Музыка перемен

      Пьеро и во сне был прекрасен. Густые опущенные ресницы подрагивали от мимолетного дуновения, колючие щеки, исчезла межбровная беспокойная складочка. Я любовалась его лицом, любимым и в то же время далеким. Мне не хотелось его будить, но и хотелось скорее поговорить о том, что произошло на нашем ночном свидании.       Вчера вечером мы не могли надышаться друг другом, наглядеться, нацеловаться, продолжая любить друг друга. Не разъединяя объятий, под шелест морского прибоя любовались звездным небом. Сколько раз я видела небо из окна своей комнаты! Но этой ночью все было по-другому. Звезды казались огромными, сверкающими бриллиантами на темном бархате. Мы смотрели в небо и вслух загадывали желания под падающую звезду, нелепо улыбаясь и теснее прижимаясь друг к другу, ведь наши желания оказались такими похожими.       — Я хочу любить тебя всегда!       — И я!       — Я хочу никогда не расставаться с тобой!       — И я!       — Я хочу остаться здесь с тобой навечно! — пробормотала я и погладила Пьеро по колючей щеке.       И тут неожиданно он подскочил, просияв от радости, и, ей-богу, как дурачок, воскликнул:       — Как я рад!       И затараторил быстро-быстро, то держа меня за ладонь, то даря легкий поцелуй, то погладив по волосам. Его слова лились бессвязным потоком, бушующим водопадом, обрушившись на меня лавиной, от которой я захлебнулась и больше не пришла в себя.       — Я не отец, не смогу отказаться от родной земли. Она меня зовет, бушует в крови.       Чувствуя, как песок из-под тела проваливается куда-то в бездну, я слушала и постепенно проваливалась туда же.       — Театр — святое место. Но он лишь одна из покоренных вершин. Я доказал самому себе, что за короткий срок могу подняться до главного солиста. Моя мечта — петь на лучших мировых оперных сценах. Да, безусловно! Я не кривлю душой, что желаю оперного успеха, но это невозможно сделать, если у тебя нет дома, своего и родного. Мой дом здесь! Я родился на этой земле, здесь я сделал свой первый шаг и произнес свое первое слово. Все лучшее произошло со мной именно тут, за исключением одного! — он поцеловал мои сомкнутые губы, как доказательство своих слов.       — И когда ты намеревался вернуться сюда? — только и смогла спросить я.       — Отыграю еще один сезон, и вперед! Мне нечего терять. Сицилия меня тянет магнитом, только здесь я счастлив. Россия для меня чужая страна, пусть в ней добиваются успеха другие. Мне чужого не надо.       Но хуже всего вышло тогда, когда он поведал, для чего привез меня в Таормину. Пьеро был так горд своим восхитительным планом, который прописал до мельчайших пунктиков. За месяц, по его усмотрению, я должна была влюбиться в Сицилию. Вернувшись домой, начать скучать по сицилийской земле, морю, горам и прекрасному вулкану. Даже неважно, что вулкан наводил на меня страх и я наотрез отказывалась смотреть в единственный бурлящий глаз великана. Все это время Пьеро бы меня обрабатывал, как мошенник-карманник, затем мы дождались бы конца театрального сезона и вручения моего диплома, чтобы после рвануть на всех парусах в Таормину — счастливыми и влюбленными, воплощать мечту Пьеро, у которого все оказалось схвачено давным-давно. И педагоги по вокалу — maestro ждали любимого ученика с распростертыми руками, и будущие прослушивания в главные итальянские театры.       Но его великому плану было суждено провалиться дважды. Первый раз все пошло наперекосяк в день нашего приезда, когда он увидел меня, сидящую со старым памятным альбомом на коленях.       — В этот момент в голове у меня что-то зазвенело! Как целый оркестр! Я однозначно увидел тебя в нашем доме: в гостиной, на кухне, за столом, в спальне. В нашем с тобой доме!       Тогда Пьеро поменял стратегию. Он в излюбленной манере решил все за меня. «Зачем спрашивать тебя о том, что я и так знаю! — сказал он. — Я принял решение. Мы будем вместе. И все. Зачем тебя спрашивать? Мы любим друг друга, больше никаких поводов не надо». Послушать его, так он знал меня лучше, чем я сама себя за двадцать четыре года. Потому он просто поставил бы меня перед фактом отъезда, оформил документы, купил билеты, собственноручно собрал вещи (видимо, я представлялась ему одним из атрибутов багажа, безмолвно следующим за владельцем) и помахал бы нашим семьям ручкой. Я же должна была ликовать и быть чрезмерно счастливой, чувствуя себя с ним как за каменной стеной. К тому же Пьеро в душе мнил себя спасителем моей угнетенной родительским давлением жизни. Не от родителей спасал, а от зверей, державших меня в заточении.       — И как вообще можно было думать, что я смогу причинить тебе зло, если я всем пожертвую ради тебя! — воскликнул он, обнажая коварную улыбку.       На этих словах я чуть истерически не засмеялась, дивясь мужскому самолюбию и эгоизму в одном флаконе. Пьеро осуждал моих родителей за привычку ставить их мнение выше моего, но решил все сам за меня. С головой у плахи поклялся пожертвовать всем, что имел за душой, а сам угождал собственному желанию — тоске и любви к родной земле. Грубое, но верное сравнение пришло мне на ум: один рабовладелец перекупил меня у пары других.       — Хорошо, тогда какого черта ты разыгрывал комедию? Или трагедию? Я уж не знаю, как там у тебя было!       — Какую?       — Лежал по ночам, сопел в потолок, боялся и пальцем ко мне прикоснуться.       Пьеро оцепенел, перевел вопрошающий взгляд на воду, однако она не подсказала правильного ответа. Зато догадалась я. Все недостающие частички мозаики сложились в единый рисунок. И из-за этого я изводила себя прошлые ночи, ощущая себя нежеланной и лишней на идиотском острове? Я ведь чуть с ума не сошла!       — Совесть заела, да? План ты хороший выстроил, но вот только я не твоя мать! Пять лет терпеть не стану и ждать, когда ты чемоданы соберешь обратно.       Отпрянув от него, я подскочила на ноги и наспех стала одеваться. Пьеро сник, уселся на пятки, даже потер глаза большими кулаками, как это делают маленькие дети, когда хотят спать. Мне было до смерти жалко его, но и обидно за саму себя: как же глупо я позволила использовать свое доверие. Говоря, что мечтаю остаться с ним здесь навечно, я имела в виду клочок безлюдного пляжа, где замерло время для нас, где не существовало добра и зла, где были только он и я.       — Я люблю свой дом, своих родных, свою семью! В своем городе я прожила всю жизнь, и хорошую, и плохую, где каждый уголок дышит воспоминанием. Никуда я из него не уеду! Ты понял?       Крупным шагом я направилась прочь. Пьеро быстро оделся и стал нагонять меня, бормоча под нос, что я много чего не понимаю, глупая и наивная, что он желает для нас двоих исключительно добра. Я решила не комментировать высказывания, но главный мужской аргумент — «во-первых, я мужчина…» — прозвучал весьма не убедительно, теряясь вдали. Я обернулась и увидела, как Пьеро, прыгая на одной ноге, пытается втиснуть вторую в кроссовку, но наступает на шнурки и вязнет в сухом песке. Почему Бог создал мужчин самоуверенными и честолюбивыми, надменными и верящими, что весь мир вертится только вокруг них, при этом такими беспомощными? Я опустилась на колени и помогла справиться с непослушными шнурками и не менее послушной обувью. По мужскому нахмуренному лицу и затаившейся складке на переносице я поняла, Пьеро вернулся к первоначальному плану.              Пока я наслаждалась утренним одиночеством и разглядывала спящего Пьеро, он сквозь щелки густых ресниц шпионил за мной. В детстве я тоже часто притворялась спящей и следила, как старшие собираются на работу и в школу. Мне казалось это занятие очень умным и опасным — видеть всех и быть уверенной, что меня никто не видит. Теперь я глянула на это с другой стороны — между прочим, прекрасно заметно: кое-кто не спит, нечего пудрить мне мозги. Потому уселась верхом на Пьеро и нависла над его лицом. Пьеро сдался: по губам пробежала ухмылка, хитрые глаза томно засверкали своей красотой, а ладони обвились вокруг моей талии.       — Тебе же нравится каждое утро просыпаться здесь! Я все видел. Как ты замираешь, когда пробуждается день, как дышишь полной грудью, как все твое существо рвется остаться!       — Даже не думай! — посоветовала я.              Странно, но именно с этого дня я впервые услышала музыку. И началось все с «Volare» Доменико Модуньо. Ее распевали на каждом углу острова местные и туристы, в какой бы новый городок мы ни попадали. Я завороженно слушала и еле сдерживалась, чтобы не подпеть или не пуститься в пляс. Танцевали на острове все: и стар, и млад, двуногий, одноногий, а безногий жестикулировал руками так, что затмевал двуногих. Пели неаполитанские песни и гимн страны, вместе с ними пел и Пьеро. Теперь после признания он вернулся к жизни и пел в любом месте — с уличными музыкантами, с музыкантами в траттории, с веселыми гуляками, встречавшимися на ходу. Казалось, будто сицилийцы, как никто другой, умеют любить жизнь во всех ее проявлениях. Но ведь такими они были за все время моего пребывания здесь, однако я почему-то этого не замечала. Может, из-за тяжелых дум об изменениях в Пьеро я перестала замечать маленькие радости жизни? Как просто. Чтобы быть по-настоящему счастливым, необходимо слушать музыку с кем-то, кто слышит ее вместе с тобой, даже если мир молчит.       — Как вкусно! Ты больше нигде подобной вкуснятины не попробуешь! — говорил Пьеро, запихивая очередную сладость мне в рот. Он не упускал случая похвалить любую вещь, связанную с островом. «Видишь, как тут замечательно!» И небо другое, и ветер, и солнце, и воздух. Чем я раньше дышала, одному Богу известно! Не жизнь, а сказка. Я позволяла ему тешиться иллюзиями, не обижалась и не перечила. К тому же я отлично знала, его мать устроит грандиозный скандал, если узнает, что сына тянет пресловутая земля, с которой она когда-то бежала без оглядки. Мария настоит на своем, а Эрколе поддержит жену, как делал это всегда.              Таорминский греческий театр мы уже смотрели, но сегодня Пьеро хотел побыть в нем напоследок перед отъездом. Впитать его многовековые жизненные силы, зарядиться на последующий год и, возможно, втайне от меня пообещать, что его клятва о возвращении нерушима. После чего Пьеро запел любимую арию из оперы «Тоска».       Двоякое чувство охватило меня: молодой исполнитель на сцене древнегреческих развалин, прошлое и настоящее столкнулись лбами. Я представила, какое ждет этих двоих будущее? И меня пробрал озноб. Заставить Пьеро прозябать на сцене нашего городского захудалого театра было хуже, чем отрезать по частичке кошачий хвост. Бессмысленно, да я и не собиралась спорить, что Пьеро создан для мировой сцены. И для достопримечательной сцены греческого театра тоже, в Таормине или Сиракузах, как доказательство того, что древние люди не ошиблись, создавая будущий кладезь для звезд. Ему в пору собирать огромные залы и радовать своих зрителей божественным голосом, а не хоронить божий дар под обшарпанные доски исхудалой сцены, прикрытой чем-то блестящим. Несомненно, стоит Пьеро взяться целиком за дело, как впереди его будут ждать серьезные роли в лучших театрах, будь это Каварадосси из «Тоски» или Альфред из «Травиаты», но пока он вынужден протирать штаны в своем театре, как и Макс. Копить опыт и ждать «заслуженного артиста». Макс, в отличие от Пьеро, не был амбициозен, он любил работу, любил сцену, ему нравилось так жить и получать то небольшое удовольствие от жизни артиста. Конечно, если бы ему предложили выступать на мировой сцене, то Максим не откажется, посчитает сие предложение подарком судьбы, но сам никогда не попросит. Я должна была с первого взгляда определить зашкаленную целеустремленность Пьеро, но мне, к сожалению, она не мешала, напротив, ко мне Пьеро был добр, мягок, заботлив, а к себе губительно требователен. Во всем: в желаниях, в работе, одежде, во внешнем виде, в теле, в любви и в постели. Будто ему с небес напророчили пожизненно держать такую высокую планку.       Я прекрасно осознавала, что кто-то один из нас должен уступить. И допускала, что это непременно должна быть я. Но разве я делала что-нибудь другое, кроме как уступала всем? Вся моя жизнь череда необъяснимых уступок: родителям, которые рисовали мою безоблачную судьбу собственными красками; Косте, когда молчала об его множественных изменах, вместо того, чтобы раскрыть глаза родителям и его жене; я потакала Максиму, уж ему во всем и всегда; уступала дедам, выслушивая старческий бред относительно моей молодой безрассудной жизни без хорошего парня Сережи; прощала колкие шутки Зинаиды, щебетавшей, что любви не бывает и Пьеро — мужчина, лишь один из числа последующих, как и я — женщина, одна из будущих (а может быть, и нынешних, умничала она) женщин Пьеро. Естественно, я понимала, что это слова не Зинаиды, а слова ее боли и зависти, длительного одиночества, как червяк, точащего ее изнутри. Я уступала в прокуратуре, пропуская именитых людей с картонными коронами на голове вперед занимать должностные места, как уступила Удальцову, замалчивая его ужасный поступок, вместо того, чтобы поднять шумиху и стереть ничтожество с лица земли, и не допустить, чтобы подобное повторилось со мной или другой девушкой, или парнем, мало ли как захочет развлечься Удальцов в будущем, когда власти в руках станет невиданно много.       — О чем ты думаешь? Такая красивая, задумчивая, — Пьеро подсел ко мне на истрепленную временем ступень театра и нежно провел пальцем по щеке.       — О тебе.       — И как ты думаешь обо мне?       — По-разному, — пожала я плечами.       Пьеро поправил очки и волосы. Я не удержалась: сняла пресловутую оправу и растрепала идеальную прическу.       — Ну зачем? — заворчал он и потянул руки к беспорядку на голове. Я еще долго целовала его крепкие и заботливые руки. «Чего тебе не хватает? Хватай парня в охапку, и живите, любите друг друга!» — сказала бы Даша, припомнив мне свое главное любовное разочарование, и, возможно, была бы права. Но сейчас я хотела домой.