Музыка перемен

      Происходящее вокруг походило на бред больного. Я даже докатился до того, что вытащил свой самый красивый костюм: пепельно-черный с белоснежной рубашкой. Расстегнул две верхние пуговицы, чтобы приоткрыть шею; на белоснежный ворот сзади свисали отросшие темные волосы. Мое отражение в зеркале мне не нравилось. Однозначно. И потому я переоделся в темно-синий костюм, под пиджак надев черную водолазку. Я разряжался, как девица перед первым свиданием. Артем замер за спиной, разглядывая мой образ.       — Как тебе? — спросил я.       — Мне нравятся оба, но в водолазке будет душно, думаю.       Я согласно кивнул. Разделся и надел джинсы с футболкой, поверх — обычную толстовку. С какой стати я должен наряжаться для него и его дурацкого балета? Потому что хотел произвести впечатление? Или обыкновенное человеческое желание выглядеть лучше кого-то? Скорее, второе. Острого желания разгуливать с Владом по театрам не имелось, но невидимая рука застегнула пуговицу на джинсах окончательно…       — Зачем джинсы нацепил?       — Костюм мне там дадут, сейчас сообщение прислал организатор, — соврал я.       — Странное мероприятие. Ты же не на весь вечер?       — Нет, часов до десяти точно.       Когда Артем спросил про юбиляра, я пошатнулся. От всей лжи я запутался и забыл, какого конкретно юбиляра иду развлекать.       Сегодня был омерзительный день. С утра лило как из ведра, похолодало. Кругом грязь, одна сплошная грязь! Грязевые потоки пробивали себе дорогу, не спрашивая разрешения у прохожих. Сильный ветер гнал воду в лужах, гнул беспомощные деревья, срывал худые ветки и раздувал помойку у дома. Перепрыгивая через лужи, я кое-как добрался до машины. Я надеялся, что она не заведется или сломается, но двигатель довольно заурчал, готовый к поездке. По лобовому стеклу, по крыше тарабанили крупные капли дождя, словно пытались остановить меня, донести до моего разума: «Что ты собираешься натворить? Просто развернись и поднимись домой!» Мало ли что там расскажет Влад Артему: пообжимались у стенки, поцеловались, когда на полу валялись, и то Влад сам первым проявил инициативу — это совершенно не страшно, у всех бывают помутнения разума в тридцать, особенно когда жизнь пошла под откос, и твоя бывшая жена ждет ребенка от другого мужчины. А лучше всего опередить Влада и самому во всем признаться. Только вот с чего начать? Ошарашить Артема тем, что бросился в его объятия от боли, от задетого мужского честолюбия и тщеславия? Что после жгучей пощечины от Влада захотелось залечить раны в теплых любящих руках, почувствовать себя любимым и нужным? Признаться в том, как лгал с самого начала, признаваясь в любви, клявшись всегда быть рядом и не отпускать, а в душе лелеял образ Влада, как несбыточную мечту, как драгоценное воспоминание, как первую чистую любовь. Тогда придется посвятить и в то, что Влад моя первая и единственная любовь, которую я прикрывал под маской лучшего друга, равно как и то, что именно ему я единственный раз в своей жизни признался в любви по зову сердца, по собственному желанию, а не когда выдавливал из себя лживые признания, боясь потерять ежедневный и качественный секс с поистине желанным парнем. Разве я тогда знал, что это перерастет в счастливую совместную жизнь, потеряв которую, я не переживу? Раскрыть, как молчал о встречах с Владом, раскрыть, как старался угодить Владу с детским праздником, раскрыть, как ухищрялся играть на сцене лучше самого себя перед Владом, раскрыть, что прятал сообщения и звонки от Влада. Выложить всю правду перед Артемом невозможно. По одной простой причине, что ее у меня не было ни тогда, ни сейчас. Я не знал, с чего начать и чем закончить. «Я вот тебе все-все рассказал как на духу! А когда мы с Владом жались друг к дружке, то я представил тебя, представляешь? И у него в квартире я тоже думал только о тебе! Ты мне веришь?» Надо быть полным идиотом, чтобы поверить в мою искреннюю болтовню: я лгал Артему столько времени, и теперь он вдруг обязан поверить, что неожиданно завладел моими мыслями; что его, Артема, в голове зову любимым и кричу о любви к нему, но вслух сказать не могу, будто языка лишаюсь. Глупость! В таком случае, почему я рвусь снова к Владу? Какая-то тайная, темная, злая сторона моей души источала острое, сладкое желание, что я должен сделать это. В ней все еще хранились старые воспоминания и чувства, они останавливали меня и не разрешали двигаться вперед. «Как ты можешь отказаться от того, чего желал всю свою жизнь?» — пищала темная частичка, и мне показалось, что сейчас я слышу ее отчетливее, чем ту, вторую, громко кричащую и рвущую на части сердце Артема. Узлы лживой цепочки сжались так туго, что не было сил разорвать их. Я окончательно заврался и запутался, отчего потерял самого себя.       Чтобы припарковаться, пришлось объехать филармонию два раза в поисках свободного места. Влада я уже успел приметить на парадном крыльце, он нервно озирался по сторонам. Факт его нервного состояния меня подбодрил, и я немного успокоился. Может, все еще обойдется! Бегом под противно моросящим дождем, по отвратительным дождевым червям на асфальте, толкаясь сквозь грубую и мокрую толпу с черно-серыми зонтами, я добрался до крыльца. Стряхивая крупные капли со лба и волос, я предстал перед Владом.       — Опаздываешь! — бесстрастно поприветствовал он и смахнул незамеченную мной каплю со лба. Я даже не успел отстраниться, как затянутое густой чернотой небо взорвалось болезненно ярким росчерком молнии. А потом ударил гром, как грохот падающего дома или будто рухнуло само небо. Мне показалось, я почувствовал земляную дрожь под ногами — сначала тряхнуло, затем дрожь стала медленной, но растянутой и длительной. По спине пробежал холод. Я поглядел на собственные пальцы — они дрожали.       Влад выбрал места у самого выхода, будто втихаря собирался покинуть профессоршу, когда в зале стемнеет, и женщина отвлечется действом на сцене. И к тому же самый верх, где по обыкновению пустуют ряды, как и сейчас. Помимо нас через несколько мест сидела пожилая пара, впереди компания пожилых женщин, видимо коллег по работе, которым работодатель делал завидный подарок один раз в год за отличную работу и за жалкое смирение перед начальством. Зато сцену было видно хорошо.       — Зачем ты сюда меня притащил?       — На свидание, — невозмутимо ответил Влад.       — На какое еще свидание? Просто скажи, что ты хочешь от меня?       Влад молчал. А я не унимался с расспросами. То, что произошло между нами в его кабинете, больше походило на внутреннюю борьбу, чем на что-то настоящее, чтобы заострять внимание. Я весьма удивился, как Влад вообще посмел ко мне притронуться, не чертыхнувшись от омерзения. Хотя последние его выходки вели к случившемуся.       — Ты понимаешь, что для меня идти на свидание с мужчиной — это нормально! А для тебя — нет! Если хочешь проверить себя, зря теряешь время. — Аргументировал я.       — Заткнись уже, — отрезал Влад. — Я лучше тебя знаю, что мне сейчас нужно.       — Думаешь, мужики в трико тебе что-нибудь подскажут?       Губы Влада стянулись, а желваки злостно заходили. Но я продолжил:       — Знаешь, мне жаль тебя огорчать, но это невероятно плохая идея! Ты бы мог искать самого себя в другом месте и с другим парнем, если окончательно решился озаботиться поиском внутреннего «я». Со мной экспериментировать не нужно.       — Ты можешь помолчать?               В роли зрителя я не был очень давно, наверное, еще со школьных времен. Балетная труппа шикарная, и сама постановка «Кармен» просто потрясающа. Перед тем, как потухнет свет, я напоследок проверил телефон. От Артема нет известий: ни звонка, ни сообщений. Артем верит в то, что я на юбилее зашиваюсь. Мне стало тошно. Погас свет, открылся занавес, и мне пришлось на какое-то время отогнать от себя чувство вины и заставить замолчать упреки совести.              От меня не ускользнуло, что Влад практически не смотрел на танцоров во время всего балета. Он то и дело блуждал взглядом по мне, не отводил его, даже когда я смотрел в упор на него. Рукой, как бы случайно, касался моей; коленом, также случайно, задевал мое колено. Одним словом, из случайных касаний они превращались в более обдуманные. Теперь уже и я позабыл о сцене, балете, прыгающих танцорах. Я понимал, что Влад сокращает между нами дистанцию, но все его движения говорили только об одном — он хочет быть ближе ко мне, ближе в самом естественном понимании. Но для чего? В голове царил сумбур, я пытался найти другое, более подходящее объяснение происходящему. Я успокаивал себя тем, что мне просто кажутся мимолетные касания определенными знаками, я себя накручиваю, и ничего интересного на самом деле нет. Меня кидало то в жар, то в холод. В последнем приступе, когда горячая испарина легла на лоб, я снял с себя толстовку и кинул ее на колени. В конце концов, дав себе установку ни о чем не думать и приглядевшись к стрелкам часов сквозь темноту зала — оставалось чуть меньше часа до конца, я уставился на сцену, почти не моргая, до боли в глазах.       Сначала мужская рука пробралась под лежащую на коленях толстовку, и проворные пальцы расстегнули пуговицу на джинсах. Молния издала пугающий звук, и до меня, наконец-то, дошло, что все происходит со мной. Я чуть не подскочил на кресле, вцепившись в ладонь Влада, проорав на весь зал:       — Ты что делаешь?       Тут на меня накинулись зрители со всех сторон, требуя замолчать. Шумно дыша, я вжался в кресло и не выпустил своей руки из-под толстовки, тем самым закрывая ладонь Влада. Меньше всего хотелось быть замеченным в творившемся безобразии. Взглядом и сухими немыми губами я умолял его остановиться, но Влад смотрел на меня безапелляционно. Видимо, дальше я стал умолять его в полный голос, потому что впереди сидящая женщина обернулась и с грозным видом сделала замечание:       — Молодые люди, вы где находитесь? Совсем перестали других людей уважать! Будьте любезны, прекратите разговаривать!       Пока я с открытым ртом слушал говорившую правильные вещи женщину, бедра бесстыдно ответили за меня, подавшись настойчивой руке навстречу. То ли зал померк в темноте, то ли я закрыл глаза — но все мои немногочисленные мыслишки из головы радостно помчались вниз, туда, где их ждали твердые пальцы. Влад действовал неумело, слегка грубовато, и от его шумного дыхания над ухом стучало в висках… Вдруг во мне что-то щелкнуло, настигло чувство, схожее езде на горках — долгий тяжелый подъем и резкое падение вниз, — я испытал падение. Застегнувшись, я вылетел из зала.       В глаза ударил яркий свет, все еще пошатывало, голова кружилась, и мне пришлось на пару секунд опереться о стену. Подошла пожилая женщина, распорядительница зала. Неспокойно спросила:       — Вам плохо?       Я замотал головой.       — Может, вам лучше пройти в туалет, умыться холодной водой?       Именно это мне и нужно было сейчас. Я поблагодарил женщину и шатающейся походкой побрел в указанную сторону. Краем уха я услышал, как за мной вышел Влад и пошел следом. Холодная вода успокоила лицо и тело, но только не мысли. Молча, не обращая внимания на стоящего позади Влада, я огляделся в зеркало.       — Я помогу, — отозвался Влад.       — Не подходи ко мне, — отрезал я.       Мы долгое время не разговаривали, пока я приводил себя в порядок.       — Я думал, тебе понравится.       — Ты спятил? Как такое можно вытворять?       Подойдя совсем близко, что я почувствовал его несмелое дыхание, Влад произнес:       — Разве не об этом ты мечтал, думая обо мне?       — Ты в своем уме? О чем я мечтал? Чтобы ты передернул мне во время балета? Прекрасного же ты мнения обо мне. Это какое-то безумие!       Я оттолкнул его и направился к выходу, но Влад вцепился в локоть, развернув меня к себе.       — Не отталкивай меня, Максим, пожалуйста!       Что же это за хрень? Влад заговорил моими собственными словами? Мы с ним поменялись местами? Помнится, когда-то я стоял с протянутой рукой и просил его не отворачиваться от меня. Я совершенно не знал, что делать. Его безумные глаза пугали меня, однако и то, что произошло в зале, шокировало не меньше.       — Хорошо, — согласился я. — Только прошу тебя, больше никаких экспериментов со мной. Я же, черт возьми, живой человек! Если хочешь искать новые ощущения, подыщи кого-нибудь другого для этих целей.       — Ты не понимаешь, Максим, это не эксперименты. Я не могу без тебя, и никто другой мне не нужен. Ни мужчина, ни женщина, ни любой другой человек на свете.       И не дав мне ответить, он впился поцелуем. Мы целовались неуклюже, почти с ненавистью, ненавидя друг друга за утраченное время. Я первым толкнул Влада в свободную кабинку. Заперев дверь, прижал сильное мужское тело к стене и набросился на него. Меня накрыла слепая страсть и слепая ярость одновременно, я пустился расстегивать его штаны. Выходило рвано, мешала моя нервозность. Влад бесшумно хватал воздух ртом и сильнее прижимал меня к себе за ягодицы, сжимая их ладонями.       — Ты представлял меня, когда был с другими мужчинами? — спросил он.       — Да, — честно признался я. По его губам пробежала удовлетворительная улыбка. Брюки Влада бесшумно упали на пол, я пропустил пальцы под резинку его трусов.       — Что ты собираешься делать? Обещай, что скажешь, если я буду совершать ошибки. — Влад упал головой мне на плечо, я погладил его и поцеловал в шею. — Я ничего не умею и не знаю, как двигаться дальше, в смысле с мужчиной.       — Ничего нового с тобой я не собираюсь делать. Лишь то, что ты сделал со мной.       — Хорошо.       Влад отдался в мои руки. Но открыв глаза, процедил:       — А когда ты с ним, ты представляешь меня?       Этим вопросом Влад залепил мне невероятную по силе, обжигающую пощечину. Как будто проснулся от кошмарного сна или от лихорадочного бреда. Что я делаю? Что я натворил? Вопросы завертелись в голове, ком тошноты подступил к горлу. Меня будто облили ледяной водой, я начал задыхаться и трястись. Теперь я ощутил себя не просто нашкодившим щенком, написавшим на хозяйский коврик, а самым гнусным подонком. Артем, Артем, Артем. Как я мог? Я посмотрел вокруг: туалет, кафельная кабинка, Влад со спущенными трусами и ждущий яркого продолжения, его слова, что никто, кроме меня, ему не нужен. Как я здесь оказался? За дверью послышались шаги, кто-то занял соседнюю кабинку.       — Прости меня, но я не могу.       Я оставил Влада одного, вышел из туалета, вышел из филармонии. Дождь усилился: крупные капли, как снаряды, вдалбливались в землю, выбивая асфальт, расколачивая тротуарную плитку. В лицо хлестала буря, а мне было хорошо. Холодная вода остужала внутренний пожар. Я стоял слишком долго, и вся одежда насквозь промокла. Мне было все равно: заболеть или умереть.              Выйдя из горячего душа, я обнаружил Артема в комнате с выключенным светом, сидящим где-то в уголке.       — Чего в темноте сидишь? — спросил я, потянувшись к включателю, но чуть помедлил. Наверное, сейчас самое время оставаться в темноте, не видя друг друга. Артем не издал ни звука за весь вечер и отмалчивался до сих пор. Это одновременно злило меня и успокаивало, отпадала возможность объясняться с ним за мой растрепанный вид, с каким я вернулся: я совершенно не соображал, что делать, как смотреть в глаза Артему, ждущего с улыбкой на пороге, с этой невинной улыбкой. Он поцеловал так коротко, едва размыкая губ, будто пригубил ценный напиток, а не глотнул с лихвой.       — Ты раньше сегодня, — заговорил он.       — Угу, — промычал я закрытым ртом, боясь, если он откроется, наружу вывалится правда.       — Что-то пошло не так?       Я помотал головой.       — Наоборот, все удалось?       — Угу.       Внезапно Артем выгородил между нами стену. Я потоптался в коридоре. Попробовал заговорить, но встретил туго стянутый рот и неживые холодные глаза. Мне ничего не оставалось делать. По стенке я проскользнул в ванную. Скинул грязную одежду, да, грязную. Все пропиталось дождем, его серостью, отчаянием, ложью, вонью туалета филармонии. Я хотел бы объясниться с Артемом. Где-то глубоко, где-то очень глубоко, я даже жаждал его совета, помощи, если бы только он сумел меня остановить. Но объясняться в чем? Что я чувствовал себя скотиной, придя домой с изменой на лице? Моему поступку прощения не было. Это я понимал прекрасно и сам, и самым жутким наказанием стало молчание Артема, значения которого я не знал.       Его поведение этим вечером заметно отличалось от привычного, всегда веселого, радушного. Было бы лучше, если бы он налетел на меня с обвинениями, ударил пару раз кулаком в морду, я бы покорно позволил себя избить, только не терпеть это чертово молчание, от которого леденела кровь в жилах. Я понимал причину своего молчания, но о причине его молчания не имел никакого понятия.       — Мы играем в молчанку? — предпринял попытку пошутить я. — Тогда я проговорился первым, а значит, игра закончена.       Он не ответил, и я не решился включить свет, чтобы не встречаться с его взглядом. Просто улегся в постель в одном полотенце поверх бедер. Закинув руки за голову и закрыв глаза, притворился, будто уснул. Вот так просто я избежал решения проблемы. Возможно, крепкий сон принесет умиротворение душе, расслабление телу, а между мной и Артемом за это время утихнет безмолвная буря. А еще лучше будет, если поутру я проснусь, и все события сегодняшнего дня окажутся жутким кошмаром. Даже с закрытыми глазами в кромешной тьме, я ощущал его горящий взор на себе. Как он скользит по мне, расплавляя тело в ртутное состояние, что от него не останется скоро ничего. Я бы не удивился, если бы голос из темноты произнес долгожданную фразу: «Тебе было с ним хорошо?» С этой фразой придет облегчение, как от покаяния, как от очищения грешной души. Наверное, я должен был признаться, рассказать правду, чтобы стало легче всем, и в первую очередь мне самому.       Наконец послышались его неторопливые шаги. И неожиданно он оказался сидящим на мне сверху. Я распахнул глаза.        С тяжелым вздохом его губы припали к моим, а робкие пальцы запутались в моих еще влажных волосах.       Только от прикосновения любимых губ я почувствовал себя самим собой. Вцепился в Артема, как утопающий за хрупкую соломинку, и не хотел выпускать из объятий ни на секунду. Оставляя влажную дорожку от губ и языка, Артем сполз вниз и распутал полотенце. Но я не мог ему позволить сделать то, что он хотел. Я помнил руки Влада, помнил силу его пальцев, и сейчас ощутить там губы Артема стало невыносимо больно, постыдно, страшно, грешно. Поймав Артема за волосы, я потянул его наверх и поцеловал, опрокидывая на спину под себя. Я целовал неистово, вкладывая всю любовь к этому тонкому, беззащитному и в то же время сильному юноше, я хотел передать всю нежность, всю заботу о нем. Я осознавал, что таким образом вымаливаю у него прощение. С каждым поцелуем переставал существовать Влад и его слова, картинка из туалетной кабинки расплывалась и становилась нечеткой. В этой комнате здесь и сейчас место двоим: Артему и мне.       Артем выбрался из-под меня и немного отстранился, включил ночник. Я заметил в его глазах нечто странное: синева больше не походила на безмятежное небо, в них бушевал черный океан. Хриплым от желания голосом он проговорил:       — Сегодня, сейчас Я хочу владеть тобой.       — Артем, ты же знаешь, я не могу. Чистая физиология. Иди ко мне, пожалуйста.       Ладонью он приказал мне упасть обратно на спину, а сам устроился сверху:       — Я тебя прошу!       Испытывая стыд от минутной слабости с Владом, я первый раз подчинился такому желанию. Последний раз я отдавался мужчине очень давно, но с тех пор ничего хорошего не вышло. Я брал, всегда привык брать и никому ничего не отдавал. По всей видимости, наступил момент поступиться со своими принципами ради близкого человека.       — Как ты хочешь? — спросил я. — Мне перевернуться?       — Нет, я хочу видеть твои глаза.       — Хорошо.       Артем слишком долго копошился, отчего я воспрял духом. Подумал, что сейчас он от отсутствия опыта впустую повозится, ничего не выйдет, и отдаст бразды правления в мои руки. Тогда я все сделаю, как хочу. И действительно, устав мучиться, Артем попросил, но не то, что я ожидал:       — Перевернись. Я не могу, когда ты так смотришь.       Я повиновался. Артем принялся целовать шею, спину, однако нежность чередовала с болью. Он впивался зубами в кожу, потом целовал поврежденное место, снова терзал зубами, шептал слова любви, кусал мочку уха и сильнее вжимался в меня. Я был готов к быстрой боли, знал, как вести себя, но ожидаемого не случилось.       — Как ты? — тяжелым, грудным голосом спросил Артем. От звука его голоса у меня над ухом, от тяжести его горячего гибкого тела, от влажных губ, ласковых рук в ушах зашумело, закружилась голова. Я не сразу смог ответить, вдруг осознав, что желаю только одного — принадлежать ему и сию минуту.       — Хорошо, двигайся, пожалуйста, — попросил я.       Артем задвигался. Голова поплыла, под закрытыми веками замелькали разноцветные круги. Я не разбирал слов, которые произносил Артем, успевая между вздохами тихо вскрикивать от сильнейшего в жизни наслаждения. Я вцепился в его пальцы двумя руками, простонав «не отпускай меня». Жалел, что не могу обнять Артема, обвить его шею, ответно целовать, потому что боялся даже двинуться, боялся одним неловким движением испортить прекрасный сон. Его неопытность вперемешку с желанием сделать все хорошо для меня заставляли меня трепетать от наплыва чувств. В подушку я промычал «люблю тебя», только вот Артем ничего не расслышал, низко наклонился и спросил:       -Тебе плохо?       Я помотал головой и крепко сцепил наши пальцы, откидываясь назад и хватая его губы своими губами. Это не было похоже на поцелуй, что-то опьяняюще дикое, страстное. Я ощущал Артема в себе, в его руках, в его власти, отдаваясь ему полностью, впитывал в себя силу его тела, его жаркий полушепот из прикушенных мной губ. Я слышал, как он едва стонет… Мне кажется, я звал его и просил не останавливаться.        Когда мы оба обессиленные упали на простыни, я зарылся лицом во влажные подушки. Артем, распростершись, лежал сверху на моей спине. Мы лежали, восстанавливая дыхание, и молчали. Пару минут спустя я почувствовал, как по спине скатилось что-то горячее и влажное, тогда я перевернулся и притянул Артема. По щекам его текли слезы:       — Я больше никогда этого не повторю, обещаю. Не буду просить тебя делать это для меня.       Я принялся целовать влажные дорожки вокруг его глаз, его тонкие пальцы, красивые запястья. Бедный мой мальчик, он даже не понял, что сейчас сделал меня самым счастливым человеком — только с ним я почувствовал себя по-настоящему любимым, нужным и важным без прикрас и самообмана.       — Нет, это ты пообещай, что бы ни случилось, никогда не бросишь меня.       — Что ты говоришь? — он ласково мне улыбнулся и мазнул губами по моим, устраиваясь на моем плече. — Кто я без тебя?       — Ты самое дорогое, что у меня есть.       Мы не разжали объятий всю ночь. Я долго не спал, поглаживая запястье Артема, вдыхал запах его волос на макушке, чуть-чуть закрученных от влажности. Два раза он просыпался и спрашивал, почему я не сплю. Я целовал его в висок и крепче обнимал: эти моменты были особенными, в животе будто лопался пузырь и раскаленным содержимым опалял внутренности, сердце пробивало удар, и я боялся разжать руки, чтобы не потерять свое сокровище. За всю ночь я не пошевелил ни рукой, ни ногой, хотя все тело затекло и просило чуть больше свободы. Ближе к утру я задремал, впал в легкий, невесомый сон. Мне снились небо и птицы, я летел вслед за ними по бескрайнему синему простору, повторяя за птицами все движения: широко взмахивал руками и тянул вперед шею. Волосы трепал слабый ветер, а лицо согревалось от солнечного тепла. Проснувшись, я поглядел на часы, за окном светало. Первые лучи, пробившись сквозь занавеску, протянули свои длинные теплые пальцы по полу, по одеялу, отсвечивали бликами по стеклу. Из открытого окна доносились птичьи трели на разные мотивы, во всю светило солнце, а небо! Я никогда не видел такого лазурного, чистого неба! Как же было хорошо! Моя бывшая одинокая однушка выглядела райским местечком: не хотелось вставать, выпутываться из теплых объятий, покидать пропахшую нашими телами постель. Артем пошевелился, закидывая на меня ногу. Это самое счастливое утро в моей жизни.              Влад звонил и писал. Он хотел встретиться и поговорить. Я был с ним согласен — необходимо все уладить. Мы договорились встретиться после матча. По привычке, после репетиции мероприятия, которая закончилась еще днем, я позвонил Артему и сожалеющим тоном сообщил о своей задержке допоздна.       — Неполадки с техникой, со звуком и, вообще-то, вся аппаратура у них старье. Придется ждать до вечера, когда наладят, — солгал я.       Увидев меня на одной из лавочек стадиона, Влад махнул рукой. Я ответил. На игре Влад не отвлекался в мою сторону, четко следил за работой игроков, отдавал команды, ругал или поощрял команду. В его действиях действительно не было никакого влечения к мужчинам, он не воспринимал их за потенциальные объекты. Тогда что же он чувствовал со мной? Был ли это поиск самого себя или поиск острых ощущений после череды неудач? Может, он игрался со мной, как с футбольным мячиком, подбрасывал, пинал и ждал, когда я лопну? Как только матч закончился, я спустился к нему. Влад был нетерпелив, поскорее распрощался с командой, еще парой мужчин, и мы сели в машину.       — Надо поговорить.       — Да, надо, — я накрыл его ладонь своей. Этим жестом я рассчитывал усмирить его нетерпеливость, успокоить, дать отдышаться. Влад расценил жест по-своему. Схватив меня за ладонь, силой прижал к себе и голодными губами покрыл мои губы, лицо и шею. Настоятельная ладонь проскользнула под футболку и мучительно принялась ласкать кожу, покрывавшуюся от каждого прикосновения мурашками. Я не мог скрыть своего возбуждения, ответно ласкал его, но в голове стучало, что совершаю ошибку. «Не делай этого, остановись», — внутренний голос становился громче и убедительнее, но тело хотело совсем другого, оно наливалось желанием и нестерпимо жаждало получить разрядку. Мимолетно я осознал, что являю собой кусок мяса, жаждущего потрахаться прямо в машине. Я не испытал ничего более, чем животного сексуального голода, тянущего низ живота.       — Поехали к тебе! — предложил я Владу. Это будет наш первый раз, он же будет и последним. Вскоре я все смогу решить окончательно.       Влад кивнул. По дороге к нему мы оба молчали, отлично соображая, куда едем и для чего.       В коридоре Влад скромно, но уверенно прижался губами, тем самым спрашивая: можем ли мы начать. Вместо словесного ответа я взял его за руку и повел к старому дивану. Здоровенный мускулистый мужчина выглядел как робкий юнец, не зная, с какого конца подойти к делу. Я задрал его руки вверх и стянул футболку, полюбовавшись видом красивой рельефной груди и таких же рук. Оставшись нагим, Влад стеснялся и слегка покрылся румянцем. Он хотел меня, это было видно. Затем я разделся сам и сел к нему на колени, грубо стянул его капризные завитки на затылке и посмотрел в золотисто-оливковые, подернутые дымкой желания, глаза.       — Максим, — Влад задыхался от нестерпимого желания, он не понимал, что нужно делать, просто поедал меня. — Я так хочу прикасаться к тебе, целовать тебя, быть каждую секунду рядом только с тобой. Сделай что-нибудь!       Ничего не говоря, я втянул его рот в свой, в то время как рукой принялся одновременно ласкать наши члены. Влад удивленно распахнул глаза и тут же прогнулся от удовольствия. Он извивался подо мной, судорожно хватался то за мои плечи, то за постель позади него. Я понимал — для первого раза с мужчиной Владу этого было бы достаточно. И вообще, я должен был позволить Владу самому решать, каким должен быть его первый секс, самому избрать ход всех действий. Но о Владе я не думал. Не спрашивая разрешения, повалив на постель лицом вниз и вжимая чуть ли не носом в подушку, готовил его, абсолютно не сопротивляющегося, испуганного, удивленного новым чувствам и новому мне. Когда я брал его, то забыл посмотреть ему в глаза. Лишь в конце я увидел, какими податливыми и покорными они были.              Потные, скользкие и липкие мы вдвоем лежали по разные стороны постели, не соприкасаясь. Я повернул голову, чтобы проверить, жив он или нет. Влад почти не дышал. Да, несколько минут назад мы занялись настоящим сексом. Было неплохо. Я бы сказал, механически неплохо. Отсутствовало одно: внутри себя, в душе я не испытал ничего — ни полета, ни взрыва, ни пропасти, ни падения. Внутри было пусто, гадко, мерзко и тошнотворно. Я еще раз посмотрел на профиль Влада. Он лежал с закрытыми глазами и постепенно приходил в себя — оказалось, мечты имеют способность сбываться, и я соприкоснулся со своей мечтой. И она оставила во мне опустошение и осквернение. Я еще раз напомнил себе, что рядом лежащего мужчину я когда-то полюбил, будучи подростком.       Немного полежав, я приподнялся, как Влад одернул меня назад. Он повернулся ко мне лицом. Вид был у него измученный, но счастливый.       — Я полный придурок! Сначала расстроился, что, дожив до тридцати лет, никогда никого не любил, но оно к лучшему. Все это было определено свыше, помимо меня.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Что влюбленный мужчина выглядит глупее влюбленного мальчишки. — Он по-детски рассмеялся и придвинулся ко мне. Скорее всего, Влад рассчитывал на откровенный разговор после секса, на теплые объятия, на совместную ночь. — Макс, я влюбился в тебя, слышишь? Отреагируй как-нибудь!        Я был совсем растерян. Я не чувствовал, что мне казалось, должен был почувствовать рядом с любимым человеком, я не знал, как вести себя дальше, что сказать. Раньше я представлял, как с трепетом проведу ночь с Владом, буду самым нежным любовником и доставлю ему неземное удовольствие, которое я копил столько лет. Думал, что никогда не привыкну к его огромному сильному телу, буду восхищаться им ежесекундно, а каждая проведенная минута любви с Владом станет незабываемым моментом. Но все произошло иначе: грубо, жестко, без тени жалости к своему любовнику; одна грязная похоть, от которой меня тошнило. Почему так произошло? Детская улыбка и взгляд Влада говорили, что он счастлив.       Через силу я выдавил взаимную улыбку, и Влад сгреб меня в объятия, отчего я чуть не задохнулся. Он буквально навалился на меня всей своей тяжестью. От внутренней боли во мне все стянулось. Захотелось кричать, соскочить с постели, разбежаться как следует и удариться головой о стену, чтобы навсегда потерять память.       — И я тебя, — соврал я по инерции, по ставшей любимой привычке врать всем по делу и без дела.       Мы снова занялись сексом. К Владу я не прикоснулся и пальцем, надо мной он экспериментировал самостоятельно. Как понурый пес выполняет хозяйские приказы, так же и я, стиснув зубы, терпел и выжимал из себя стоны отчаяния, которые Влад принимал за стоны наслаждения. Все это случилось оттого, что мой телефон пискнул несколько раз, высвечивая сообщение, я знал отправителя, и мысль о нем заставляла меня сгорать в адских муках. Дав клятву, как можно дольше держать рот на замке, и несмотря на обещание остаться на ночь, как только Влад уснул, я выскользнул за дверь, оставив записку с одним словом «увидимся».              За это время Артем звонил трижды и отправил сообщение перезвонить ему, как только смогу. Липкими пальцами я набрал его, боясь срывающимся голосом выдать себя. Пока раздавались долгие гудки, я размеренно дышал, успокаивая дыхание. Я перезванивал несколько раз, но Артем не отвечал. Тогда я по-настоящему забеспокоился и прибавил скорости.       Дома его не было, вещи на месте, никаких посторонних следов. Все время я пытался дозвониться до него и начал терять спокойствие. Сознание рисовало ужасные картины.       На экране телефона высветилось его имя.       — Ты где? Я с ума схожу! — злился я.       — Мама в реанимации, я с ней. Приезжай ко мне.       Как только я услышал любимый голос, внутри разжалась стянутая струна, и по телу ударило облегчение. Опустившись на пол, я тихо улыбнулся тишине и закрыл лицо руками. Помимо того, что я отвратительный подонок, изменивший любимому, так я еще бездушная скотина. Я был несметно рад и счастлив, что с Артемом ничего не случилось, а его мама — какое мне дело до нее?! В голове даже проскользнула чудовищная и бесчеловечная мысль: когда не станет ее, то он будет принадлежать только мне. Мой! Мой! Мой! Я никому его не отдам! С диким хохотом я повалился на пол и хохотал, пока не покинули последние силы и не закончился нервный припадок.              Увидев тонкую фигуру с поникшими плечами и опущенной головой, у меня сердце защемило. Артем стеснительным призраком сидел на кромке жестяного стульчика и держал ладони в стиснутых коленях. Смотрел прямо перед собой. Больше никого в поздний час в больничном коридоре не было. Без особых прелюдий я просто опустился перед ним на колени и уткнулся лбом.       — Ты что? Нас заметят. Поднимись немедленно! — зашептал Артем, таща меня с пола. Вместо ответа я крепче обнял его ноги и вжался, пряча лицо, которое жгло адским пламенем. — Пожалуйста! Меня и так выгоняют отсюда, так еще, если увидят это зрелище, точно прогонят. Максим, пожалуйста, что ты выдумал!       Я молчал и не отпускал его колени. Ну и что? Мало ли кто и что скажет. Кому какая разница? Моя жизнь и так протекает под надзором любопытных глаз, под ядовитый шепоток за спиной, подумаешь, еще кто-то узнает! Тем более я не делал ничего такого, что могло бы вызвать бурную общественную реакцию со стороны медперсонала. Да и о чем вообще говорить? Разве врачам не все равно, кого лечить, кто кого любит, кто кого целует, кто ухаживает за их пациентами, кто утешает родственников больных: мужчина или женщина, старый или молодой, умный или глупый, волосатый или лысый, высокий или низкий, бедный или богатый? Не отрываясь от Артема, я вспомнил о его матери, о бедной несчастной женщине, лежавшей где-то очень далеко от нас в пустой холодной комнате. И меня омыло гневной, сильной, ревностной волной к ней. Ревность забурлила, заскрежетала, стала переворачиваться с одного бока на другой, травить мою душу. Сейчас в его сердце живет женщина вместо меня. Мне пришлось побороть это ненавистное самому себе чувство и спросить Артема, что случилось.       — Она с подругой была дома, сидели на кухне, пили чай. Потом мама встала и рухнула прямо в дверном проеме, беззвучно, даже не вскрикнув. Она потеряла сознание. Хорошо, что ее подруга была с ней, вовремя вызвала скорую. Врач сказал — это чудо, что ее успели вернуть. Представляешь, так и сказал «вернуть»! Это значит, что мама могла умереть. Одна, без меня.       — Ты абсолютно не при чем, перестань винить себя.       — Чтобы маму вынести к машине скорой, пришлось бегать по соседям и звать крепкого мужчину. Женщина-врач и мамина подруга тратили драгоценное время. А ведь если бы я был там, то…       Он закрыл руками лицо и тихо всхлипнул. Вдруг меня осенило, как его успокоить.       — Помнишь, как тебе пришлось спасти меня? Ну же, посмотри на меня, Тема. Бог все предусмотрел. Ты ведь не мог оказаться в двух местах одновременно. Сначала ты помог мне, а затем Бог послал твоей матери подругу, чтобы она помогла ей. Если бы ты был виноват хоть в чем-то, то ни меня, ни твоей мамы не удалось бы спасти. Ну, послушай же ты меня!       Артем слегка погладил меня по щеке, но улыбнуться у него не получилось, переживание слишком захлестнуло его.       — Врач объяснил мне все. У нее что-то с сосудами в голове. Я ничего об этом не знаю, говорят, это тянется с молодости. А сейчас состояние ухудшилось. Так вот, если бы раньше об этом знать. Но мы же никому не нужны, свою болезнь обязаны доказывать в сотнях кабинетах. Сдавать тысячи раз анализы, чтобы увидеть, как врачи разведут руками.       Он продолжал разговаривать со мной. А я наблюдал за ним снизу вверх и видел, каким золотистым цветом горят его волосы в этом убогом освещении, как пролегли тонкие морщинки вокруг глаз и рта, как обессиленно один уголок губ опускается вниз. Почувствовал, как мое сердце сплетается с его в такт нашим пальцам, как мы одновременно вздыхаем и выдыхаем, моргаем ресницами, одинаково клоним голову вправо, наши голоса становятся схожи, сливаясь в один. Я никогда не любил Влада. Никогда. Ни сейчас, ни вчера, ни много лет назад. Это признание разрезало голову, как молния разрезает темное ночное небо: ярко, мощно, без сомнений. Влад — пустошь, картинка, воспоминание из прошлого. Увидев его однажды и запечатлев в памяти, как фотографию, я таскался с ней всю свою жизнь. О Владе я не знал ровным счетом ничего, кроме его образа, рукопожатия и пары брошенных при встрече слов, тем не менее втемяшил себе в голову, что он именно тот, кто мне нужен. Я любил и жалел свое прошлое, боясь двинуться вперед, привязался к душещипательному воспоминанию о первой реакции на парня. Словно все время держал старую фотографию Влада в истрепанном альбоме с пустыми страницами, не решаясь заполнить их новыми людьми — живыми и настоящими, любящими и любимыми. Вдруг Владу будет тесно среди них, неудобно? Вдруг кто посмеет вытеснить его с главной страницы! Пока я берег бесполезный альбом с одной-единственной фотографией человека-незнакомца, шли года: и альбомами, и фотографиями перестали пользоваться. И Влад оказался не тем, о ком я мечтал, потому что я сам не был тем хранителем традиций. Я уже давно не принадлежал ему. Это я понял именно сейчас, благодаря появлению Влада, сидя на полу на коленях перед главным и любимым мужчиной. Бог, действительно, все предусмотрел. Я потянулся к губам Артема и просто прижался, жмуря глаза.       — Я тебя люблю, — я сказал чистую правду. — Я тебя очень сильно люблю.       Самая прекрасная фраза! И Артему я смогу говорить ее каждый божий день.       Мне удалось уговорить Артема покинуть больничный коридор и вернуться домой.       Перед сном прижал его к себе. Наши жизни стали одной на двоих. И теперь я знал, что делать. Я никогда не любил так. Крышесносно, до потери сознания, до остановки пульса. Когда сердце замирает и сладострастно оживает рядом с ним, когда дышится полной грудью только рядом с ним, когда дрожат колени, когда нет слов, чтобы описать все то, что внутри. Это не просто желанный секс, а больше, гораздо больше, больше, чем мир. Словно рассечена грудь, и красная сердечная плоть оголена, как нерв, и чувствует все то, что чувствует Артем. Любовь! Она оказалась такой мощной и нерушимой, созидательной. Моя любовь, как сказочный цветочный сад, который создан для нарисованных райских птиц Артема, где одно погибнет без второго.       В шесть утра я не вытерпел и разбудил только задремавшего Артема. Я пытался объяснить ему, но выражался как первоклашка, смущаясь и не умея подобрать правильных слов. И только потом догадался, что нужные слова написаны до меня, и, опустившись на колени перед кроватью, запел «Gira con me questa notte». Артем слушал, не дыша, а я пел подобным образом впервые — с открытой душой, для него. Случись так, что я внезапно бы позабыл слова, то они сами бы вырвались из сердца, из горла, потому что истинная любовь заложена в каждом из нас — слова любви ждут подходящего часа, подходящего человека, для которого зажжешь звезды, обнимешь весь белый свет, поймаешь ветер, украдешь луну и потушишь солнце. Я не обратил внимания, как запел «Caruso». Артем рассмеялся и сполз ко мне, обнимая и целуя, сплетаясь в единое существо. Через несколько дней мне стукнет двадцать восемь, а я ощущал себя малышом — дитя любви.              Сперва я признался Артему, что мне необходимо встретиться с Владом этим вечером. Для этого я набрал его номер и уверенно ждал ответа. Скрывать разговор от Артема не стал — я больше не намерен лгать. Владу я звонил для единственной цели: встретиться и прекратить наше общение, никакой дружбы, никаких намеков.       Влад проводил открытую тренировку на стадионе. Я занял место и не обращал внимания на парней, кидающих непонимающие взгляды в мою сторону, потому что их тренер постоянно отвлекался на постороннего мужчину. В голове пусто — ни единой мысли. Когда тренировка завершилась и парни поплелись в раздевалку, Влад сделал мне знак пойти за ним. Я отрицательно покачал головой и остался ждать его на месте. Единственное, что я знал точно, — нам нужно переговорить в общественном месте на виду у других людей, где исключен намек на мимолетное прикосновение. Кабинет Влада, автомобиль, темная подворотня совершенно не подходили. Он вернулся, и я заметил, что Влад рассеян, не понимает, как вести себя в новой и неизвестной ему ситуации с парнем, с которым вчера переспал, которому признался в нахлынувших чувствах, который молча ушел, оставив жалкую записку. Мне стало жаль его. И противно за себя.       — Ко мне? — робко спросил он, заглядывая в глаза мне и тут же опуская взгляд вниз.       — Давай лучше пройдемся. Здесь недалеко парк.       Держась поодаль друг от друга, мы побрели. Влад указал на первую попавшуюся пустую лавочку, но мне она не пришлась по вкусу: в кустарнике, далеко от людей, только одиноко расхаживающие голуби вокруг нее.       — Пройдем чуть дальше, — посоветовал я и выбрал лавочку прямо под носом у играющей детворы, мам с колясками, подростков, гоняющих на велосипедах. Справа палатка с мороженым, слева палатка с сахарной ватой, еще поодаль детский водный аттракцион из больших пузырей с детьми внутри, похожих на хомячков в колесе. Теперь можно сказать, что на ноте вчерашних событий наши отношения прекращены.       — Хотел спросить. А как у вас с поцелуями в щечку или с держанием за ручку, когда двое приветствуют друг друга? — снизив голос, спросил Влад, кротко улыбаясь.       — Все так же, как и у всех.       — Я бы хотел к тебе прикасаться при встрече.       — Такое случается только, если на дворе темная ночь. Днем мы вынуждены прятать свои чувства.       — Тогда зачем ты выбрал людное место? Можно было задержаться в начале парка, где никого не было.       — Двум мужчинам лучше держаться вместе на людских глазах — так меньше опасений со стороны, а если уединяешься — значит, пара, так и по шее схлопотать недолго. Из-за жутких стереотипов парни-друзья даже в кино сходить не могут или еще куда. Всем интересно, спят ли эти двое или только собираются после.       Влад тяжело вздохнул и закрутил головой по парку, по прохожим, с укором бросив мне:       — То есть я не могу тебя угостить мороженым или сахарной ватой?       Я грустно улыбнулся:       — И газировкой тоже.       — Вон парочка мужиков сидит через две лавочки от нас. Они тоже вызывают подозрения?       — Нет.       — Почему?       — Потому что они пьют пиво.       — Рядом с детьми?       — Да. Это норма, Влад. Долбаная, но норма. Это в порядке вещей для всех. За геев их никто не примет. А ты лучше отодвинься от меня на другой край лавки и не смотри с таким интересом. — Я мотнул головой в группу парней, шедших по противоположной стороне. — Твои ребята из команды. Тебе не зачем иметь пустые слухи за спиной.       — Вот именно, пустые. Я не гей и никогда им не был.       Я молча поглядел на него.       — Что? Мне не нравятся остальные мужчины.       — Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, — начал я. Но Влад перебил, поднимая руку вверх:       — Позволь мне сказать первому.       И он сказал. Скупо, прямо, по-мужски. Что такого с ним никогда не было — его накрыло наваждением. Когда я ушел от него вчера вечером, от дверного стука он проснулся и до утра не сомкнул глаз. Понял, что больше не допустит, чтобы дверь за мной закрывалась подобным образом.       — Это удивительно странное ощущение: я вдруг перестал делать различие между женщиной и мужчиной. Есть человек. Ты. И я знаю одно — с тобой мне хорошо, спокойно; без тебя — плохо. Невозможно объяснить, но я хочу проводить с тобой все свое время, может, даже жизнь. Я подобных слов ни одной женщине не говорил.       — Влад, подожди! — попросил я, чувствуя, что если дальше разрешу ему разводить мысль, тем мне сложнее будет отрезвить его новостью, что все кончено, не успев начаться. И словами «между нами был просто секс» я не отделаюсь точно. В крайнем случае, кто-нибудь из нас после этой фразы уйдет с разбитым носом.       — Не могу ждать!!! — он почти закричал, и я обернулся, равно как и все гуляющие по парку. Тише Влад повторился: — Не могу ждать! Я всю жизнь чего-то жду! Я много думал, вчера и сегодня. И понял, что все это время жил в глухом и слепом неведении, ведясь на поводу у других людей. Как глупый теленок, куда потянули за веревку, туда и поплелся. Хватит! Теперь я сам буду принимать решение за себя! И мое решение быть с тобой! Я стыжусь, что тогда так поступил с тобой, сбежав, не выслушав, не дав шанса высказаться. Но кто знает, как бы все обернулось! Сейчас я другой и не стыжусь ни тебя и ни себя.       На этих словах он коснулся моих пальцев, сначала невесомо, затем нажимая на них уверенней, и, в конце концов, сжал их:       — Я готов на все ради тебя! Хоть сейчас встать посреди парка и проорать во все горло. Ты не представляешь, что сотворил со мной, какую тайную дверь открыл внутри меня! Без тебя я не осознавал, что способен на страсть, вот такую, оголенную, больную, ненормальную. И мне все новые ощущения нравятся — я чувствую себя живым, мне снова хочется жить и радоваться жизни.       Я замер и перестал слышать гул парка, шорох взлетающих стай голубей. Кровь отлила от головы, а сердце скатилось вниз и разбилось вдребезги. Сухими губами я произнес слово, свое любимое заклинание, спасающее меня от всех невзгод и бед:       — Артем!       — Да, Артем, — спокойно продолжил Влад. — Тебе придется сказать ему сразу же.       — Что сказать?       Влад непонимающе посмотрел на меня.       — Что вы расстаетесь. Если тебе будет сложно, я могу сказать за тебя. Хотя я его совсем не понимаю. Он же все сам прекрасно знает, но продолжает играть с тобой в пару.       — Что это значит? Играть со мной в пару?       — Артем знает, что ты не любишь его, кинулся от безысходности. Макс, ты как раскрытая книга: врешь и краснеешь, а если врешь дважды, то краснеешь сильнее. Артем все знает, ну может быть, чувствует. Он не дурак, просто глупый влюбленный мальчик, который не может оторваться от предмета обожания. И для него не станет новостью твоя инициатива разрыва. Ты медлишь, и он верит в совместное будущее. Скорее освободишь его, скорее он встретит свое счастье. Как и мы.       Влад еще раз сжал мои ледяные пальцы. Я огляделся вокруг и убедился, насколько же ужасен мир. Как паршива моя запетлявшая жизнь! Как все тонко и хрупко, особенно наше с Артемом счастье, над которым навис ботинок Влада, готовый безжалостно раздавить его. Я задыхался и не верил словам мужчины рядом с собой. Влад стал моей ложью, а я его правдой. Он жаждет всего и сразу и пойдет на все, для достижения цели у него имеются все необходимые козыри. Я нервно засмеялся, думая, что вчера отымел его задницу, а на самом деле оказалось, что отымели меня.       — Максим, пожалуйста, я прошу тебя. Не тяни с Артемом. Я не смогу делить тебя с другим. Одна мысль, что ты с ним, приводит меня в бешенство.       — Его мать в реанимации, он переживает, заботится о ней, — как в бреду промямлил я.       Влад усмехнулся:       — По-твоему лучше дать отойти от одного горя, дать передышку и ударить во второй раз побольнее? Это жестоко. Скажи, и все. Остальное его проблемы. Ты ничем не обязан и не виноват, что что-то случилось с его матерью. У тебя, у меня тоже есть мать, и никто кроме нас не обязан о них заботиться.       Видя настрой Влада, я принял свое решение: что бы ни произошло, Артем никогда не узнает правду. Я сделаю все возможное, дабы спасти свою семью. А Влад? Что-нибудь придумаю, в крайнем случае, солгу.