Музыка перемен

      Первую пересадку мы сделали в Москве. Впечатлений от московских достопримечательностей я не получила даже в меньшей мере, потому что меня раздирали два ощущения: первое — от предыдущего полета, второе — от предстоящего. Как долетели до Москвы, я совершенно не помнила. Последней фразой, бьющей в памяти, как светлячок в сумерках, стала:       — Чур, я у окна!       Радостно воскликнула я, занимая места у иллюминатора. Когда Пьеро пальцем ткнул в окно и попросил взглянуть на пушистые, словно комочки белой сахарной ваты, облака, я повернула голову и отключилась. Это было не мудрено, уже с первых секунд взлета я хваталась за последние нити своего сознания, которое неумолимо теряла.       Если бы полет до Москвы оказался конечным, я бы визжала от восторга сквозь шум в ушах, через который не слышала ничего. Но предстояло лететь до Катании, и нервы были натянуты сильнее, чем стальные канаты. Меня начинало мутить от слов «полет», «самолет», «пилот», «еда». Я бы не подумала, что так сильно влюблена в землю под ногами, а моя страсть ходить по стабильному, отнюдь не трясущемуся и не вибрирующему тротуару с наушниками в ушах не простая влюбленность, а любовь на века!       — Самолет не так уж страшно, а вот морской лайнер в открытом море, это да! — рассуждал Пьеро, привыкший летать, как минимум четыре раза в год.       Я представила себя на палубе корабля, кормой разбивающего темно-синие или черные пенящиеся волны. Ноздри уловили солено-морской запах свежести и рыбы с рынка, а в ушах под слоями шума закричали чайки. Впереди только горизонт, водная и воздушная глади, не различимые между собой, а под палубой глубоководные толщи тьмы, где прячутся чудовища, ждущие свежей человечины.        О морской прогулке я знала со слов дедушки, который целый месяц рассекал волны одного из северных морей, добираясь к месту срочной армейской службы. Он говорил, что после этого месяца ему ад был не страшен. Худой, с втянутыми щеками и обтянутыми ребрами дед приступил к службе. Я снова нарисовала себя в каюте корабля, на узенькой коечке, где иногда потолок смещается с полом и наоборот. «Нужно голову держать вниз: свеситься с кровати и лежать!» — учил дед. К горлу подступил ком тошноты.       — Если самолет рухнет, погибнем моментально, а если корабль начнет тонуть, и мы останемся за бортом, то все пропало. В какую сторону плыть никто не знает, вода ледяная, сил нет — долгая мучительная смерть! — продолжал Пьеро, застегивая на мне ремень безопасности. Я так разозлилась на него, что укусила за волосатую макушку. Пьеро ойкнул и потер больное место.       — Делай, что хочешь, но назад я не полечу! — ответила я, стараясь не смотреть в иллюминатор. И во второй раз облака я тоже не увидела, зато впала в такую спячку, что меня с трудом разбудили перед посадкой в аэропорту Катании. Это был последний перелет, и я ощущала острую потребность ступить ногой на твердую земляную поверхность, которая никогда меня не подведет.              Нас встретил итальянский друг Пьеро — Давид, темноволосый, очень симпатичный, на вид старше Пьеро и говорящий со скоростью света. Я не успевала следить за его губами, которые двигались, как красноватые пластилиновые рты пластилиновых персонажей в пластилиновых мультфильмах. Но когда точно так же заговорил и Пьеро, меня хватил второй удар. Прежде он произносил слова четко, артикулируя каждый звук, — все было предельно ясно и понятно, теперь я по-идиотски улыбалась и выглядела действительно по-идиотски.       Меня устроили на заднем сидении автомобиля, когда мы с ветерком помчались до Таормины, родового гнезда Пьеро. Со временем я перестала прислушиваться к итальянской болтовне и вертела головой на все четыре стороны. Один захватывающий пейзаж сменял другой, я не успевала насытиться всем, что предлагала сицилийская земля.       Но мысль о твердости и прочности земли под ногами быстро исчезла, едва показался расплывчатый в бело-голубых облаках силуэт заснеженной горной вершины — вулкан. И это был вовсе не народный талисман «добряк-великан», как твердили местные, а настоящий громадный монстр, нависающий над городом, что окружен водой. Не знаю, с пяток до макушки или с макушки до пяток, но я покрылась мурашками, а внутренности скрутило морским узлом. Глядя на нечто, что дремлет глубоко под землей, шевелясь, фыркая и кашляя огненными сгустками, а недовольно просыпаясь, гневается и возмущается, сметая все на своем пути, мне стало неловко. Люди рвутся к чему-то великому, строят грандиозные планы, воздвигают вечные каменные города, восхваляют знаменитых людей, увековечивая их память в мраморе на городских площадях, закладывают в фундамент божью благодать — царство небесное — на земле в виде храмов, хранят труды умов на миллионных стеллажах библиотек, складывают ноты в музыку, а слова в прозу и поэзию — все для светлого будущего! Великое наследие потомкам! Но на самом деле это не имеет никакого значения. Однажды проснется вулкан, небо помрачнеет, а из-под ног хлынет огненное море! И когда злой великан устанет громить, рушить и уничтожать осмелившихся нарушить его сон, пожелав уснуть снова, останется лишь выжженная земля и лижущие ее языки вскипяченного моря, уносящего за собой в пучины последнее упоминание о человеке. Природа легкой рукой, дуновением своего дыхания уничтожает человеческие следы с земли, как взрослый дядя жестоко топчет песочный замок ребенка в песочнице. Ох, как же человечество самоуверенно в том, что будет жить вечно!       Семья Брандоллини обитала в четырехэтажном доме, их квартира располагалась на верхнем этаже. Джованни и Карла, так звали родителей отца Пьеро. Джованни для своих пожилых лет выглядел очень моложаво, возраст выдавала копна седых волос. Он первым бросился заключить в объятия внука, долго и смачно целовал его в обе щеки, трепал по голове. Карла вела себя более сдержанно, что лишь оправдывало время разлуки и появление в их доме чужестранки. Ко мне они были настроены, скорее, прохладно, нежели холодно. Неудивительно! Иного приема я не ожидала, ведь им уже пришлось однажды впустить иностранку, которая увезла их сына в другую — холодную, незнакомую, дикую страну. Я это прекрасно понимала и не рассчитывала, что меня обязаны полюбить с первого взгляда. Впрочем, во всем происходящем имелся некий своеобразный плюс — незнание языка: итальянцы могли смотреть мне в глаза и при этом говорить, что я совершенно не подхожу их внуку, мы все мило улыбались друг другу, а мне было все равно, кто и что думает. За последнее время я слышала невероятное количество слов, так что еще парочка, сказанных в мой адрес, погоды бы не сотворили. Я просто приказала себе расслабиться и получать удовольствие, а картинка с вулканом напоминала делать это как можно эффективнее, ибо новый день может не наступить.       Нас с Пьеро поселили в одной комнате, комнате его отца. Справа от кровати балконная дверь, прикрытая белоснежной прозрачной занавеской, что раздувалась от каждого прикосновения трепетного ветерка. Комната наполнена запахом моря, цветочными ароматами, пряностями, что немного вскружило голову. Я вышла на балкон и замерла: вся морская гладь перед глазами. От красоты у меня перехватило дух.       — Не жалеешь, что поехала со мной? — спросил Пьеро, становясь позади.       — Еще спрашиваешь? Да я не верю, что вижу все это собственными глазами.              За ужином я совсем разомлела: от быстротечного итальянского щебетания, от вкусной еды, от выпитого вина, хоть и совсем немного, но после долгой дороги мне хватило и пары глотков, чтобы опьянеть. Самое интересное, что вино пил и Пьеро, беспрекословно отказывающийся его пить в России. Карла принесла огромный в кожаном переплете фотоальбом и принялась рассказывать об их большой семье. Я согласно кивала головой, но по большей части просто разглядывала красивые фотографии. В конце альбома появились свадебные фотографии Эрколе и Марии, молодых и счастливых. Этих фотографий не было в их квартире, как и тех, где Пьеро был совсем крохой: щекастый, всегда с сердитым личиком, с нахмуренными бровками и поджатыми губками, с большими черными глазами.       — Мама и бабушка воевали из-за фотографий. Мама хотела забрать большую часть с собой, но бабушка и слушать ничего не хотела, потому мама и оставила почти все фотографии здесь из принципа, — пояснил Пьеро.       Я держала альбом на коленях, пока Карла трещала над ухом, уверенная, что я хоть чуточку, но понимаю. И на удивление, я понимала. Чувствовала интонацию ее голоса, с какой лаской она говорила о своем внуке, о маленьком ангелочке, которого забрали у нее. Как же я ее понимала! Как Пьеро был прекрасен! Сердитый, всклокоченный малыш, смотрящий прямо в объектив фотоаппарата. Может, под влиянием вулкана, но я твердо захотела иметь фотографию: если мне ее не отдадут, то под шумок вытащу ее из альбома и увезу с собой. Указательным пальцем я провела по его щечкам, губкам, по межбровной складочке, которая так и не распрямилась за столько лет, по пухлым ручкам. Поднесла карточку к губам и поцеловала. Я совершенно не заметила, что все перестали разговаривать и следили за мной, за моими странными действиями со старинным семейным фотоальбомом.       — Извините, кажется, я слишком много выпила, — промямлила я, отдавая альбом Карле и чувствуя, как под взглядами краснею до самой макушки. Однако Карла и Джованни смотрели на меня удивленно, у Карлы поползли вверх уголки губ. Лицо Пьеро не выражало никаких эмоций: казалось, в его взгляде застыло уже знакомое мне чувство. Так он смотрел, когда неожиданно в гримерке коллеги встретил глупую девчонку, перебежавшую ему дорогу, и которую он ненавидел. На помощь пришла Карла и отправила всех спать.       — Если хочешь, я могу лечь на полу, — безразлично сказал Пьеро, когда я направилась в ванную комнату принять душ.       — Кровать большая, всем места хватит, — как можно бодрее ответила я.       — Как хочешь.       И он вышел из спальни. Это стало первым изменением в поведении мужчины, с которым я проведу целый месяц. Мне стало не по себе. Когда я вернулась, Пьеро отсутствовал, лишь тускло горел ночник, и раздувалась красивая занавеска. Бродить по незнакомому дому в поисках своего же парня я не решилась, потому прилегла и начала прислушиваться к шагам. Чуть погодя послышался шум льющейся воды, скорее всего, Пьеро занял ванную комнату.       Усталость давала о себе знать, и я с трудом напрягала слух и боролась с тяжелыми веками, намеревающимися вот-вот закрыться. Не дождавшись, я провалилась в сон. Проснулась, как оказалось, поздно, после обеда, одна. Как и заснула. На своей половине. На половине Пьеро постель была не смята. Но и на полу не было следов его сна.              От прогулки к жерлу вулкана я отказалась сразу же.       — Не хочу смотреть в лицо преисподней!       — Каждый, кто приезжает на Сицилию, обязан посмотреть на вулкан! — утверждал Пьеро, уговаривая меня, как самый опытный туристический гид. Рядом без остановки тараторил Давид, складывая пальцы в «щепотки» и потрясывая ими у меня перед носом. За полдня этот парнишка мне изрядно надоел. По-итальянски он уговаривал меня на непонятные вещи. Давид подрабатывал ведущим на праздниках, потому болтать без остановки мог сутками, и получал от сей деятельности удовольствие. Когда в очередной раз его пальцы закружились перед моими глазами, на чистом русском при помощи его же вечно порхающих пальцев я принялась объяснять, что ни черта не понимаю. Но в итоге победа осталась за мной.       Чтобы добраться до моря, нам пришлось спуститься с холма, на котором стоял квартал, вниз. Петляя между узкими каменными улочками с высокими ступеньками, с уставленными на них глиняными цветочными горшками, я то и дело дергала ребят, останавливаясь и отставая, дабы разглядеть что-нибудь интересное: камушек, цветочек, горшки в виде человеческих голов, мозаика, стеклянные витражи.       — Зачем тебе это? — вытряхивая из моей ладони сорванный бутон, ругался Пьеро, потому что по пути я собирала гербарий и уже не знала, какой следующий куст с цветами начать обдирать. Потом он вытряхнул камушки незатейливой формы из моей сумки. — Может, еще исторический памятник на камни растащишь?       Я же походила на сороку, покушаясь на все блестящее. Наверняка даже море в страхе сжалось, пряча свои драгоценные ракушки, так как, появившись на белом песке, я пристально их выискивала. Нашла на песке какую-то дрянь, которую Пьеро тут же отобрал, закатив глаза. Пока он возился со мной, как сумасшедший родитель, не разрешающий ребенку тащить с земли «каку» в рот, а я защищала свои сокровища, то не сразу и заметила, как бесконечная морская гладь разверзлась перед нами. Забыв про все на свете, я уставилась на воду. Одна-единственная тонкая полоска, отделяющая небо от земли. Сплошной простор. Только сейчас я почувствовала, насколько свободно дышу.       О море сохранились редкие детские воспоминания, как кадры старой прожженной киносъемки. После долгих лет поездка с Костей и Ирой на море казалась сказочной историей, случившейся вовсе не со мной. Я напрягла память, втягивая морской воздух. Так ли пахло Черное море? Или же по-другому? Я не помнила. Тогда я сильно просилась домой, что расплакалась, когда Ира собралась оставить на деревце, покрытом ленточками, мою резинку для волос. Примета — оставить свою вещь, чтобы когда-нибудь вернуться. Плакала я оттого, что не хотела оставлять любимую резинку.       Горячий песок обжигал ноги, а солнце обжигало кожу, но жар не был похож на сибирские, знойные, засушливые летние дни, длящиеся один месяц, когда плавится асфальт под колесами машин и женскими каблуками. Парни стали раздеваться. Я помедлила. Мне в голову стукнуло, что до этой секунды я никогда не видела Пьеро без одежды, а он меня. Чтобы не выглядеть дурой, я отвернулась.       — Ты чего ждешь? — спросил он. Я лишь скосила на него глаза. Широкие плечи, но с острыми ключицами, сильные руки, узкие бедра, сильные ноги. Подтянутое, настоящее мужское тело, от вида которого мне стало неловко. Мне захотелось зарыться головой в песок или прикрыть Пьеро одеждой, потому что рядом сидящие любопытные головы женщин развернулись в его сторону. Какая-то глупость находиться на пляже без одежды! Вполне можно провести день и одетым! Я натянула свои шорты повыше к груди, не намереваясь раздеваться и стреляя глазами по женщинам, пускавшим слюни на моего парня.       — Идите, купайтесь, я пока за вещами пригляжу, — отбрехалась я, усаживаясь на горячий песок.        Когда мужские макушки скрылись в пучинах волн, я облегченно вздохнула. С любопытством разглядывала отдыхающих: местных и туристов. Интересно, считают ли местные жители, что им несказанно повезло жить в теплых краях, а не в местах, где полгода суровая зима и лето длится всего лишь месяц, но печет так сильно, что высушивает землю до пустынных трещин, без дождя, без влажного воздуха, один сухой горячий с кусками грязи ветер, бьющий в лицо, а ведь бывали года и похуже. После расквашенной зимы небеса ломались и заливали землю дождевыми потоками: по асфальту ползали дождевые червяки, в разбухших цветочных бутонах жили мерзкие, скользкие слизняки и улитки, а в дома заползали, прячась от влажности, отвратительные двухвостки.        Я напрасно прислушивалась к речи отдыхающих вместе со мной на пляже в надежде услышать русские слова. Кругом лилась итальянская оживленная болтовня. Мне нравилось, как выглядят итальянки: смуглые, красивые, темноволосые, с пышными формами, открытые и свободные. Я надвинула на лоб шляпу и из-под очков наблюдала за девушками и парнями. Они играли, смеялись, обнимались, бегали купаться. Бронзовый загар на гладкой коже, красивые блестящие волосы, всем было невероятно весело и хорошо. Не то, что я! Мрачное бледное пятно, выползшее из бумажного архива на свежий воздух! Я не умела веселиться и развлекаться так! В школе корпела над учебниками, в университете корпела над учебниками и кодексами, в прокуратуре корпела над делами и статистикой — всю мою жизнь мне приходится самостоятельно к чему-то идти, что-то развивать в себе, восполнять утраченное и заполнять пустые пробелы в голове новыми знаниями; я проглатывала книги, снова чему-то училась. Пока я крутилась по дому между плитой и уборкой, поглощением информации, мои знакомые-ровесники, одноклассники, одногруппники с лихвой наслаждались жизнью: встречались, расставались, качали в спортзалах задницы, женились, разводились, болтались по саунам и клубам. Только вот почему-то смотрели в мою сторону чуть отторженно и завистливо. Я чувствовала, что мне тяжело вступать в диалог с ними. В уме я перебирала различные темы, катала их у себя на языке, пробуя на вкус, но пустить в ход не решалась. После рассказа о выпитой пятилитровой бутылки пива, от которого все приходили в восторг, мое выступление об опере показалось бы неуместным и смешным. В компаниях я помалкивала, думая о своем житейском. Но почему-то в то же время слышала о себе ужасные заявления, что чересчур умная и высокомерная, чтобы со мной нормальные люди разговаривали. Разве я была виной тому, что каждый из нас по своему усмотрению использовал время?       — Хватит сидеть! — Пьеро сорвал с меня шляпу и потянул за руку, ставя на ноги. Капельки воды стекали по его красивому телу, мокрые волосы стали совсем густыми и плотными, а открытые глаза без оправы сияли. Я даже боялась смотреть на эту красоту, ощущая собственный стыд. Нехотя я разделась, выставляя обыкновенное тело на всеобщее обозрение. Держась за руки, мы шагнули в воду.       — Только не заходи глубоко. Я не умею плавать, где не чувствую дна.       — Хорошо.       Его руки крепко сомкнулись вокруг моей талии, не отдавая страшному морю.       На пляже мы провели весь день.       Вскоре к нам присоединились знакомые ребят: парни и девушки. И все безумно хохотали, радовались встрече старых друзей, пока я куталась в одежду и кипела от ярости, в то время как amiche осиным роем крутились над Пьеро, как над сладкой булочкой, посыпанной сахарком. Складывалось впечатление, что они не могут без прикосновений к нему, хоть Пьеро и сторонился. Все говорили на итальянском, одна я с трудом по губам и кивкам старалась уловить суть разговора между переводом Пьеро. Молодые итальянцы подсаживались ко мне, угощали мороженым, что-то лепетали, тянули руки, чтобы обнять за плечо, потрогать мои дивные волосы, цвет которых их удивил до помутнения. Точно так же ко мне потянулись и девушки, вертя в пальцах мои пряди волос и улыбаясь, как лучшей подружке. Я держалась стойко, но страшно нервничала: меня все рассматривали, щупали, нюхали, изучали, как редкое животное из Красной книги. На молодых лицах сверкали улыбки, но черт его знает, что думали эти итальянцы обо мне на самом деле! «Ну и дуру нашел себе наш Пьеро! Стоило тащить ее сюда через тысячи километров? Тощая, как селедка, ни груди, ни задницы, одни ноги до Луны, кому такая нужна?» Но больше всего меня смутил взгляд Пьеро. Я постоянно его ловила на себе: мрачный, тяжелый, сверлящий до глубины души. Пьеро первым попрощался с друзьями и потащил меня назад. Без него, одна, я бы ни за что не вернулась к дому — все узенькие улочки казались мне тонкими паутинками лабиринта без выхода.       — Твои друзья всегда так реагируют на новичка? — спросила его я, удивленная после жаркого прощания, когда ко мне полезла целоваться вся компания.       — Да, привыкай к горячему южному темпераменту.       — Постараюсь продержаться этот месяц, — горестно вздохнула я.       Пьеро остановился, поглядев куда-то поверх меня, затем снова взял меня за руку и повел, насупившись.       — Я что-то не то ляпнула, да?       — Все нормально.       — Пьеро?       — Я же сказал. Все нормально.              Вечером я пыталась быть как можно более дружелюбной. Мне и так все очень нравилось: красивый и уютный дом, милые Джованни и Карла, которые обращались со мной, как с почетной гостьей, вкусные еда и вино. Все было прекрасно! Потому я старалась не отставать от них. После ужина помогла Карле убрать со стола и помыть посуду, прибраться на кухне. Она продолжала болтать со мной, а я повторяла за ней слова, которые уже хорошо знала и могла без трудности повторить. Иногда получалось формировать простые предложения. Видя, с каким усердием я пытаюсь сложить буквы в слова, а слова в предложение, Карла улыбалась и брала меня за руку, «cara», — говорила она. Когда мы с ней закончили, то в дверях обнаружили стоящего Пьеро. Он стоял неподвижно, откинувшись на дверной косяк и держа руки в карманах. Его хмурое лицо не предвещало ничего радостного. Я выдавила из себя подобие улыбки, но тут же опустила голову вниз. Было такое чувство, будто ему мучительно видеть меня здесь, на этой кухне, где зародилась его жизнь. Ненавистно, что я прикасаюсь к тарелкам, бокалам, болтаю с его бабушкой, которая должна была быть с ним. Я отогнала от себя идиотскую мысль и еще раз взглянула на него. Пьеро сощурил глаза и ушел прочь, так ничего и не сказав.        Весь вечер он хмурился хуже тучи в самый ненастный день, молчал, отвечал «si o no», изредка поглядывал на меня поверх очков. Наверняка я испортила ему отдых! Пьеро стыдился меня перед друзьями, еще бы! Я бы и сама себя не повела знакомить со своими друзьями, которых у меня не было. Я загрустила, но вида не показывала — улыбалась и кивала головой, разве в душе ощущала себя тяжелым камнем на шее у Пьеро. Он жалеет, что уговорил меня поехать с ним. Если он не придет ночевать ко мне, а снова исчезнет, как в прошлую ночь, все встанет на свои места.              Белоснежная занавеска в эту ночь не разлеталась, а спокойно свисала вниз. В комнате по-прежнему стоял терпкий цветочный аромат, которым была пропитана постель, а теперь и я сама. Я снова ждала его. В темноте. Одна. Из гостиной доносились его голос и голос Джованни. Джованни говорил серьезно и прямо, а голос Пьеро звучал неуверенно, слегка пугливо и очень тихо. Через некоторое время голоса стихли, и я поняла, что Пьеро остался там один. Я прислушалась: послышались его шаги в сторону ванной комнаты. Полилась вода, и больше никаких звуков, сплошное журчание. Слишком долго, слишком мучительно. Пьеро не подавал никаких звуков — монотонно одним-единственным напором лилась вода. Внезапно наступила тишина.       Чуть приоткрыв дверь в комнату, он появился на пороге. Я затаила дыхание и не шевелилась. Что делать? Окликнуть его? Позвать к себе? Предложить себя? Или отвергнуть его, потому что он явно тянул время, надеясь на мой крепкий сон? Тихо Пьеро приблизился и замер. Меня и его разделяла пропасть. Глубоко в душе вдруг все погасло и померкло, мне стало так плохо, как когда-то очень давно с Костей и Ирой вдали от дома, без семьи. На глаза мигом наплыли слезы, беззвучно скатываясь по щекам на подушку. Что случилось между нами? Что происходило в голове Пьеро? Почему он отдалился и замкнулся? Неужели, шагнув на родную землю, он осознал, какую совершил ошибку, и на моем месте рядом с ним должна находиться одна из тех красивых итальянок? Я была готова разреветься, как его пальцы дотронулись до меня, мимолетно и невесомо. Затем еще раз и еще. Я притаилась, а Пьеро словно проверял: не исчезла ли я после предыдущего прикосновения.              Проснулась я от непривычных для меня ощущений. По обнаженному плечу кто-то ползал, вызывая щекотку. Автоматически я стряхнула раздражителя, но им оказались пальцы. Сначала я вздрогнула, и они спокойно легли обратно, пробежавшись по плечу, руке и моим пальцам. Пьеро лежал позади меня, совсем вплотную, и, услышав, что я проснулась, шумно чмокнул меня в шею. Он был бодр, свеж и, видимо, давно проснулся, в отличие от меня, сонной и растрепанной. От его теплой улыбки и света в глазах в душе снова потеплело.       — Просыпайся, — он потерся колючей щекой.       — Который час?       — Слишком поздно, чтобы спать.       Он вытянул меня на балкон и устроился позади, сплетая руки кольцом. Я никогда не видела ничего подобного! Утренняя свежесть, морской воздух, беспроглядная синяя гладь и солнце, возрождающееся из морских недр. Мы встречали настоящее рождение нового дня! У меня перехватило дыхание. Я покрепче стиснула мужские пальцы, а Пьеро уткнулся в мое плечо.       — Тебе нравится здесь?       — Я никогда не видела такой красоты. Пьеро, спасибо!              Мы много гуляли по Таормине, изучая каждый ее укромный закуток. Меня поражало застывшее время в камне, в расписных, белоснежных и серых, стертых ветрами и дождем, ликах; в многовековом ручном труде. Мне нравилось плыть между временными потоками прошлого и настоящего. Руины, соборы и базилики не наводили скуку старой рухляди, а, наоборот, от них веяло чем-то сильным, вековой энергией. Хотелось прижаться к холодному камню лбом и впитать мощь, твердость и силу духа.       Дома в России я тоже видела руины, прямо под окнами родительской комнаты. Фундамент будущей школы заложили еще до моего рождения, а новость о школе под боком радовала родителей. Я росла, а фундамент не менялся в высоте, только крошился у земли. Первое время лазающих по нему детей, в том числе и меня, гоняли взрослые, но мы редко кого слушали, устраивая догонялки по бледно-серому застывшему цементу. Я окончила школу в другом районе, где учились и братья, а фундамент школы будущего превратился в руины, напоминая о больших и светлых надеждах. Потом за соседним домом строители вырыли огромный котлован под новый комфортабельный многоэтажный дом, но на этом строительство прекратилось. Котлован зарос бурьяном, вонючей полынью, жильцы сбрасывали в него мусор, устраивая свалку, по старинке чистили в него первые пылесосы и песочные кошачьи туалеты. Пару лет назад с другой стороны дома появились новые руины, которые превратились в новый дом, в этот раз достроенный, но с каким-то дефектом, отчего в дождливое лето вокруг дома образовывалось огромное грязевое озеро. Весной же журчащие ручейки прямиком стекались к постройке, намереваясь унести ее к чертям. Топило подвалы, первые этажи, от дома пахло канализацией, крысами и тухлятиной. Новый дом стал похож на мрачную, уставшую жить руину. Ему было от роду два года, но уже покосившимися оконными рамами он умолял прекратить его существование.       Больше всего мне нравилось проводить время на диких безлюдных пляжах. Вдвоем с Пьеро, таща его безжизненное тело за собой. Постепенно я стала привыкать: утром и днем — мой старый любимый Пьеро, а вечером и ночью он превращался в угрюмого незнакомца. Я имитировала крепкий сон, пока он молчаливо лежал рядом, подобно одному из каменных изваяний, которые мы разглядывали с добрым Пьеро днем. Я знала, что должна была что-нибудь предпринять, задать главный вопрос «что происходит?», но боялась услышать ответ: «Ничего особенного не происходит, мы просто не подходим друг другу». Да и глупо выяснять отношения в чужой постели, чужом доме и чужой стране. Одной ночью он встал и направился к выходу. Я не сдержалась:       — Ты куда?       Пьеро испугался и обернулся:       — Воздухом подышать.       Конечно, в комнате с настежь открытым балконом ему не хватало воздуха. Я промолчала, он вернулся обратно. Никто из нас не сомкнул глаз до утра. Но под утро он опять оказался за моей спиной, тесно прижатый, дыша в затылок, и, когда я повернулась к нему лицом, сказал, что пора просыпаться.              Давид уговорил нас посетить вечеринку в одном клубе, куда стеклась вся молодая компания с пляжа. Громко играла веселая музыка, разносили напитки, угощения — в большой компании я была лишней, несмотря на оказанные любезность и интерес к моей персоне. Я походила на немую вешалку для вещей: с одной стороны — необходимая штуковина, с другой — на черта она нужна в разгар лета, если на нее нечего повесить. Да, со мной был Пьеро, не покидал и не оставлял одну, всегда рядом, читающий мои пожелания, как страницы раскрытой книги. Но ему было весьма трудно разрываться между мной и друзьями, которые также ждали его приезда. Друзья владели его прошлым, детством, юностью — тем, что бесследно пронеслось без моего участия. За череду бессонных ночей я изучила его тело, наполовину обнаженное, хранящее другую жизнь. Небольшой шрам на правой коленке — ударился, когда рассекал волны на гидроцикле; круглое поблекшее пятно на правой ступне — порез от острого камня скалистого побережья; под футболкой на спине тоже тянулось напоминание о приключениях. Что еще он хранил о жизни здесь в Таормине? Большой палец левой руки опоясывал нитью шрам, слившийся цветом с загорелой кожей, — «не помню откуда он», ответил Пьеро и потер его указательным пальцем. В том, что Пьеро изменился, я не сомневалась. Оставаясь чутким, заботливым, он плотно закрывал дверь в свое сердце у меня перед носом. Было бы лучше, если бы он делал это бесцеремонно: толкнул и захлопнул, без права на стук. Но он издевался и мучал меня, по сантиметру отступая назад, не разжимая со мной рук и скрываясь за стеной, перед этим взяв с меня обещание ждать его по ту сторону, обязательно ждать. И я ждала, понимая, насколько к вечеру Пьеро уставал держать маску на лице, как его покидают силы, как он желает сбежать, хочет оказаться в совершенно ином месте со мной или без меня. Как время, проведенное со мной наедине, становится для него невыносимым, он не догадывается чем заполнить нависающую пустоту, как сделать снова хорошо для всех. Взгляд все темнел и тяжелел, он продавливал меня и копался в моей душе, оставляя грустный осадок.       — У тебя что-то происходит? — спросила однажды я.       — Нет.       — Я же все вижу.       — Все хорошо. — Не глядя на меня, ответил он. — Скажи, тебе здесь хорошо?       «Просто замечательно!» — подумалось в тот момент мне, особенно когда он шарахается по вечерам и ночам от меня, как от прокаженной.       — Хорошо, — как можно бодрее заверила я. Пьеро просиял. Если бы только знал он, что я чувствовала в минуты его печали, или что это было. Та вкусная еда, которой он пичкал меня, стала на один вкус — травой; изысканное вино — водой; знаменитое мороженое — не лучше, чем сосать сосульку, оторвав ее с ржавой крыши; все историческое наследие человечества — ненужной грудой камня; белый песок — грязью; прекрасное море — мутной лужей; невероятная природа и сказочные побережья — унылой, тоскливой прибрежной линией. Его «bel Paese» без него самого стала мне клеткой! Пустой одиночной камерой.       — Тебе нравится вечеринка? — спросил Пьеро, когда почти вся компания заняла танцевальную площадку.       — Честно?       Он напрягся, но кивнул головой.       — Мне не нравится!       — Совсем?       — Вообще!       — Скажи, куда хочешь, я что-нибудь сейчас придумаю. Я отведу тебя туда, где будет еще лучше!       — Я никуда больше не хочу идти. Я хочу быть с тобой. Только с тобой. Мне надоели шумные компании, надоело каждую секунду видеть туристов, вместе с нами разглядывающих что-нибудь. Мы практически не бываем вдвоем.       — Разве это плохо?       — Ты ведешь себя, словно профессиональный гид.       Пьеро сдался. Кивнул друзьям, что мы уходим.              Ночное море шумно ударялось о берег, шелестело пенными волнами, оставляя белую лунную полоску на мокром песке. Темный кусочек закрытого от чужих глаз берега, оцепленного увесистыми скалами. Пьеро сказал, что туристы сюда не попадают из-за опасных тропинок, да и поглядеть не на что — море, как море, на острых камнях не полежишь — не позагораешь; местные тоже редко появляются тут и уж тем более в ночное время. Зато я почувствовала на удаленной кромке земли себя как нельзя лучше! Пьеро, я и серебристый диск луны. Легкий ветерок, почти не касающийся волос и лица, глубокий насыщенный запах свежести и чистоты, теплые пальцы, переплетенные с моими. Я совсем забыла, какие у него губы! Пьеро так давно меня не целовал.       — Пойдем в воду.       — Ночью?       — Да.       — Я без купальника.       — Какая разница, нас никто не видит.       Последние фразы Пьеро кинул уже через плечо, двигаясь в сторону воды. Снял очки, уверенно расстегнул рубашку и бросил ее на камень. Я вросла в песок и забыла, как дышать.       — Ты идешь? — спросил он, шлепая по воде, полностью обнаженным. Шум волн усиливался, проникая ко мне в уши и забираясь все глубже. Только спустя минуту я догадалась, что шумит не море, а шумит в голове. А от того, как колотится мое несчастное сердце, могли рассыпаться скалы. Нерешительно я сбросила тонкое платье, оставаясь в нижнем белье. Так и пошла.       — Намочишь ведь.       — Ничего страшного.        Я все еще прикрывала себя руками, погружаясь в теплую темную и неизвестную воду.       — Ты доверяешь мне?       — Да.       Пьеро протянул руку, я схватилась за нее, и он потянул меня вглубь; туда, где жил страх.       — Ты же знаешь, я не умею плавать, когда не чувствую дна.       — Ты доверяешь мне? — повторил он.       — Да, но …       Вода хлестанула по подбородку, и волна ужаса растеклась по моему телу. Дыхание сбилось, а по рукам и ногам ударил липкий страх. Я судорожно задышала, будто уже задыхалась от нехватки воздуха.       — Протяни ко мне руку.       — Пьеро, пожалуйста, не надо. Давай вернемся ближе к берегу.       — Так ты веришь мне или нет?       — Я боюсь.       — Доверься.       Я зажмурила глаза и прильнула к нему, сильному и бесстрашному, цепенея от ужаса перед большой водой. Мне казалось, что он совершает ошибку, потому что я могла запросто утопить нас обоих, цепляясь за него, как за тростинку.       — Можешь начать дышать и опустить ноги, мы рядом с берегом.       Я опустила ноги и ощутила счастье. Первой двинулась к берегу, Пьеро позади. Я старалась на него не оборачиваться, не смущать своим взглядом, шла к намеченной точке на берегу, чтобы поскорее одеться. Спиной ощущала его тяжелое дыхание, тяжелый прожигающий взгляд, скользящий по моей фигуре. Он буквально прикасался глазами к моей коже, накаляя ее и заставляя меня сгорать от стыда. Я позволила себе взглянуть на него. Быстро, коротко, но этого стало достаточно, чтобы снова встретиться с его неживым выражением лица. Мне опять подумалось — не я должна идти с ним, не со мной нужно плескаться в воде, не меня водить на шумные дискотеки. Я была такой несмышленой, несообразительной, по-настоящему неженственной, несексуальной. Я мечтала стать такой, но как стать своей мечтой понятия не имела!       Мы молча шагали вдоль берега, а я тем временем вспоминала, как представляла наши будущие жизнерадостные морские прогулки. Но вместо счастливых картинок Пьеро реальностью стоял неподвижно и мрачно, как возвышающийся за его спиной черный утес. Не обнимал и не целовал. Держал руки в карманах шорт и почти не дышал, будто проглотил кол. Я подняла на него глаза, беззвучно вопрошая, что же произошло? Он поглядел вниз, между тонкой щелью наших тел, словно там было гораздо интереснее, чем то, что происходило перед глазами. Я погладила его по руке и тихо позвала:       -Пьеро?       Он не шелохнулся и напрягся еще сильнее, тонкие губы стянулись в черточку. Не поднимая головы, произнес четко и размеренно, взвешивая каждую букву:       — Люблю.       Молчание.       — Люблю тебя, — повторил он снова, теперь тише и не меняя позы.       У меня перехватило дыхание. Как в первый раз нашего поцелуя я прижалась к его окаменевшему телу и запустила руку в его прямые волосы. И произошло что-то невероятное. Наконец-то отмерев, Пьеро обвил мою талию руками и вдавил в себя, уткнувшись горяченным лбом. Я чувствовала боль в груди, спине; мои острые ребра впились в его кожу, но он не замечал — отчаянно раздавливал сильными руками, чтобы растворить в себе навсегда. Я приподнялась на носочки, ища его губы. Это должен был быть не просто поцелуй, а нечто большее — ответ на его просьбу, ответ на его чувства, а главное, дать ему понять, что я уже давно принадлежу ему.       — Господи, Пьеро. Я не знаю, что делать дальше!       Он безмолвно потянул платье вверх, освобождая меня от лишней ткани. Но я все равно прикрылась, хотя до этого мы купались вместе. Я боялась не понравиться ему, что мое тело вызовет отвращение, чем испорчу волнующий момент. Пьеро мягко убрал мои руки от груди и несколько минут пристально вглядывался, блуждал сверху-вниз и обратно. В его взгляде не сквозило бесстыдство или что-то грязное, наоборот, будто если он и мог дотронуться до меня, то только вот так — глазами.       Я больше не знала никаких слов. Его имя существовало в голове, в крови, на кончике языка, на кончиках пальцев. Пару минут назад Пьеро вжимал меня в себя, но он и не догадывался, как давным-давно завладел моим миром. Отдаваясь ему полностью, мне чудилось, будто я падаю, теряя почву из-под ног, лечу в пропасть от настигнутого ошеломляющего чувства. Оказалось, и вправду я уже лежала распростертая на горячем песке. Такого со мной еще не происходило. Быть обнаженной перед взором мужчины и раскрытым черным небом, перед глазами миллионов маленьких светящихся точек.       В какой-то момент я едва различимо уловила, что слезы текут по моим щекам, это случилось непроизвольно; я дрожала и тянулась к Пьеро всем существом, чтобы осязать его каждой клеточкой тела, каждой струной своей души. Здесь и сейчас существовало мужское желание, встречающееся с моим, все остальное потеряло смысл. Мир стянулся в тонкую грань, еще тоньше полоски горизонта между немым небом и шумным морем за спиной Пьеро. Еще немного еле уловимая черточка мелькала в глазах, а потом раздулась и взорвалась, когда я выкрикнула его имя.