Музыка перемен

      Больница всегда наводила на меня страх. Холодные стены, пропитанные хлорированным запахом, запахом отчаяния, болезни, запахом смерти. И приемный покой, где обитали люди выздоравливающие, тоже не внушал доверия. Даже в пустяковых аптеках мне мерещился больничный запах, от которого передергивало. Мать Артема перевели в общую палату.       Сейчас я сидел на дырявой кушетке в коридоре и ждал Артема, когда он выйдет из ее палаты, и мы вместе уедем домой. Я приходил с ним каждый раз и отсиживался на коридорной кушетке. Надежда Викторовна находилась в палате с соседкой, женщиной своего возраста, потому я толкал в палату одного Артема. Наверняка женщины беседовали, сплетничали, обсуждали местную кормежку и уход, рассказывали о себе, о семьях. Мать Артема гордилась сыном, проводившим с ней все свободное время. И тут бы появился я. Ни сын, ни брат, ни друг. И что за странный друг, карауливший приятеля у больничной материнской постели?       — Зайди! — вдруг раздался голос Артема, высунувшегося из палаты.       — Кто? Я?       — Конечно ты, кто же еще!       Тяжелыми ногами я вошел первый раз в палату. Не глядя на женщин, поприветствовал их и встал в сторонке.       — Как у вас дела, Максим? — спросила Надежда Викторовна, и мне пришлось поднять голову и посмотреть на нее.       — Хорошо.       Мне казалось, я найду ее старой, искореженной болезнью, с серым лицом и впавшими глазами глубоко в череп. Но она выглядела лучше меня, похудевшего, уставшего и озабоченного. Я выдавливал слова из себя с непосильным трудом и стыдился, что желал ей смерти. «Пусть лучше скорее выздоравливает и катит к себе домой, чтобы освободить Артема от себя», — внезапно подумал я и испугался собственной мысли. Я стал нервным, раздражительным и злобным. И ревновал Артема ко всему, и к женщинам тоже, особенно шныряющим по палате, когда он был здесь. Но у того голова была забита другим: матерью, новой работой с замороченными заказчиками-любителями греческих мифов и сказаний. И времени не хватало на меня, оттого я и злился.       По коридору я брел за Артемом, как цепной пес, скалясь и рыча на всех, кто рискнет покуситься на мое.       В машине Артем приложил ладонь к моему лбу.       — С тобой точно все в порядке? Горишь вроде.       — Я здоров.       — Я так не думаю. Что происходит? Что ты на всех кидаешься?       — Не знаю, устал.       У подъезда, как всегда, уже ждала наша армия поклонниц, прекративших щебетание при нашем появлении. Не обращая на них внимания, мы скрылись за дверью. Я почти с адским усилием уговорил себя удержаться и не высказать что-нибудь едкое. С любительницей подслушивать я недавно здорово повздорил, ведя на прогулку Лучика мимо ее двери.       — А ваша собака дома не гадит? — спросила она.       — Что? — переспросил я.       — Мне вонь не нужна!       — Так закрой дверь и не нюхай! — заорал я.       — Извращенцы проклятые, еще животное мучают. — И она спряталась за дверью, как раз вовремя, что прищемила мои пальцы, которыми я хотел поймать закрывающуюся дверь.       — Сука! — я завопил от боли. — Сука! Сука! Сука!       Пальцы посинели и опухли, а я уселся на лестничную грязную ступеньку и заплакал, по-настоящему. Я столько лет берег пальцы-пианиста, не играл во дворе с мальчишками, с болью подглядывая за ними, как они резвятся; постоянные фортепианные техники, полжизни игры на фортепиано в оттачивании идеального звука до боли в кистях и онемевших пальцах. А тут вот так просто — одним хлопком искалечила детство и юность мальчишки.       Артем, взглянув на мою руку, холодно сказал:       — Надо снять другое жилье.       — Ты же мне сам говорил, что хватит бегать, пора осесть и ждать, пока все привыкнут.       Он хотел что-то возразить, придумать умный ответ, но просто пожал плечами: геройство закончилось, даже в нем. А я обрадовался. И Лучик тоже, хоть ничего еще не понимал. Лучик, четырехмесячный щенок лабрадора, появился в моей жизни спустя много лет, когда я позабыл свою детскую мечту и перестал ждать ее исполнения. Артем подарил его на мой день рождения. Сказал, щенок похож на меня, и засмеялся. Я смотрел на собаку и не верил, что она живая, с черными глазами-бусинками и розовым носом, сидит и поглядывает на меня с таким же интересом.       — И чем он похож на меня? — поинтересовался я, гладя рыжеватую шерстку щенка.       — Не скажу.       Вскоре я понял наше сходство: мы оба, нашкодив, прятались в «кусты», только Лучик находил убежище под кроватью.       — Я хотел подарить другое, но Ксюша рассказала о твоих навязчивых детских желаниях. А еще я видел твои письма Деду Морозу, — Артем смеялся, как ненормальный, в то время как кровь окрашивала мое лицо. — Я догадывался о твоей скудной фантазии, но чтобы в таких масштабах!       — Хватит ржать! Я тебе сейчас покажу скудную фантазию! — шутливо пригрозил я, увлекая его на себя.       — Почему Лучик? — после спросил Артем, сдерживая смешок и намекая на полное отсутствие фантазии в моей голове.       — Моя собака? Как хочу, так и назову! Луч света, луч солнца, луч надежды!       — Ты же ненавидишь солнце!       — Мне кажется, оно снова зажглось над нами.       И по телу прокатилась приятная теплая волна при упоминании солнца, которое разбило мрак в моей душе и подарило надежду. То самое прекрасное утро, когда я отдался Артему.              Стоило нам войти в квартиру, я сразу же опустился на колени перед Артемом и помог ему разуться. Помог раздеться и надеть домашнюю одежду. Эти желания не были рождены на сексуальной почве, в них не было примеси возбуждения, только забота. Так я проявлял любовь! Как мог, как умел. Сейчас Артем промолчал, но раньше смущался и просил меня прекратить, я же не слушал его. Рядом с ним меня выворачивало наизнанку, я хотел чувствовать его всем и не только кожей, руками, губами, ощущать в себе или быть в нем. Я не представлял минуты, проведенной без него вдали, даже если он был в комнате, а я на кухне, или наоборот. Я звонил ему по несколько раз на день, засыпал сообщениями, оберегал и боялся потерять. Меня самого удивляло, как все перевернулось. Мы чуть ли не до драки решали, кто будет мыть посуду, потому что я не подпускал Артема к раковине. Мне хотелось уберечь его ото всех забот, и сейчас после ужина, когда я первым стал сгребать пустые тарелки, Артем перегородил дорогу:       — Слушай, кончай это дело! С посиневшими пальцами совсем сдурел! Если еще тебя заберут в психиатрию, то я не выдержу!       Наши вечера были лучше утр, а может быть, и наоборот. Я не разбирал. Так счастлив я никогда не был. Укладываясь спать, мы много смеялись над Лучиком, засыпающего между нами. Мы лежали напротив друг друга и разговаривали глазами.       — Совсем отрасли, — сказал Артем, поглаживая мои отросшие волосы, уже падающие на глаза.       — Надо избавиться от них, — лениво протянул я.       — Не надо! — Артем подержал немного прядь и поцеловал меня в губы.       Я выжидал, когда Артем и Лучик уснут. Затем тихонько высвободился, бесшумно покинул кровать, взял телефон и пробрался на кухню, бросив взгляд на спящих. Щенок хоть и был моим подарком, но прижимался к теплому животу Артема. Собаку трудно обмануть, и он знал, какое же дерьмо его хозяин. В полной тишине, которая висела как острие гильотины у меня над шеей, я ответил на все сообщения Влада:       «Нет».       «Не сказал».       «Не смог».       «Еще нужно подождать».       «Давай потом».       «Не время».       «Извини, что не отвечал, был занят».       «Увидимся».       «Завтра или послезавтра?»       Для верности, на случай если Артем проснулся, я погремел посудой и пустил воду, будто поднимался хлебнуть глоток. Когда я обернулся, то увидел щенка, смотрящего прямо мне в глаза. Я нагнулся к нему и со слезами в голосе попросил не рассказывать Артему.              С Артемом мы занялись поиском новой квартиры. И чем больше мы углублялись в поиск, тем очевиднее становилось, что лучшим местом был бы небольшой домик в глухой и непроходимой лесной трущобе. По обыкновению, звонил один из нас, представлялся и говорил, что жить будут два человека — два парня. «Сколько вам лет?» — спрашивали собственники жилья. Иногда на том телефонном конце подолгу молчали, порой включались короткие гудки, или кто-то нервно хихикал, видимо, уже представляя нас вместе. Не выдержав, Артем позвонил по указанному объявлению и заявил, что ищет квартирку для двух молоденьких девчонок, своих приятельниц. Удивительно, но ему сразу же ответили согласием.       — Чертовщина какая-то! — поразился Артем и поставил на этом объявлении жирный крест.       — Как думаешь, если устроить из особняка твоего заказчика древнегреческий храм, мы сможем купить однушку? Ты разрисуешь стены, я помогу устроить настоящие развалины из его дома.       — Сможем, — рассмеялся Артем в ответ.       — Нам двоим хватит одной-единственной маленькой комнатушки на всю жизнь, а у них огромное здание, по которому они бродят, как призраки, и не видятся друг с другом. Они хоть пересекаются когда-нибудь?       — Да, бывает. Когда приходят посмотреть на фреску. Собственно, на самой фреске они вместе, смотрят влюбленными глазами и рвутся слиться в танце любви.       Меня передернуло, а Артем захохотал. Заказчика я видел единожды, когда подвозил Артема к особняку. Остановившись рядом с миллионным автомобилем и точно таким же особняком, я ощутил собственную ущербность во всем, начиная внешностью и заканчивая умением зарабатывать деньги. В голове вихрем пронеслись отцовские слова, что я все-таки по человеческим меркам попрошайка — вымаливаю грошики, когда настоящие мужики пашут на благо семьи. Из особняка навстречу вышел сам заказчик. Мужчина взрослый, средних лет, но невероятно дорогой. В прямом смысле дорогой. Запах уверенности в будущем дне я учуял из своей машины и поспешил не пялиться на него. Представляя Артема в богатых руках партнера, я подразумевал кого-то другого, разумеется, безликого и бестелесного, но точно не того, кто шел невозмутимо к внедорожнику. Заказчик лишь мельком глянул в мою сторону, но и только для того, чтобы показать мне, что ему не нравится мое близкое существование.       Как-то очень давно, еще в начале работы в театре, нашу труппу в приказном порядке под страхом увольнения услали на сорокапятилетний юбилей одного очень важного человека в области. Мы должны были отыграть поздравительную программу, улыбаться и желать всех благ юбиляру. Он сидел в центре ресторанного зала в окружении семьи: жены и двух дочек. Рядом сидели еще какие-то люди. На вид мужчина был вполне простым, если не считать всей затраченной суммы на ресторан, угощения, программу, его костюм, одежду жены и дочерей, их украшений. В один из моментов вечера юбиляр подошел ко мне и заговорил об обыкновенных вещах. В его речи не сквозило и толики надменности, аристократизма, высокого положения. Он говорил со мной на равных. Интересовался театром, постановками, музыкой — он оказался большим ценителем классики, — мне было увлекательно с ним беседовать; с каждым его словом, произнесенным мягко и по-доброму, я проникался симпатией к этому человеку. Потом, ссылаясь на усталость и шум в зале, мужчина попросил меня выйти с ним на улицу глотнуть свежего воздуха.       — В сорок пять просто необходимо как можно чаще дышать свежим воздухом, — сказал он и улыбнулся. У него приятная улыбка, подумал я, считавший, что большие шишки вообще улыбаться не умеют.       Мужчина продолжил рассказывать о своих музыкальных предпочтениях, что давно не слышал хороших голосов, что я стал усладой для его утомленных ушей.       — Ты бы красиво смотрелся на самых лучших сценах, как самый дорогой бриллиант.       Я немного опешил от услышанного. Правильно ли я его понял или так принято выражаться в его кругах? Спокойно он взял мою ладонь в свою и принялся гладить большим пальцем запястье. Естественно, это был определенный знак.       — Нравится? — спросил он.       К чему было скрывать? Нравится. Да, мне нравится, когда мужчина ласкает меня. Но не тогда, когда это делает мужчина старше тебя на двадцать лет, и у которого есть жена и двое детей. Отпрянуть и скривиться от полустарческой похотливости мне не позволило выражение его лица. До этой секунды мужчина казался мне симпатичным, но сейчас лицо вдруг стало страшным: безжизненное, усталое, почти бескровное. Будто ему стукнуло не сорок пять, а все сто. Он выглядел беспомощным стариком, перенесшим все мировые войны, плен и пытку, и черт знает что еще. То, как он поглаживал мое запястье, больше походило на прикосновение грубых мозолистых рук к нежному бутону розы, словно нежнее существа не держал в руках.       — Извините, — сказал я и осторожно убрал руку. Почему-то этим жестом мне совсем не хотелось его обидеть.       — Я не настаиваю. Мы можем не заниматься любовью. Просто общаться.       — Извините, — еще раз проговорил я.       — Я могу платить тебе столько, сколько ты захочешь.       — Спасибо, но мне уже заплатили за выступление.       Мужчина немного опустил голову и слегка, чуть заметно, улыбнулся. Он покачал головой, и мне почудилось, что мой отказ нашел удовлетворение в его странноватом предложении. Даже старческое лицо преобразилось, возвращая былую моложавость, однако глаза оставались по-прежнему пусты и прозрачны. Ни я, ни он не испытали взаимного осуждения и презрения, между нами проскочило иное, больше напоминающее на обоюдную горькую печаль. Только в дешевых французских книжках роман между богачом-содержателем и юнцом с нежным пушком на щеках мог стать восхваленной прозой, в жизни же куда реальнее. Став его любовником, наши короткие встречи превратились бы в грязную порнографию, которую принято скрывать родителям от детей. У этого мужчины было все для соответствия высокому статусу и положению в обществе: огромный дом, люксовый автомобиль, красивая женщина и дети — идеальная картинка с разворота глянцевого журнала про правильную жизнь. Но, поглаживая мое запястье, мужчина окунулся в водоворот собственных желаний, а не тех, которых вынужден был придерживаться с внешним миром. Что он мог предложить мне, молодому парню, отказавшемуся от его чувства (возможно, он бы искренне в дальнейшем меня полюбил)? Ничего, только по старой и проверенной привычке — деньги. Мне они были не нужны, и мужчина, хотевший большего, чем плотское наслаждение, испытал облегчение. Ответь я согласием, то наверняка потерял бы в его глазах уважение и до конца убил бы зарождающееся чувство.       — Пойдем в зал. — Наконец проговорил он.       Когда праздник закончился, и мужчина благодарил труппу, пожимая руки артистам, то наше с ним рукопожатие не отличалось от других, учтивых и формальных. Он коротко сжал мою ладонь, не задерживаясь на ней ни на подозрительную секунду. Однако его глаза сказали о многом. В них были и благодарность, и боль, и облегчение, и страдание. Я тихо улыбнулся ему. Я не сомневался в том, что мой отказ не повлечет увольнения с работы и травлю. Этот мужчина был иным, и он уважал чужой выбор, который не в состоянии был сделать сам.       Темин же заказчик был другого поля ягодой. Чистый карьерист, привыкший заниматься любовью с работой за деньги. А с женой этим делом будет заниматься его образ на фреске. Глядя на заказчика и вспомнив о той давно забытой встрече на юбилее, я провел параллель между собой тогдашним и собой сегодняшним. Внутри все съежилось от того, как низко я пал. Я категорично отказался быть чьей-то непотребной тайной, пусть с намеком на высокое чувство, а теперь, с гордостью неся моральные принципы, прятал собственное порно в долгий, секретный ящик, боясь, что однажды Артем откроет его.              Отложив поиск квартиры до следующего дня, я предложил Артему выйти из дома и прогуляться. Пройтись по центру города, набережной, посидеть на лавочке, подышать летним вечером. Лучика пришлось оставить дома в одиночестве.       — Завтра к моим сходим? — предложил я, когда мы шли по длинной набережной, переполненной людьми.       — Не знаю, — задумчиво ответил Артем.       С родителями Артем виделся два раза. Первый раз на непосредственно знакомстве, второй, когда я вытащил всех четверых на балет, все той же труппы, но уже на «Щелкунчика». Мне хотелось чаще видеться с родителями и приводить к ним Артема. Но это было невозможно. С трудом я уговорил отца принять билеты. Мама, наоборот, очень обрадовалась и пообещала поговорить с отцом.       — Только ведите себя как подобает, ладно? — потребовал отец, соглашаясь. — Я не хочу, чтобы в нас тыкали пальцем.       Купив билеты и пригласив семью, я таким способом просил прощения за связь с Владом. Всю постановку я не мог глаз оторвать от Артема, невероятно красивого и увлеченного зрелищем. Его глаза по-детски блестели, он часто поворачивался ко мне и дарил одну из своих лучезарных улыбок.       — Тебе хорошо? — наклоняясь к нему, тысячный раз спрашивал я.       — Ты еще спрашиваешь?       Я сплел свои пальцы с его и потерся о них щекой. Отец все заметил и яростно вспыхнул, его волнение не утихомирилось до самого конца балета. Ну и пусть, подумал я. «Пусть думает, что хочет», — и не разжал наших рук, пока занавес не закрылся и не включился свет. Всю дорогу к машине я старался ловить пальцы Артема: мне нужно было удостовериться, что он рядом. В машине я тоже не удержался и на одной из светофорных остановок накрыл его худую ладонь.       — Максим! — голос отца строго прозвенел с заднего сидения. Я лишь лениво, как в тумане, обернулся и счастливо по-идиотски улыбнулся. В голове я рисовал радужные картинки: счастливая семья, где все любят друг друга и никто не стесняется своей любви. Я установил эту картинку у себя перед глазами, с ней и ехал, не желая воспринимать реальность.              — Ты же все понимаешь. Зачем зря душу травишь? — спросил Артем, останавливаясь у кованого ограждения набережной и смотря на узенькую речушку.       Мне хотелось запросто подойти и обнять любимого человека, уткнуться в его плечо, сцепить руки на его животе и стоять так до конца своих дней. Но вместо этого я уныло пристроился рядом, как приятель или коллега по работе.       — Я хочу нормальной жизни. Не хочу оправдываться перед родителями за тебя.       Артем пристально посмотрел на меня и отвернулся. Его кадык тяжело опустился. Он сглотнул очередную порцию боли.       Мы смотрели на воду, которая текла куда хотела, и никто ей не указывал, как это делать. Все сложилось бы иначе, притащив домой я женщину. Не было бы проблем с жильем. С женой я мог бы купить квартиру, взяв в долг у родителей и кредит в банке, а не мотаться по съемным квартирам, заметая следы однополой мужской любви. В конце концов, мы могли поступить, как все современные молодые пары, — разменять трехкомнатную квартиру матери Артема, оставшуюся ей от родителей, на две или переехать в один из родительских домов и потихоньку ночами шуршать под одеялом, тем самым доведя до безумия людей, живущих через стенку. В постели с Артемом было место только мне и ему, и приглашать родных мы не намеревались. Потому все идеи были верхом кощунства.       Мы гуляли и старались больше не возвращаться к тяжелым темам. Вскоре это даже удалось. Груз с сердца упал, я отвлекся и забылся. И совершенно удивился, когда навстречу вывернула молодая семья. Володя, мой сосед по гримерке. Низко опустив голову, я решил пройти незамеченным, но мы прошли в нескольких сантиметрах друг от друга.       — Здравствуй, Максим, — сказал он, не ведя головой. Я кивнул. Так мы и разошлись.       Мысленно я поблагодарил его за холодную учтивость. Что еще он мог мне предложить? Хотя бы вот так. Мне этого достаточно. Я обернулся им вслед: родители держали за руки дочку, висящую у них на руках, как на качелях. Она здорово подросла с тех пор, как я ее видел. Прелестная девочка с двумя густыми светлыми хвостиками. Мне подумалось, что сестра гораздо лучше ее была в детстве, смешная, миленькая, с огромными глазищами и рыжими косичками. Я гулял с ней и держал ее руку, как бесценное сокровище.       — Это нормально считать своих родных лучше других людей. На то они и родные, — ответил мне на это Артем.       — Думаешь? Я же не считаю его дочку нехорошей, просто моя сестра лучше.       — Посуди сам, если бы у тебя была дочь и, встретившись с Володей и его дочерью, ты бы сказал: «Какая прелесть твоя дочка, Володя, не то, что моя!» Это было бы, несколько говоря, странно.       Дочка или сын. По взгляду Артема я понял, что нужно немедленно прекратить думать об этом, чтобы не растравить наши сердца еще больше. Вечер стал хуже, он сомкнул над нами стены клетки. Люди с набережной, сама набережная, яркие цветочные клумбы и сочная зелень стали серыми. Я последний раз глянул на реку, уже похожую на длинного противного червя, разъедающего землю склизкими клыками.       Этой ночью я любил Артема, как никогда в своей жизни. Целовал его волосы, глаза, нос, губы, щеки, плечи, руки. Ласкал ладонями и губами все его тело. Не размыкал наших губ, впитывая в себя его мягкий шепот и стеснительные стоны.       — Люблю, люблю, люблю, — шептал он и жмурил глаза.       — Люблю, люблю, люблю, — вторил ему я, срываясь до болезненного хрипа в голосе.       Я мечтал продлить минуты нашей близости навечно, никогда не отпуская его и вливая в него свою любовь.       Он лежал головой на моем животе, поперек кровати, и молчал. Мы научились разговаривать душами, когда не требовалось молоть попусту языком, натирая на нем мозоли. Артем знал, о чем я думал, потому давал время переварить увиденное на набережной. На следующее утро после моего дня рождения нас разбудил ранний звонок в дверь. Мы никого не ждали. Единственными гостями, вхожими в наше логово, были сестра и Пьеро; Костя, перед тем как зайти, звонил и предупреждал (я совершенно не ожидал от него подобной реакции). Протирая заспанные глаза и плетясь неровной от неожиданного пробуждения походкой, я открыл дверь.       — Здорово, именинник! — Володя стоял на пороге. Я разинул рот и рассеянно пропустил собаку, проскочившую у меня между ног, на лестничную площадку.       — Ух ты какой! — Он поднял на руки щенка и стал играться с ним. — У вас пополнение?       — У кого у нас?       — Не тупи, Макс.       Володя никогда не приходил ко мне, особенно, чтобы поздравить с днем рождения. Его появление стало полной неожиданностью. Отодвинув меня, он прошел внутрь квартиры.       — Где твоя принцесса?       — Кто? — как идиот, спросил я. — Я немного занят, в смысле не один.       — Я потому и здесь. Сколько можно скрываться-то, уже всю труппу в напряжении держишь. Девки устали томиться в ожидании, узнать на кого ты их променял.       Я перегородил собой дорогу. Сзади послышались шаги.       — Что случилось? — Артем вышел из комнаты и замер. Постояв пару секунд, быстро вернулся обратно. Наш с ним вид рассказал Володе практически все. Мы оба сонные, полуголые, со следами бурной ночи на лице. Володя чуть покосился в сторону комнаты — одна-единственная расстеленная, измятая постель, собственно, из которой появился Артем, и вряд ли я, хозяин комнаты, спал на кухне. Под взором гостя я чувствовал себя униженно. Виновато опустил руки вдоль тела и стоял с таким видом, будто только что исповедался перед ним в совершении жестокого убийства.       — Извините, — выпалил Володя и вылетел из квартиры.       Сегодняшняя встреча дала мне повод думать, что Володя будет держать язык за зубами. Скорее всего, мне придется объясниться с ним, но как это сделать, я ума не прикладывал. А больше всего я не понимал, зачем, имея собственную прекрасную семью, совать нос в мою? Знала бы его дочь, какой любопытный и бесцеремонный оказался у нее папа. Я переваривал все происходящие события, и становилось тяжелее. Голова рвалась от мыслей. Артем поднялся с кровати, оставляя после себя на животе прохладу. Я остро ощутил желание вернуть его назад, чтобы вновь дарить мне свое тепло, потому потянулся за ним рукой.       — Погоди, я на секунду, — ответил он. И нагнулся к спящему Лучику, взяв аккуратно теплое и пушистое тельце на руки, вернулся ко мне, но уже вдвоем. Он поцеловал его в макушку, потом меня в живот и улыбнулся с легкой надеждой:       — У нас все будет.       — Главное, верить, да? — отозвался я и погладил Артема по волосам.       — Обязательно.              Я тосковал по работе. По настоящей работе, а не тому жалкому зарабатыванию денег, которым приходилось заниматься. С каждым днем я сильнее желал ступить в любимый театр и приступить к распределению репертуара на следующий месяц, к разучиванию новых ролей, к долгим и утомительным репетициям, после которых чувствуешь себя убитым, но счастливым. Сложно было передать мои ощущения, но я казался себе огромным наполненным сосудом, жаждущим излить содержимое, жаждущим делиться драгоценной жидкостью со страждущими. А какое это счастье — сидеть вокруг худрука и ждать, когда он произнесет твое имя в основном составе на главную роль. Блаженство! Ведь для этого я родился, для этого я живу! Кроме того, я сгорал от нетерпения поведать новость о возможном создании притеатрального кружка. Я надеялся, что большинство меня поддержит. Если бы они знали, на что пошел Артем! С таким он столкнулся впервые: заказчица оказалась женщиной капризной в выборе греческого одеяния, и, кроме того, ей абсолютно не нравилась собственная внешность. Она настаивала видеть себя изображенной с вьющимися до пят белокурыми волосами, аппетитными формами и в белой тунике с оголенными хрупкими плечиками.       — Вы, вероятнее всего, хотите предстать Афродитой, а не Герой? — уточнил у нее Артем. На что женщина ответила, кем угодно, только являть собой соблазнительницу. — Но вы же супруги! Гера уместнее, так как она покровительница домашнего очага, семьи, матерей. А Афродита несет любовь и плотское наслаждение.       Договорились они, что женщина будет новой богиней, какая доселе неизвестна древнегреческому Олимпу и мифологии в целом. Осталось решить вопрос с внешним видом. Дома Артем рисовал множество женских образов и каждый раз чувствовал себя обманщиком. Нарисованный образ не совпадал с натурщицей.       Женский образ с бумажных листков с каждым днем таял, талия уменьшалась, превращаясь в узенькую черточку между пышной грудью и округлыми бедрами. Рисуя, Артем психовал и проклинал все на свете. Ненавидел он ложь, особенно в работе. Ему верилось, что можно уговорить заказчицу взглянуть на все другими глазами: он бы изобразил ее настоящей, живой, при этом подчеркнул бы ее достоинства. Только вот заказчица не соглашалась быть такой, какая она есть!       Я никогда не видел Артема удрученным от выполняемой работы. Он был похож на скисшее молоко: хмурился, кривился, ворчал, как старый дед. А потом вовсе разломал карандаш пополам и заявил, что нарисует ее такой, какая она есть на самом деле, и точка. В итоге утвердили набросок шестнадцатилетней красотки.       Женщина и вправду была озабочена своей фигурой. Истязала бедное тело в спортзале чуть ли не каждый день, а, возвращаясь домой, открывала бутылку вина и выпивала ее одна. Иногда у нее собирались подружки. Жены мужей, сутками пропадающих на работе. После одной такой посиделки Артем влетел в нашу однушку разъяренный, с красными пятнами на лице; он крупными шагами мерил однушку по диагонали и твердил, размахивая руками: «Все, хватит! С меня хватит!» На женские встречи Артем не обращал внимания, он спокойно работал в хозяйской спальне, пока дамы веселили себя в гостиной. Порой кто-нибудь заглядывал к нему и задерживался, болтая о пустяках. Когда он появлялся у них на глазах, женщины разглядывали его, как диковинную фарфоровую безделушку из неведомой заморской страны, интересовались его личной жизнью. Он отшучивался и поднимался в комнату. В тот вечер дамы перенесли праздник в супружескую спальню: пили и таращились на задницу Артема. Под их взглядами у него все валилось из рук и ничего не получалось. Видя его смущение, женщины задавали неуместные вопросы, полагая, будто он настолько юн и неопытен, что его необходимо многому обучить. Скованность и растерянность Артема они списали на волнение перед красивыми женщинами и почему-то сочли, что женщины как раз у него никогда и не было.       — Проклятая внешность! — возмущался Артем уже дома. — Может, усы или бороду отрастить?       Стоя на стремянке, Артем опрокинул банку с краской на себя. Чуть не свалившись с лестницы, он, чертыхаясь, снял испорченную футболку, из-за чего женщины восторженно кинулись ему помогать, переглядываясь и пуще краснея, оплетая его множеством рук. Артему показалось, словно он попал в липкую сеть паутины и вот-вот паучихи съедят его. Он кинулся в ванную комнату, чтобы привести себя в порядок и переодеться из рабочей одежды в обычную. Когда он вышел, одетый и готовый к уходу, на женских лицах отобразилось разочарование.       — Вы уже уходите? — спросила хозяйка. — Оставите нас?       Артему стало страшно противно в этот момент. Его приняли за мальчика для увеселений, что, выйдя из ванной, он должен был продолжить развлекать скучающих зевак.       — Брось эту работу. — Сказал я. Однако на следующий день позвонил сам заказчик и извинился за поведение жены. «Поднабралась с подружками, такое редко бывает. Больше не повторится. Жена с завтрашнего дня улетает на отдых, работать будешь один в доме». — Сказал мужчина. И попросил завершить начатое, уж очень ему хочется иметь фреску. Обдумав, Артем согласился, невзирая на мои протесты. Я же знал, что его согласие связано с арендой здания и денег на нее.              Поздно вечером позвонил Костя, голос у него был слегка встревоженный, но говорить он старался развязно.       — Кость, ты пил? — спросил я прямо.       — Еще пока нет.       — А что, есть повод?       — Приезжай ко мне, сам увидишь.       Костя на удивление находился дома один.       — А где Ира? — спросил я.       — Посмотри получше.       Я огляделся и ничего не заметил. Все та же странная и холодная квартира. Мне, между прочим, никогда у них не нравилось. Хорошая мебель, диваны и кресла в мягкой обшивке, ковер с длинным ворсом, в котором утопали ступни, вазочки, свечки, статуэтки полуголых африканок с фруктовыми икебанами на голове. На одной полке, что тянулась вдоль всей гостиной, лежала одинокая засушенная коряга: березовая или еще какая, черт бы знал. По сути, кроме гостиной и ванной я ничего не видел, на кухню не совался, а в их спальню и подавно. Костя потащил меня по всей квартире, и везде я натыкался на красивую обстановку, но от нее веяло прохладой. Не хотелось поваляться на мягких подушках или шлепать босиком по пушистому ворсу, на кухне было жалко накрошить или оставить грязную посуду. Да и кухня выглядела так, словно на ней давно не готовили, несмотря на обилие разнообразных плошек и поварешек. А когда я впервые увидел их супружеское ложе, в голову бросилось назвать это место «усыпальницей». Наша с Артемом однушка поистине выглядела неземным раем, переполненная книгами, кистями, рисунками, красками, собачьими игрушками, жизнью.       По обе стороны от кровати стояли приспособления, похожие на низкие табуреточки.       — Это для чего? — спросил я.       — Для одежды. — Ответил Костя. — Перед сном каждый оставляет свою одежду на своем месте.       Я поразился. Мы с Артемом раздевались практически одновременно и складировали одежду в одном месте, укладывая ее друг на друга. Иногда я расправлял наши футболки на спинке стула, чтобы они висели вместе, тесно соприкасаясь. Потом я заметил это за Артемом. Мы любили друг друга и не хотели расставаться даже одеждой. Спрашивать, зачем брату два шкафа для одежды я не стал, после его первого объяснения уже понятно — у каждого свой личный шкаф.       — Ничего не заметил? — нервно спросил Костя, явно намекая, что я что-то упустил.       — Ну… — потянул я.       — Вот и я не заметил!!!       Оказалось, Костю бросила жена. Осознал он пропажу спустя два дня. Сперва решил, что уехала Ира к маме, и облегченно махнул рукой. Но когда на второй день обнаружил пустой шкаф и отсутствие ее вещей во всем доме, заподозрил неладное.       — Ты не представляешь, как она орала! Потом ее мать орала, как две дикие кошки в марте! Обвиняла меня, что я, подонок, ее жизнь загубил. Ей-богу, как ведьма кричала! Еще мама, эта наша, лезла под руку. Я ей говорю: «Женщина, не вмешивайтесь!» Так она, что Иркин папаша козел, что доченькин муженек козел.       Дальше теща обвинила его в идиотизме. Нормальные люди, не найдя супругу дома, обращаются в полицию, подымают на уши близких и друзей, рыщут по городу, обрывают телефонные линии.       — Ну не заметил я!!! С кем не бывает? Я много работаю, — оправдывался Костя. Я же дико расхохотался, глядя на брата. — Оказывается, я еще и за домработницу бесплатную Ирку держал. А мне оно, все это, — он обвел руками квартирное пространство, — надо? Она сама же выбирала и покупала. Мне, может, вообще не нравилось!       Все-таки Косте удалось поговорить с женой наедине, без ее матери. Выяснилось, что брачная жизнь супругов давно трещала по швам, и Ира первой дала ход разрыву, за спиной у мужа подав документы на развод, больше не в силах выносить бесчисленные измены.       — Ничего мне от тебя не нужно, сказала! Ни квартиры, ни машины, исчезни из моей жизни только! И даже радуется, что ребенка у нас не было: «Такое чудовище плодить, еще чего!»       Костя метался по спальне, иногда пиная кровать или пустой шкаф. Я даже не на шутку предположил, будто брат переживает из-за произошедшего. «Своеобразная, но, возможно, все же и любовь у него к жене есть», — подумал я, уже хотевший как-то его поддержать, как Костя выпалил:       — В постели, говорит, я никакой! Умею елозить по накатанной туда-сюда, а она лежит и молит Бога, чтобы я поскорее выдохся! Восемь лет она терпела!!! Ты представляешь, восемь лет терпеть! Это же надо такое выдумать! Ни одна не терпела, а эта терпела! Пытал я ее, что ли?       Моя неуместная догадка о супружеской любви развалилась о нерушимое мужское либидо брата. На мой вопрос, сколько же у него было любовниц, он невозмутимо ответил, что список не ведет и в блокнот имена не вписывает.       — За мной очередь стоит, — продолжал он, но подумав, добавил: — Всегда стояла! И будет стоять, понятно?       И не успеет он щелкнуть пальцем, как свято место рядом с ним не опустеет, понятно?       — Вот скажи мне, разве ты на других баб не заглядываешься? — спросил у меня он, ища в своем нелепом вопросе ответ на все его выходки. Пристально поглядев в мое смеющееся лицо, он покраснел и промямлил: — Извини, глупо получилось. Перефразирую! На парней других не заглядываешься?       — Нет, зачем? У меня есть Артем, я люблю его.       — На секунду, ради меня, предположи! Вот выйдешь ты от меня, а на площадке стоит такой весь из себя паренек, красивый или как там у вас, что аж поджилки затряслись, а в голове ни одной мысли, только бы быть с ним, неважно, сколько это продлится: жизнь или пару минут.       — Нет.       — Что? Совсем-совсем?       — Совсем.       Костя тяжело вздохнул и опустил голову на руки. Видимо, он ощутил себя особенным, в плохом смысле, в мире, где всем правит верность и целомудрие, где все твердят о великой любви в горести и радости, и где его никому не суждено понять. И праведному брату тоже. А мне хотелось провалиться под землю. Повторную близость с Владом я оттягивал как мог: то не место, то не время, то понедельник, то четверг. Я тянул время и кормил его завтраками, намереваясь тем самым спасти собственную шкуру. «Вот ему надоест моя неопределенность и двойная игра, и он сам отступится от меня», — думал я. Влад виделся мне болезненной гематомой, которая почему-то не спешила рассасываться, или дурным кошмаром. Должен же я когда-то проснуться? Но он был настойчив, чересчур. Требовал разрубить все концы с Артемом раз и навсегда, и, если я начинал мямлить, брался мне помочь. Я прекрасно понимал, что наши с ним отношения не похожи на обычные, где люди бросают друг друга без объяснения, порой сообщая о конце по сообщению или телефонному разговору. Тридцать лет Влад жил полноценным мужчиной, как ему казалось, и теперь факт, что он спутался с лживым педиком, отымевшим его и бросившим ради другого педика, мог здорово пошатнуть мужское честолюбие, если не взорвать его. За себя я не боялся, на случай если Владу вздумается дать мне в зубы. Я боялся за Артема, что его жизни может что-нибудь угрожать. Но еще больше я боялся, что Артем узнает о моих изменах, не о последних, а о той, самой первой, когда мне еще казалось, что я хотел Влада. То было заблуждением, но я произнес слова «поедем к тебе», именно я. И это разрывало меня изнутри. Близость с Владом была отвратительна. Пока он вдалбливался в мое опустошенное и безвольное тело, я кусал губы до крови и спрашивал у самого себя, должно ли это все когда-нибудь прекратиться? Я никогда не испытывал такой душевной боли. Меня словно заживо сжигали на костре, я даже не потел. Казалось, вся жидкость во мне кипит и испаряется, пересыхал рот, высыхали глаза. Я был в аду. Потом мне стало чудиться, будто из его объятий мне никогда не вырваться. Живым. Сначала его огромные руки сдавят меня, как змеиные кольца сдавливают трепещущееся тельце жертвы, переломав все кости, затем он разинет черную большую пасть и медленно меня проглотит.       — Зачем ты женился, если не любил?       — С чего вы взяли, что я не любил? — Костя дернулся и отвернулся в сторону, изображая обиженный вид. — Думаешь, я не догадываюсь, как за спиной вы считаете меня мудаком, который не в состоянии следить за собственными штанами и бегает от бабы к бабе?       — Разве это не так?       — Нет, конечно, нет.       С братом мы давно не разговаривали по душам, но, наверное, сейчас настало время. С Костей я делил в детстве общую комнату, но делить мужскую досаду пришлось впервые. До сегодняшнего дня он не жаловался, не обсуждал женщин, из чьих постелей ловко перепрыгивал в другие. Только если, напившись, брякнет, как чертовы бабы его достали или Ирка плешь проела. Больше о жизни брата я ничего не знал, он не позволял совать свой разлюбезный нос в его амурные дела. Сейчас я смотрел на Костю и видел в нем того мальчишку, сидящего на противоположной кровати и с азартом рассказывающего мне о первом поцелуе.       — Все говорят, что девчонки противные и слюнявые, а мне понравилось! — с умным видом сообщил тогда он.       — А на что похоже? — с жадностью спросил я, вникая в каждое братское слово.       — Как вкусную ириску есть! Во рту сладко и тягуче, хочется снова и снова! — он растянулся на кровати и закинул руки за голову. — Все-таки девчонки хорошенькие! Обещай, как поцелуешься, мне сразу же расскажешь!       — Обещаю.       Поцеловался с девчонкой я первый раз в третьем классе. Ее тоже звали Ирка. И все дразнили «Ирка — дырка», «Ирка — зубастая картинка». За щель между зубов. Она сидела на две парты позади меня и после дразнилок тихо всхлипывала. На уроке на нее накричала учительница, отчего Ирка слезами промочила школьную тетрадь и устроила в ней чернильное побоище. Ирка плакала, а все хохотали. После уроков я увязался за ней, так как она еле плелась и так же тащила школьный ранец, почти по земле. Я уговорил ее отдать мне портфель, что она и сделала. Смеялись над ней не просто из-за межзубной щели, а потому что ни один мальчишка, пусть ему за это новый велосипед или игрушку купят родители, не захочет целоваться с зубастым чудищем.       — Хочешь, я тебя поцелую? — спросил я.       — Хочу, — радостно воскликнула она. И я поцеловал, не разжимая губ, встретился с ее сжатым ртом. Мы больно стукнулись лбами, и она заявила, что враки все про поцелуи, и теперь она сама не захочет никого целовать. Неприятное это дело! На следующий день Ирка растрепала всем про нас, а я подумал, и вправду она «Ирка — дырка», голова дырявая, ничего за зубами не держится! Долго тему нашего поцелуя не обсуждали, так как появился «Гошка — картошка» с круглым носом. Брату же я рассказал о губах Ирки, как обещал.       — А я поцеловался по-другому, с языком! — и высунул мне розовый язык.       — По-взрослому? Врешь? — разозлился я оттого, что брат опережал меня на шаг в таких важных делах.       — Не вру! И целых два раза!       Ирку больше целовать мне не хотелось, но, дав обещание снова рассказать Косте, решил подождать подходящую девчонку. Но когда это случилось, ужасную правду говорить брату, естественно, не пришлось. И после мы не говорили с ним.       — Конечно, я любил Ирку. Еще как! Потому и женился. Я, когда увидел ее на первом курсе, обомлел. Помнишь, какая она была? Сидела, как ледяная глыба, холодная и неприступная, на первой парте, лекции слушала, а меня к ней так и тянуло. Сижу на верхней парте, и в зад колет поглядеть на нее. То волосы поправит, то ручку повертит в пальцах, постучит ею о парту. Стучит о дерево, а стук у меня в сердце отзывается. Я ж думал, у нее от парней прохода нет, уже кровь кипела пободаться с ними, а вышло вон как! Она до меня и не целовалась ни с кем! Я когда к ней полез по-настоящему, она вся вспыхнула, засмущалась, еще красивее стала. Я тогда из всех сил трудился, чтобы ей хорошо было. А она после оделась и велела мне больше не таскаться за ней, дескать, попробовала и хватит. Нравился сильно я ей, вот и устоять не смогла, а больше нахрапом ее взять не позволит, знает, что я непостоянный и проблем от меня выше крыши. Меня это так взбесило, что я предложил пожениться!       — Кость, ты дурак?       — Я честно влюбился! Просто потом все прошло, но я же пообещал ей после универа пожениться.       — Ты думаешь, она этого желала?       — А что еще? У нее все было! Квартиру сама выбрала, мебель идиотскую сама купила, гребаных африканок сама расставила. Что еще? Ира хочет на море — пожалуйста, Ира хочет на море вместе с мамой — пожалуйста, Ира хочет новые туфли — пожалуйста. У меня и в голове не было мысли пожалеть на нее копейки. Мои деньги — это наши деньги. Хоть из кармана бери их!       — Сколько дней ты ее любил? — с издевкой спросил я.       — Не придирайся к словам!       И как бы ни упирался, признал, что его любовь действительно длится несколько дней.       — Три месяца, самый длинный срок. Именно любовь, не влюбленность!       Но не к своей жене, а к жене друга. А потом и это прошло. Фейерверк. Так брат назвал свою любовь. «Идешь себе, никого не трогаешь, вдруг над головой вспыхивает яркое небо. Стоишь как завороженный, пялишься на огни и идти не можешь. Вместе с огнями внутри тоже все колышется, содрогается. Пока взрывы слабые, надеешься и ждешь, что вот-вот бабахнет, так бабахнет! И хлоп, небо пополам от самого сильного залпа! Только рот раскроешь, а небо уже темное, дымком горелым потягивает и все. Опускаешь голову вниз и опять бредешь куда глаза глядят». На несколько дней одна особа становилась центром Вселенной, затем появлялся новый центр и дальше по кругу солнечной системы. Девушки, что были с ним по пьянке, не считались. «Помутнение, вызванное чрезмерным алкоголем», — пояснил Костя.       — Ты же меня должен понимать! — уставился он на меня.       Я пожал плечами.       — Неужели не было такого?       — Да у меня и отношений не было, с Артемом впервые.       — Серьезно?       — Ну да. Я боялся с кем-то встречаться. И так приходилось врать про себя, а если бы кто-нибудь появился, я бы точно с ума сошел. Обычно придешь, время проведешь и назад. Первое время от сильного желания, как взрослее стал, не хотелось одному быть — искал тепла. — Я хмыкнул: — С такими же трусами, как я, боявшимися осуждения. Жались друг к дружке и не понимали, что творим на самом деле.       — А Артем?       — Он другой. Оказывается, еще с музыкалки меня любит. Он в художке учился. С ним все по-другому. Хотя, я и тогда боялся, предлагал прятаться, но с Темой номер не прошел.       — На что похожа твоя любовь? — спросил брат.       Не думая, я ответил:       — На солнце! Как ни старайся, мою любовь не потушить! С Артемом оно светит и ночью, а если Артема не станет рядом, солнце сожжет меня, испепелит в прах.       — Знаешь, ты не обижайся, но я завидовал тебе. У меня ни на одну женщину не щелкнуло внутри, а у тебя щелкнуло, да на парня! Будто смех судьбы, издевательство какое-то!       — Ничего, однажды и у тебя щелкнет. Ты только не пропусти, — рассмеялся я, — смотря в небо на салют!              С Костей мы проболтали до утра, и словно вернулись много лет назад в нашу тесную совместную комнатку. Я заново узнал родного брата, а он меня. Мы спешили заполнить те дыры между нами, пробитые молодостью, юношеским максимализмом, поисками себя и романтическими отношениями на стороне. В какой-то момент я осознал, что в произошедших событиях — появление Влада, мое разоблачение — есть своя прелесть. Благодаря им я познал своих родных, готовых встать у меня за спиной и прикрыть тыл. Пусть отец еще сопротивляется, но со временем успокоится и примет. Спустя много лет мы с братом стали по-настоящему, по-братски близки. Я открыл самого себя и связал жизнь с любимым человеком, чью руку никогда не отпущу.       — Вот что! — твердо начал Костя. — Переезжайте с Артемом сюда.       — Нет, не годится. Здесь ваш запах, я так не могу.       — Представь, что позвонил по объявлению, а я ответил согласием. Устраивает?       Мне хотелось согласиться, и не решался.       — А Ира?       — Что Ира? Ей квартира не нужна, мне тоже! Она думала, что я сюда баб водить буду, чтобы как-нибудь застукать нас и ткнуть меня носом в любовницу. Ну уж нет! Чтобы взять бабу, мне квартира не понадобится. Я возьму любую желающую в том месте, где захочу! Без вертикальных или горизонтальных предпочтений!       — А ты сам где будешь?       — Пока у родителей перекантуюсь, а там видно, что-нибудь подыщу. Все равно сюда никогда не тянуло.        Меня так и подмывало скорее ответить «да», собрать наши немногочисленные вещи с Артемом и свалить из опостылевшей однушки с ее идиотскими соседями, но и выгонять брата к родителями тоже не хотелось. Я уже слышал тревожный шепоток родственников и других «доброжелателей» о том, как педики ловко развели семью и выжили их из квартиры, чтобы самим поселиться и предаваться бессовестным утехам.       Перед уходом Костя спросил о Владе. Виделся ли я с ним в последнее время.       — Наверняка виделся или созванивался. Не помню, точно сказать не смогу, — неопределенно ответил я. — А что с ним?       — Странный стал. Шифруется ото всех, больше всего от меня.       — Может, занят. Личную жизнь настраивает, например. Он тебе ничего не говорил?       Брат отрицательно покачал головой.       — Вряд ли. Он не показывается дальше стадиона и своего кабинета. Окончательно в холостяки прописался.       Воспоминание о Владовом кабинете прошибло электрическим ударом, и на лбу у меня проступил пот.       — Надо встретиться, посидеть где-нибудь всем нам вчетвером, — задумчиво предложил Костя, чуть поглаживая пальцем подбородок, пока я весь напрягся и мысленно умолял его не развивать идею. — А может, и не надо! Сейчас не до посиделок.