка заметила, наверняка отругала бы ее за непотребный для принцессы вид. Если бы матушка заметила… - Размах свадьбы будет королевским. Сир Тайленд пообещал взять на себя львиную долю затрат – свадебный подарок от Ланнистеров. - Важно чтобы этот праздник остался у людей в памяти, и чтобы они о тебе вспоминали, - Отто снова говорил с Эйгоном, - от твоего имени в Блошином Конце будут раздавать хлеб беднякам - это подкрепит любовь горожан к тебе, - виночерпий носился вокруг стола, подливая вино в быстро пустеющий кубок принца. Даже Хелейна понимала глупость этой затеи. Их пустые попытки привлечь к себе внимание были почти смешными. Что для Эйгона любовь бедняков с Блошиного Конца? Будто жители Королевской Гавани смогут когда-нибудь усадить его на трон. И какой был смысл тратить состояние на свадьбу и пытаться расположить к себе лордов с помощью огромного пира? Единственным человеком, вершившим судьбы в королевстве, был король, а Визериса не подкупить дорогими развлечениями и изысканной кухней. Никакой, даже самый величественный и громкий, праздник не заставит его даже на секунду задуматься о том, чтобы променять Рейниру на Эйгона. Хелейна опустила голову еще ниже, пряча свое лицо от собравшихся. Им важно, чтобы люди вспоминали об Эйгоне? От имени Эйгона будут раздавать еду беднякам? А как же память о ней? Её имя не произнесли ни разу даже не этом ужине, а люди за стенами замка, должно быть, вовсе не знали о её существовании. Она понимала почему в её честь не разворачивают кампаний на улицах города, но неужели Отто и Алисента так и продолжат игнорировать её сейчас? Сейчас, когда ей так хотелось их поддержки или, если не поддержки, то хотя бы понимания и сочувствия. Она бы легко вынесла ношу этого брака, зная она, что мать и дед благодарны ей за смирение и верность, но они в упор не замечали её жертвенности. - Твою свадьбу будут помнить, как самый роскошный королевский праздник в истории, - Алисента аккуратно вытерла рот салфеткой, - на кухне уже закупают продукты для самого большого пирога с голубями из всех, что подавали во дворце… Хелейна перестала их слушать, а они так ни разу и не обратились к ней. Кажется, они успели обсудить ещё кучу ничего не значащей ерунды, вроде нарядов и свадебных плащей, прежде чем отложить приборы в сторону, ознаменовывая окончание трапезы. Эйгон встал из-за стола первый. Ножки его стула с мерзким скрипом проехались по узорчатой плитке. Он ушел, слегка покачиваясь, не сказав никому не слова. Хелейна вышла из-за стола сразу после него, выждав достаточно времени, чтобы не идти одновременно с ним. Переступив через себя, она подняла голову и, игнорируя ком в горле, попрощалась с присутствующими. - Доброй ночи, - голос ее чуть дрогнул, но никто этого не заметил. Отто уже переместился за письменный стол, стоявший неподалеку, и принялся изучать какие-то свитки. Алисента же продолжила сидеть, ожидая, когда ей принесут фруктовый отвар, который она обычно пила перед сном. - Доброй ночи, дорогая, - королева сдержанно улыбнулась и кинула, из вежливости бросив задумчивый взгляд в сторону дочери. Она смотрела сквозь Хелейну, в её глазах плескалась усталость. Страж открыл дверь, и принцесса вышла в коридор, оставив Эймонда наедине с Алисентой и десницей. Она медленно шла к своим покоям. С гобеленов на неё смотрели недовольные лица полуголых героев легенд и сказок. Все они были свидетелями её недавней пробежки и теперь были сильно удивлены её внешним спокойствием. После своей жалкой попытки сбежать от происходящего, она больше не позволяла эмоциям взять верх. За прошедшие пару дней она адаптировалась к боли, но так и не оплакала свою участь. Она превратила свой страх и гнев в смиренную обиду и это работало, но только до того момента, пока она снова не услышала голоса Отто и Алисенты, диктующие её судьбу. Они указывали ей путь, толкая в спину, в ту же пропасть, что и Эйгона. Они заставляли их взяться за руки и улыбаться, изображая радость и любовь, пока они летели на самое дно, туда откуда уже никогда не выберутся. Её нижняя губа задрожала, когда она попыталась сдержать слезы. Нет, она не позволит этим самодовольным вышитым на коврах человечкам снова видеть её такой слабой! Она ускорила шаг, приближаясь к своим комнатам, они находились в самом конце холла, на этаж выше, чем покои Эйгона и Эймонда. Она поднялась по лестнице, отвернувшись от стражника в белом плаще, караулившего коридор, и нырнула к себе, закрыв дверь и прислонившись к ней спиной. Теперь она была одна. - Ваше Высочество? - тихий, неожиданный стук в дверь заставил её вздрогнуть и отойти. Это была ее служанка – Илая. Низкая, толстая девушка, на несколько лет старше, прибывшая в Королевскую Гавань из долины Аррен. Принцесса мало что о ней знала, да и не стремилась узнать. Её отпугивала слишком добротная подвеска семиконечной звезды, вечно колыхающаяся на пышной груди. - Ваше Высочество, - Илая приоткрыла дверь и почтительно поклонилась, - мне подготовить вас ко сну? – не дожидаясь ответа, она сделала несколько крошечных шагов в комнату. - Нет, ты можешь идти, - Хелейна стояла у окон, напротив входа, отвернувшись. Она разглядывала крыши маленьких домиков, мечтая сейчас оказаться в одном из них. - Мне вернуться позже? – не слушаться её приказов, было нормальным поведением для своенравных слуг, засланных Алисентой. Они делали все, чтобы не оставлять принцессу в одиночестве. - Нет, я хочу побыть одна, - Хелейна уже привыкла по несколько раз объяснять им одно и тоже. Привыкла настолько, что у уже почти не злилась. - Здесь слишком темно, - Илая засуетилась рядом с небольшим столиком у входа, где потухли все свечи, - давайте я разожгу… - Уйди, - Хелейна перебила её, чудом не сорвавшись на крик. Служанка мигом вышла, рассыпаясь в извинениях и поклонах. Дверь за ней закрылась с приятным грохотом. Хелейна закрыла глаза, сосредотачиваясь на шорохе шагов за стеною, ожидая, когда он сойдет на нет. Она вслушивалась в эти звуки до тех пор, пока тишина не зазвенела у неё в ушах. В её покоях плавал полумрак, который она не сразу заметила. Слуги не успели разжечь свечи, видимо думая, что семейный ужин Хайтауэров продлиться дольше. Единственным ярким источником света остался высокий канделябр, стоявший в углу за книжным шкафом, остальные свечи успел затушить вечерний ветер, вбежавший через приоткрытое окно. Хелейна попыталась собрать последние крупицы самообладания и сдержать рвущееся наружу отчаянье, но тщетно. Её фиолетовые глаза утонули в слезах, а горло сдавили беззвучные всхлипы. Она продолжала стоять, упираясь рукой в каменную арку окна, с трудом держа себя на ногах. Ей хотелось рухнуть на пол, кричать от досады и бить о стены все дорогие вазы и сосуды, что стояли на столике неподалеку, но внутри неё не было столько злости. Она растворялась в своем бессилии. Блестящие линии слез украшали её щеки, придавая ей какой-то удивительно живой вид. Узоры эти стекали по её лицу, сходились под подбородком и капали вниз, оставляя на голубом ковре темно-синие печати её тоски. Хелейна с трудом понимала, почему ей так тяжело было сдержать свои эмоции. Она только чувствовала, как что-то внутри неё ломается раз и навсегда, прямо сейчас, в этот самый момент. Она не понимала: была ли это душа или что-то иное и менее значительное, но знала, что собрать это обратно, по кусочкам, у неё уже не получиться. Будто этот вечер, этот ужин отнял у неё что-то, без чего она больше никогда не сможет назвать Алисенту, Отто и Эйгона своей семьей. Может быть, это была надежда, а может быть, тот небольшой остаток детской привязанности, что она так долго берегла под сердцем. Это было уже не важно. Она плакала, но обида не уходила вместе со слезами, как это было раньше. Потому что больше Хелейна не хотела их прощать, не хотела снова плыть по течению и быть наблюдателем. Она тысячу раз не хотела выходить за Эйгона, и чтобы она не делала, сколько бы она об этом не думала и что бы себе не говорила, нежелание это не становилось меньше. Она склонила голову, не выдерживая груза своей скорби. Её тело содралось от рыданий и сколько бы она не пыталась восстановить дыхание, всё в пустую. Снова стук в дверь. Три четких, звонких удара. Очередная служанка прибежала, чтобы проведать принцессу в дурном настроении. Алисента ведь внушила им, что Хелейна – душевнобольная затворница с причудами, за которой нужен глаз да глаз. - Уйдите, - голос её дрожал, а ком в горле разрастался. Говорить ей было тяжело, а скрыть своё состояние – невозможно. Тем не менее, она услышала, как дверь за её спиной вероломно заскрипела, отпираясь. Комнату ненадолго озарил теплый свет огней из коридора замка. Тонкая полоска света быстро пробежалась по полу и её спине, а затем исчезла, - я же сказала, что хочу побыть одна, - она быстро вытерла щеки и обернулась, желая увидеть лицо столь наглого гостя. Даже для её бесцеремонных служанок такое поведение было слишком дерзким. Эймонд стоял у закрытых дверей. В полумраке его белые волосы будто светились, отражая свет от нескольких несчастных свечей, что горели неподалеку. Ровная осанка, светлая кожа, темно-зеленый костюм. Он ничего не сказал ей, ни о чём не спросил, только сделал несколько шагов, быстро сокращая расстояние между ними, впуская её в свои объятия. Хелейна бросилась к нему, обвивая руками его тело. Ей потребовалось одно мгновение, чтобы решиться на это. Она прижалась щекой к его груди и чужие руки тут же обняли её в ответ. Он прижал её к себе, придерживая за талию. Её дыхание стало глубоким и частым. Эймонд никогда, наверно, не сможет забыть этого момента. Он почувствовал, как его жизнь раскалывается на две части этим событием. Хелейна в его объятиях. И это ощущается так правильно и чисто, словно именно здесь и было её место. Он аккуратно наклонил к ней голову, касаясь подбородком затылка. Её дыхание щекотало его шею. Изящное тело в его руках изредка содрогалось от плача, а он поглаживал её спину, утешая. Принцесса чувствовала жар его ладоней сквозь плотную ткань платья. Они не знали, сколько времени провели так. Ни один из них не решался отпустить другого. Хелейна не плакала больше, рядом с Эймондом скорбь, наполнявшая её легкие, медленно утекала, оставляя вместо себя знакомую, легкую тоску. Она могла бы спросить его: зачем он приходил? Или, что ему было нужно? Сделав вид, что происходящее между ними было минутным отступлением от какой-то важной темы, но она понимала, что это было не так. Эймонд обнимал её сейчас, потому что хотел этого, и он пришел в её покои, потому что знал, что её это нужно. Он был единственным, кто заметил её за весь вечер и, если бы это сделал Отто, Алисента или Эйгон, они бы тоже, наверно, были здесь. Они бы тоже обеспокоились её подавленным настроением и пришли, чтобы поддержать, как это делает семья. Но рядом с ней был только Эймонд и это было в тысячи раз лучше. Он отпустил руки первым, медленно отстраняясь. Хелейна поспешила повторить за ним. Она отвернулась от него, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. По её телу пробежал свежий летний ветер, носившийся по комнате. Вне его объятий было холодно. Она отошла к окну, закрывая часть створки на защелку. В покоях стало так тихо, что она слышала размеренное дыхание брата. Эймонд разглядывал её книжный шкаф, стоящий недалеко от входа. В темноте он не мог прочесть названия книг, но все равно по ярким обложкам сумел узнать несколько знакомых. Сбоку от шкафа, прижавшись к стене, стоял письменный стол, которым Хелейна, честно сказать, пользовалась преступно редко. Ей нечего и некому было писать и стол этот, со временем, превратился в элемент декора, служащий в основном подставкой под различные кашпо, в которых она безрезультатно пыталась вырастить Драконий Зев(2). Эймонд не был в её комнатах уже много лет, но с трудом находил детали отличные от его воспоминаний: та же дорогая мебель из темного сандалового дерева, те же картины и полотна на каменных стенах, те же голубые и синие цвета в интерьере, только Хелейна была другой. Она стала выше, женственнее и печальнее. Она больше не ждала его, сидя на тахте, чтобы почитать вслух или поиграть в волчки вместе. Теперь его присутствие в её покоях было чем-то слишком необычным. Теперь он был здесь почти чужим. Толстая свеча в центре канделябра с шипением потухла. Фитиль её утонул в воске, мгновенно застыв под коркой. Огоньки на двух соседних свечках боязливо колыхнулись, страшась повторить её участь. - Мне уйти? Хелейна стояла у окна, всё еще приходя в себя. Она не хотела, чтобы он уходил, но не могла придумать причину, по которой он мог бы остаться. Она могла бы завязать какую-нибудь беседу, но говорить о произошедшем не хотелось, а о том, что этому предшествовало, тем более. Она не нашла в себе сил, чтобы ответить вслух, только отрицательно покачала головой, глядя на брата из-под бровей. Между ними было несколько метров. Эймонд кивнул ей в ответ и это молчание говорило слишком многое. Свечи догорали, оставляя в подсвечниках поплывшие пеньки. Юноша приблизился к камину и принялся разжигать в нём огонь. Когда они были детьми они часто сидели у него, каждый занимаясь своим делом, вместе и, в тоже время, по одиночке. Он выбрал из дровницы несколько небольших полешек и закинул в топку; присел перед каминным приступком и принялся разжигать огонь. Хелейна села рядом с ним. Два удара и из огнива вылетел сноп искр, пламя разгоралось тихо и неспешно. - Как думаешь, Рейнира прилетит на его свадьбу? – свет озарил большую часть комнаты, наполняя её жаром. Хелейна села, прижав ноги к себе и уперевшись подбородком в колено. Эймонд слабо представлял себе эту картину. Зачем Рейнире было прилетать в Королевскую Гавань? Вряд ли самозванка захочет отпраздновать женитьбу младшего брата. К тому же, эта свадьба – своеобразный плевок ей в лицо от Зеленых, ведь, если верить слухам, сама она когда-то предлагала обручить Хелейну с Джекейрисом. - Нет, - Эймонд знал, что Хелейна бы хотела, чтобы старшая сестра была на празднике. Из всей их семьи между ними было меньше всего неприязни. Принцесса никогда не говорила о Рейнире плохо, не поддерживала шутки Отто и Эйгона или брезгливые кривляния Алисенты. Она не знала наследницу толком, но при этом питала к ней довольно теплые сестринские чувства, несмотря на ситуацию. Они сидели, едва касаясь друг друга плечами и, словно завороженные, смотрели в пламя. Древесина в топке чернела, превращаясь в уголь. От освещения покои казались больше и просторнее. Комнаты Хелейны были абсолютной противоположностью его комнатам: каждый сантиметр стен и пола был живым. На каждой полке, столике и подставке были цветы, стопки книг, свитки, декоративные сосуды и прочие украшения. - Что это? – взгляд Эймонда зацепила кипа разукрашенных холстов, лежащая рядом с камином, сбоку от дровницы. - Мои рисунки, - Эймонд приподнял одну бровь, беззвучно спрашивая разрешения, - можешь посмотреть, но они не очень хорошие, - он потянулся к неровной башенке и снял с её верхушки столько работ, сколько вместилось в его ладонь. Это были маленькие холсты, рисунки были сделаны маслом, а между ними, на обычных листах, лежали чернильные работы. Хелейна рисовала замок, залив и город. Картины маслом были неплохими, но чернильные работы были великолепны. В аккуратных чётких штрихах Эймонд быстро узнавал знакомые фигуры: Алисенту, Визериса, Эйгона и Рейниру. Было даже несколько рисунков с изображением бастардов Стронга. Нарисованный Люцерис неприятно походил на настоящего. -Может не стоит хранить их так близко к огню? – Эймонд перебирал рисунки, внимательно рассматривая изображенные лица, желая угадать ещё кого-нибудь. Дрова сгорали и ломались на части, разбрасываясь искрами во все стороны. - Служанки используют их для розжига, - Хелейна взяла одну из работ. На маленьком твердом холсте Железный Трон с беловолосой фигурой без лица на нём. Принцесса молча запустила картинку в угасающее пламя. Всплеск света накрыл комнату и мгновенно утих. Железный Трон растаял на горячих углях, превратившись в пепел. - И ты им позволяешь? – для Эймонда подобное действие представлялось богохульством. Он не был сентиментальным, но был уверен, что Хелейне было неприятно оттого, какой смертью умирают её творения. - Если бы они этого не делали, я бы давно уже утонула в них. Просмотрев почти все собранные рисунки, он на одном узнал себя. Это был темно-бежевый пергамент, а сам рисунок был сделан коричневыми чернилами. На картинке он, сидит, уперевшись локтем в стол, в руке у него кубок. Под таким ракурсом она могла его видеть только на семейных ужинах. Это точно был он: его одежда, его волосы, его перстень на руке, его губы и нос, и один глаз. Но рисунок был не закончен: на месте левого глаза, там, где должен красоваться шрам и повязка, не было нарисовано ничего. - Почему не дорисовала? – он повернул портрет так, чтобы она видела о чём идет речь. Почему она не дорисовала? Потому что все ещё винила себя в том, что произошло тогда в Дрифтмарке. Она знала. Пусть тогда и не до конца осознавая, что именно, но она точно знала, что должно было произойти. И она винила себя в том, что не остановила это. - Не знаю, - соврала она, опуская взгляд, - наверно, просто привыкла видеть тебя… - Двуглазым? – Эймонд улыбнулся одним уголком губ. Хелейна кивнула. Это было не совсем ложью. Большая часть их совместных воспоминаний восходила к той части её жизни, когда у него было два глаза. Поэтому думая о брате, она в первую очередь вспоминала его таким, каким знала. - Ты все ещё злишься на Люка? – она взяла из его рук рисунок. Эймонд отложил кипу бумаг на пол, туда откуда взял их, и отклонился подальше от огня, упираясь спиной в кресло, стоящее позади. - Хм, - от упоминаний Люцериса у него начиналась изжога. Говорить о племяннике он не любил, да и благо, никто обычно не решался спрашивать Эймонда о нём. Всем было всё равно: злиться он и расстроен ли он вообще потерей глаза. Окружающие слишком боялись ворошить это осиное гнездо подобными расспросами. - Это не ответ, - она вертела лист в руках, не решаясь отправить его в камин. - Знаю, - Эймонд вытянул ноги, почти касаясь подошвой сапог огня. Что он должен был ей сказать? Да, он все ещё злиться. Он не выносит одного вида этого ублюдка и желает сделать с ним тоже самое. Он стыдиться того факта, что его ранил малец на пять лет младше, пусть и в нечестном бою. И он мог бы забыть об этом и жить дальше, в конце концов, все они тогда были детьми, но Эймонд спал бы спокойнее, знай он, что Люк поплатился за то, что сделал. Он мог сказать всё это сестре, но она не разделила бы его эмоций. Хелейна никогда ничего не теряла, потому что ей ничего не принадлежало. И услышь она эту тираду, она бы только оправдала их всех и попросила смириться, так же как постоянно делала она, когда встречала какую-то проблему на своем пути. Это качество в ней одновременно и раздражало Эймонда, и восхищало. Наверное, не будь он таким злопамятным жизнь была бы легче, но от упоминаний бастардов Стронга он всё ещё чувствовал фантомную боль внутри черепа. - Ты можешь снять её, - Хелейна заметила, как Эймонд поправляет повязку и волосы под ней, - если хочешь. Он замер, обдумывая предложение. Он никогда не показывался при дворе без этого украшения. Когда в его глазницу вставили сапфир и показали Алисенте, она была в ужасе. Творение мейстеров показалось королеве уродливее изначального пореза, поэтому Эймонд поспешил сжиться с повязкой. Он снимал её, только когда ложился спать, и надевал, как только просыпался. Даже слуги не видели его без неё, а все потому, что Эймонд знал, как теперь выглядит: сапфир под повязкой блестел, в окружении незаживающей плоти. Это страшное зрелище подходило для поля боя – отлично запугивало врагов, но точно было бы неуместным в высоком обществе. Люди вряд ли бы смогли связать и пару слов, глядя на подобное. - Я тебя не боюсь, Эймонд, - Хелейна положила рисунок на пол, решив сохранить его, и медленно повернулась к брату, - и уж точно не стану бояться того, что ты прячешь под этой повязкой, - она улыбнулась ему и снова уставилась в огонь. Брёвна трещали, становясь сначала углем, а затем белой трухой на дне камина. Они сидели в тишине, наслаждаясь уютным молчанием. Хелейна даже забыла причину, по которой они вообще оказались вместе в её покоях. Она забыла, что плакала на кануне в его жилетку и что ходила на этот злосчастный семейный ужин. Рядом с Эймондом всё становилось неважным и каким-то далеким. Юноша сел удобнее, поправил длинные волосы, перекинув их через плечи, и расстегнул застежку на затылке. Кожу, которую прежде перекрывала повязка, тут же обожгло воздухом. Он чувствовал усталость от ношения этого аксессуара, а потому был рад снять его впервые за день. Но, в тоже время, внутри он весь сжался, превращаясь в комок нервной энергии. Он боялся увидеть в глазах сестры тот же отчаянный страх, что он увидел тогда в глазах матери. Он знал, что, если она отреагирует также, он, наверно, срастется с повязкой окончательно, но этого не случилось. Хелейна даже не сразу заметила его действие, продолжала сидеть, глядя в камин на догорающие деревяшки. Она обратила на него внимание, только когда заметила повязку в его ладони. Она опустила голову и разглядывала вещицу, старательно не глядя на лицо брата. Эймонд носил такую же повязку, какую носили другие войны со схожими травмами - коричневая плотная кожа на железной застежке без изысков. Ей потребовалось всего лишь несколько секунд, чтобы собраться с силами и поднять взгляд. Шрам, рассекавший лицо Эймонда от середины щеки до середины лба, расходился вокруг неровного темно-синего камня. Хелейна представила себе боль, которую он испытывал, когда мейстеры ставили на место глаза сапфир. Эймонд разглядывал её руки, пока она комкала ткань юбки в кулаках. Она не знала, что должна была сделать или сказать - в голове её крутилась туча слов, но они никак не собирались в полноценную мысль. Она только продолжала завороженно смотреть на драгоценность, в которой плясало отражение пламени. Эймонд моргнул и перевел на неё взгляд, неожиданно и резко. Их глаза встретились. В них он не увидел ни испуга, ни тревоги, только какой-то необычный трепет, смешанный со смятением. Хелейна действительно не боялась. Она разглядывала его лицо с интересом, заново запоминая каждый сантиметр. Изуродованная половина не вызывала у неё отвращения совершенно. Она нервно сглотнула и снова отвернулась, сделав вид, что ничего не случилось. Они просидели так до глубокой ночи, пока все заготовленные дрова не были съедены огнем. Эймонд неохотно вернул повязку на глаз, прежде чем встать. Она провожала его из покоев в полной темноте. До её свадьбы с Эйгоном оставалось меньше одной луны.