Музыка перемен

      Путь домой, как таковому и полагается, завершился вдвое быстрее, чем путь в Таормину. Само осознание, что я возвращаюсь домой, дало мне недюжинную силу перетерпеть многочасовой перелет, не пикнув от страха.       Расставание с островом было трудным. Для меня оно означало завершение прекрасного путешествия, для Пьеро — возвращение в ад. Когда захлопнулась дверца автомобиля Давида, который снова вез нас до аэропорта Катании, захлопнулась дверь и в сердце Пьеро. С непроницаемой маской высокомерия и надменности он шагнул в возвращение, пряча тоску и огорчение. Почти весь перелет мы молчали, изредка перебрасываясь дежурными фразами и чувствуя за них колючую неловкость. Я ничего не могла с собой поделать: я радовалась тому, что скоро увижу дом, родных и любимых людей, несмотря на то что возвращалась в полную неопределенность и безнадежность своего положения.       В аэропорту нас встречали Макс и Артем. Мы их сразу приметили, в отличие от них. Первым делом я бросилась на шею к брату и чуть не задушила от радости, потом перекинулась на Артема, как всегда пахнущего штукатуркой и краской. Я даже не представляла, что могу так сильно тосковать по ним. Последний раз плотным чувством тоски меня охватило, когда я, Костя и Ира возвращались с той далекой морской поездки. Костя не выносил того, что я слишком часто рыдала, и постоянно чем-нибудь грозился, а Ира чем могла, тем успокаивала. Туда и обратно мы путешествовали на поезде, и в общей сложности путь занял около двух недель. Дорогу домой я терпела и не плакала, понимая, что вот-вот увижу маму и папу. Поезд остановился, и мы последними двинулись к выходу. В вагонное окошко, наполовину прикрытое пыльной занавеской, я увидела отца, ждущего на перроне, и тут меня накрыло сильным и ошеломляющим чувством любви к отцу, будто меня с ним разлучили сразу же после моего рождения. Я разрыдалась и закричала, чтобы меня скорее пропустили к нему. И все расступились. На трясущихся от недельной железнодорожной тряски ногах я кинулась в двери и чуть не выпала из вагона, если бы заботливые отцовские руки не подхватили меня. Я не отлипала от его груди всю дорогу до дома, а потом, увидев маму, снова разрыдалась и прилипла к уже ее груди. К моему возвращению они с Максимом устроили настоящий праздник: в моей спальне стоял новенький портфель, битком набитый красивыми тетрадками, цветными ручками, карандашами и фломастерами. На небольшом школьном столике в рамочке стояла картина. Но не обыкновенная, она была выжжена на дереве и залакирована: посреди уютной кладовки, в окружении горшков с аппетитными зернами, сидел пухлый хомяк в желтой рубахе и синих штанах на подтяжках; он нес огромную, на первый взгляд, непосильную ему ложку с кашей ко рту. На носу у хомяка красовались очки. Это была моя любимая сказка про запасливого хомяка. Втроем — мама, папа и брат — они приложили руку к шедевру: мама рисовала, брат выжигал, а папа лакировал. Кто знает, может, любовь к очкарикам у меня с детства?       По дороге Максим и Пьеро моментально углубились в разговор о театре. Мы же с Артемом сидели на заднем сидении, и я пересказывала ему все, что только уложилось в голове об острове.       — У нас есть небольшая новость, — заинтриговал брат, поглядывая в зеркало заднего вида на Артема.       — Только не это, — перебила его я. — Не говори, что вы снова все рассорились и ненавидите друг друга! Я же строго-настрого наказывала держать перемирие!       — Ну, как тебе сказать! Кое-что сохранить не удалось, но увидишь сама. Зрелище еще то, поверь мне.       — Что случилось? — поинтересовалась я с тревогой, хоть тон брата был легкий и веселый.       — Увидишь! Это нужно видеть!       — Тем? — так и не дождавшись ответа от Макса, я переключилась на его верного товарища, однако тот предательски покачал головой.       — Я хочу снова предложить открыть театральный кружок, — похвастался брат. Он долго рассказывал о помещении, аренде, заказчиках, на которых работал Артем. Услышав фамилию заказчиков, я вздрогнула:       — У него прокуратура раньше арендовала помещение, пока он не выгнал их. Из-за прибыли отдал помещение под бутик нижнего женского белья.       Мысли о прокуратуре накрыли меня горячей волной неприятного чувства, будто давным-давно произошло что-то страшное, а теперь угроза повторной опасности нависла заново.       — Думаешь, многие согласятся вкалывать еще и в кружке? — спросил Пьеро. Он даже не старался выглядеть дружелюбным и радостным, неприязнь так и сквозила в его словах. Он злился на меня.       — А ты согласишься? — вопросом на вопрос ответил брат.       С заднего сиденья мне хотелось выкрикнуть, что Пьеро как раз из тех, кого не интересует будущее театра, он ждет и не дождется, когда поскорее свалит на чертов остров. Я желала, чтобы он сам произнес эти слова прямо сейчас в блестевшие глаза брата, на всю машину.       Без замедления Пьеро ответил:       — Да.       Я усмехнулась, на что он обернулся и посмотрел на меня поверх очков. Больше он не заговорил.       К высотке Пьеро мы подъехали как раз вовремя, прежде чем разразился ливень. Пьеро схватил свой чемодан, я его дорожную сумку, которую он зло вырвал у меня из рук.       — Зачем тебе подниматься? Я сам справлюсь.       Но я не отступила, чуть подергав за ремешки сумки, намереваясь отнять ношу назад.       — Я же сказал, мне не нужна помощь.       — Что ты злишься? Ты выдумал какой-то наполеоновский план захвата. Перестань. Кого ты винишь? Ты подумал обо мне, о родителях, своих, моих?       Пьеро молчал. Двери лифта открылись, но он не тронулся с места. Думал, естественно, он думал. В последнюю очередь.       — Никто тебя не осуждает за стремление к мечте. Но начать двигаться к ней можно и отсюда, — заискивая перед ним, продолжила я. От своей сладкой интонации, с которой я пыталась усомнить Пьеро в его желании, мне стало приторно противно. Я была похожа на свою мать, однажды лживо пообещавшую мне, что с юриспруденцией может быть покончено. Как и она, я пыталась усыпить его бдительность словами-ожиданиями исполнения мечты рядышком со мной, а не за пределами страны. Возможно, так умирает свобода, сталкиваясь с чужой несвободой.       — Хочу побыть один, — попросил Пьеро.       С любым другим я бы уже давно потеряла терпение, разоралась и ушла прочь, и ни в коем случае не позволила бы себе уговаривать взрослого мужчину, как маленького обиженного мальчика, пойти со мной, рассыпаясь на чудодейственные слова, будто доставая из кармана карамельки и леденцы. Только не с ним. Я чувствовала за собой вину.       — Иди. Слышишь, гремит как. Промокнешь под дождем. — Пьеро сунул ногу в двери лифта, и створки гулко ударились об его ботинок. От меня не ускользнуло, с какой ненавистью он отозвался об обыкновенном дожде — природном явлении, не имеющем отношения ни к чему, что происходит на земле, — словно всевидящий дождь мог лить где угодно, но только не на острове.       Я обняла Пьеро за опавшие плечи и прижалась всем телом. Он был несгибаем, и, разумеется, все, что я восторженно преподносила ему минуту назад, разбилось о глухую стену. Мы не поссорились, нет. Но впервые ощутила холод между нами, не та недоговоренность, с которой я столкнулась в Таормине, а именно щемящий душу холод. Как после жаркого дня попасть под ледяной ливень и продрогнуть до костей. Сквозняк медленно, но цепко пробирался по волосам и спускался под воротник. И это не было связано с тем, что в приоткрытое окно подъезда просачивалась слякоть мокрого августа.       И вправду, стоило открыть подъездную дверь, как в нос ударил запах сырости. Крупные капли начинали тарабанить по асфальту, прибивая пыль. От каждого сильного удара крупицы пыли вздымались вверх и тут же оседали. Пахло концом лета и надвижением осени, пахло вонючими майскими жуками, что весной дочиста обгладывают кусты сирени, растущие в любом городском палисаднике.       — Что так долго? — посетовал брат.       — Так получилось.        Ребята болтали о собаке — их счастью с ним не было предела. Щенок все повседневные дела делал по-особенному: ел картофельное пюре прямо с вилки, лакал молоко из кружки, спал на спине, поджав лапы, на постели между хозяевами, у него была куча пикающих игрушек, главное, ему ни в чем не отказывали. От собачьих историй мне стало совсем тошно. Глупо, но я позавидовала собаке, у которой не имелось никаких проблем. Что за скучное существо человек? Бежим от родного места, как от выгребной смердящей ямы, за мили, чтобы обрести покой для души и тела на новом месте. Но не пройдет и дня, как и там нас настигает печаль и предубеждение, что на следующем новом клочке земли будет лучше. На Сицилии я думала о доме, а, вернувшись, заскучала по солнечному острову. Может, люди вообще не достойны Земли?        Город моему возвращению не обрадовался: стоял унылый и сердитый, с покореженными от ветра антеннами на крышах. Троллейбусы встали прямо посреди дороги, опустив «рога»; по рельсам стучал одинокий трамвай с рекламой ипотечного кредита на обшарпанных боках; зажглись витрины магазинов, где не доставало некоторых букв в названии. Из автомобильного приемника играла «Can't Help Falling In Love» Элвиса Пресли — на душе тоскливо защемило, и мне вообще захотелось удавиться или выпрыгнуть из машины и утонуть в озере под колесами. Обиженные пешеходы проклинали водителей, обливающих их с ног до головы на узких тротуарчиках, рассерженные водители проклинали вялых пешеходов, подобных сонным мухам еле передвигающих ноги, но и те и другие проклинали дождь и август. Не знаю, но мне вдруг захотелось закрыть глаза, и чтобы, когда я бы их открыла, все в одночасье изменилось: выросли новые дома, пролегли новые мосты, родились интересные и умные люди, а не те, что шагали под дождем без зонта с бутылками пива.       Где-то в центре города скрипит деревянными ставнями прокуратура. Наверняка в каком-нибудь кабинете до сих пор горит свет и кто-нибудь, весь потный и красный от досады, переделывает работу. В кабинете Удальцова теперь обитает женщина, та самая, чье место он занял. Я представила, как она переделала кабинет под свой женский вкус. Расставила на подоконниках горшки с цветами — непременно должен быть кактус! Ни один уважаемый начальник не пренебрегает правилом ставить на рабочем месте кактус, потому что его целебные чары наполняют начальника силами и очищают карму. У Удальцова цветов не было. Наверное, потому что он не нервничал. А может, потому что его кактусом была я.       Пока мы ехали, я заметила, как тонкие струйки воды по лобовому стеклу наперекор физике тянулись вверх на крышу, а на боковых стеклах они текли вниз. На светофоре все струйки потащились вниз. Я вздохнула… Вдруг машину накрыло чем-то темным и страшным: внезапно стало темно и шумно. Я испугалась, вскрикнула и всплеснула руками.       — Вот гад! — выругался Макс. — У людей есть ум?       Оказалось, на полной скорости мимо нас пролетел грузовик и обкатил доброй волной из лужи.       — Иди ко мне, — Артем обхватил меня за плечи и прижал к себе. Почувствовав его, теплого и родного, в глазах защипало, и я с трудом сдержалась, чтобы не пустить слезу. Лишь шмыгнула носом. — Сказки кончаются там, где мы сами придумаем им конец. Запомни это, синьора Брандоллини.       К нашему дому мы подъехали с опаской, так как дорога к подъезду огибала новую многоэтажку, и вокруг нее снова скопилась вся вода мира, как огромный бескрайний океан. Многоэтажка торчала, словно маяк с горящими окнами. Вот я и дома!       — Вы разве не поднимаетесь? — спросила я парней, явно собирающихся оставить меня одну.       Максим перевел взгляд, полный надежды, на Артема.       — Поднимемся? — тоже спросил брат.       Артем занервничал и пожал плечами:       — Там тебя ждут. Не меня.       — Брось, ты преувеличиваешь, — отмахнулась я.       Я видела, как Максим ерзает на месте. Ему хочется подняться к родителям вместе с Артемом.       — Решено. Мы поднимаемся все.              Первым я увидела отца и крепко обняла его. За месяц он постарел. А мама вдруг стала ниже меня ростом, что я смогла запросто с высоты своего роста поцеловать ее в лоб.       — Добрый вечер, Артем, — заговорил отец, смущаясь.       — Здравствуйте.       Артем знал и ощущал себя лишним, это чувство не прошло.       — Мы ненадолго, — заверил Макс.       Но мама протащила всех в гостиную, где уже был накрыт стол, а за ним сидел Костя. В домашней одежде. Я пригляделась лучше, не мираж ли?       — Ты что тут делаешь? — не скрывая удивления, спросила я. — А где Ира?       Известие о разводе старшего брата я приняла как новость о параде планет. Один раз за определенное количество лет происходит это редкое событие, при этом все знают о нем и ждут. В душе я допускала развод Кости и Иры, но думала, что не доживу до памятного дня. Мне казалось, их брачная жизнь-тягомотина будет тянуться вечно и никогда не закончится.       — Кто подал на развод?       — Ирка.       — Боже, а ты ей сообщил, что она не только может подать на развод, но еще и правом голоса обладает? Нынче женщины совсем обнаглели, да, Кость?       Костя шикнул, а мама ударила меня ногой под столом. От того, что это сделала Ира, я испытала гордость за женщин. Неужели в ней проснулся борец за собственные честь и достоинство? Я желала пожать ей руку!       — Вы меня с матерью в этом году сильно радуете! — хмуро высказал отец всем своим детям. Но прочувствовав всеобщее замешательство, перевел тему. Вдруг спросил у Артема: — Как здоровье твоей мамы?       — Ей лучше. Она уже дома. Пока на постельном режиме, но с каждым днем крепчает.       — Наверное, будет правильным, если мы как-нибудь познакомимся с ней. — Сказал отец. — Не сейчас, со временем.       Артем закивал. С его матерью, к несчастью для родителей, я уже была знакома. Однако отцом двигало не чувство родительского долга или даже чувство приличия, он изучал Артема, его семью, его прошлое. Наверняка расспросы Макса к хорошему не привели. Тот отбрехивался и отмахивался, потому отец опять взял все в свои руки. С родителями Пьеро никто желания знакомиться не высказал. Меня бы это огорчило, если бы я хорошо не знала родителей. Пьеро больше не представлял для них угрозы и мог появиться в доме в любой день, как и его родители, если мы с Пьеро этого пожелаем. А вот Артем до сих пор вызывал сомнения, как перебежчик с вражеского тыла, которому не доверяли самое сокровенное — сына.       — Завтра с Иркой идем в нашу квартиру, помогу ей вещи собрать и перевезти. Да, это и правильно. А то размахнулась — ничего не нужно! Столько безделушек, сама же их покупала. — Втиснулся в разговор Костя. — Как только она все заберет, вы заедете.       — Может, не стоит? — робко спросил Максим. — Неловко.       — Что значит неловко? — наморщив лоб, переспросил Костя, отмахиваясь от дальнейших протестов.       — В том смысле, что ваша квартира слишком… велика…для нас. — Закончил за брата Артем. — Мы привыкли быть всегда близко друг к другу.       Последние слова Артему лучше было не произносить. Они произвели чудовищный эффект на родителей, заставляя мысленно представлять сокращенные сантиметры между их сыном и чужим парнем. Эта часть личной жизни Макса до сих пор оставалась за гранью реального понимания, той чертой, за которую боялись шагнуть родители. Плотская любовь сына и «мальчика» существовала отдельно, не здесь и не сейчас, где-то далеко за пределами человеческого мира.       Наверное, этот неловкий момент стал переломным. Разговор утих вместе с желанием говорить. Пусть я и продолжала распаляться на веселые истории о Таормине, Карле, Джованни, о вечно болтающем Давиде и его «живых» пальцах, но каждый был погружен в свои думы. Отец и мать переживали родительский кризис — старший сын разводится, средний сожительствует с мужчиной. А дочь? Слава богу, они не знали о решении Пьеро.       Изменения коснулись всех. Родителей, в одночасье поседевших и постаревших. Кости, ставшего задумчивым, словно исчезновение из жизни жены заставило его о многом думать или, может быть, он думал о чем-то другом, о своем мужском. Даже Максим изменился. Они с Артемом сидели вплотную и, как дурачки, пытались тщетно скрыть, что любят друг друга, в то время как их глаза блестели и искрились, что от искр могла вспыхнуть скатерть на столе. Еще в машине я приметила их переглядки в зеркало заднего вида. Перестав испытывать родительское молчание, они поспешили вернуться к себе домой.              Едва я вошла в родной дом, как внутри переломилось нечто. И это чувство не отпускало весь вечер. Внезапно дом превратился в маленькое убежище маленьких человечков, гномов или лилипутов. Ранее широкий коридор стал узкой полоской проема, где я могла едва протиснуться. Крошечный диванчик в гостиной, на который я с осторожностью присела, дабы не сломать его. Хрупенькие стульчики и такой же стол. А чашки и тарелки! С замиранием сердца я держала их в руках, чтобы не раздавить. Столовыми приборами вообще могли пользоваться только куклы! В какой-то миг я осознала, что нагибаю вниз голову, чтобы не коснуться ею потолка, а моя комната была комнатой маленькой девочки-ребенка. Не могла же я вытянуться так под сицилийским знойным солнцем?       Я поглядела на лежащие посреди комнаты чемоданы и поняла — они занимают все пространство спальни. Я сидела перед ними на кровати и не верила глазам. Месячное отсутствие вырвало меня из домашней обстановки, я словно упорхнула из дома на год или больше, а теперь не могла вспомнить, что со всем этим делать. Я не выезжала с подростковых лет из дома дальше Максовых съемных квартир, оставаясь у него на несколько дней. Это означало одно — я навеки прикипела к дому, к этой спальне, к кровати, к своему запаху, несмотря на порывы выскользнуть на свободу. Со дна последнего чемодана я вытащила фотографию маленького Пьеро, поцеловала и спрятала между страничками любимой книжки. Карла сама отдала мне ее за день до отъезда. Поманила рукой в свою комнату, долго говорила на итальянском только ей понятные фразы. Потом достала альбом и листала страницы. По глупости я решила, что она снова демонстрирует фотографии, и уже приглядывала, какой бы снимок можно по-тихому стащить, как она, устав объяснять, вытянула один и протянула мне. «Prendi, prendi». Покопавшись в своей голове и вспомнив кое-какие слова, я сообразила, что отныне маленький Пьеро мой.       Лежа в кровати, я смотрела в темное окно и считала красные мигающие огоньки. Раньше я не задумывалась, куда летят ночные самолеты. Что делает в ночном небе пилот? Интересно, играет ли в его кабине музыка? Если играет, то какая? Наверное, нужна особенная песня, чтобы парить в небе и трогать подушечками пальцев звезды. Их нужно касаться бережно и нежно, как тончайшие крылья бабочки, чтобы не смахнуть волшебную звездную пыль. И пилот это непременно умеет. Мигающая точка исчезла за соседним домом, но вслед за ней появилась вторая. А я потянулась за наушниками и вместе с пилотом решила слушать Майкла Бубле, которого также любил и Пьеро.       Пьеро. Мой Пьеро. Мой ангел. Я знала, что он, как и я, не может в эту минуту сомкнуть глаз. Лежит в пустой комнате, один. Не шевелясь, держа руки за головой, смотрит в окно. Наверняка красные огоньки он видит тоже. И если я за ними просто следила или считала, то Пьеро, смотря на одинокие сигналы, тяжело вздыхает и прикрывает глаза. Сколько самолетов он уже упустил? Или пропустит в будущем? По моей вине? Или вине близких? Интересные слова сегодня в машине сказал Артем: пря кончается там, где мы сами придумаем конец. Считает ли сказкой свою мечту Пьеро? Скорее всего, и конец в ней безоговорочный. Только сейчас на мгновение я испугалась, что вряд ли финал закончится словами «и жили они долго и счастливо». Главный ли я герой в его сказке? Или второстепенный персонаж, что лишь встречается на пути главного героя?..       Сквозь мелодию послышался шум. Я вытащила один наушник и прислушалась. Через стенку храпел Костя. Громко, надрывно. Сначала, как раскат грома, громыхал, затем, задерживая дыхание, утихал, что мне приходилось думать, не умер ли он. Храп не прекращался. И меня стало это раздражать. Ни отец, ни Макс, ни Пьеро не храпели. А может, я просто отвыкла от брата?       Поднявшись с постели, я пошлепала по спящей квартире, в комнату братьев. На входе запнулась о выставленную посреди сумку брата и еле сдержалась, чтобы по старой привычке не пнуть ее. Костя спал на своей кровати. Я так давно не видела его во сне. Немного постояв и попялившись на брата, я все-таки растолкала его.       — А? — Костя вскочил и уставился на меня.       — Перевернись на бок, ты храпишь, как сломанный трактор.       — Ааа, ага. — И упал на спину, оповещая квартиру громким ревом.       — Костя!!!       — А?       — Перевернись!       — Ааа, ага.       И продолжил храпеть, чуть почмокав губами. Мне захотелось его убить, стукнув по лохматой голове, или накрыть подушкой, но вместо этого я поцеловала его в лоб. Как же давно его не было здесь! В этой самой комнате, через стенку от меня! Мой старший противный брат! И как только его могут любить женщины? Храпит, взъерошенный, с полуоткрытым ртом, чмокает и чему-то улыбается. Огромный, сильный мужчина в детской комнате в своей старой кровати. Она настолько стала ему мала, что ноги не помещались и свесились вниз с кровати. Глупая просьба — перевернуться. Костя едва втиснулся, не то, что гибкий и стройный Макс.       По моим ногам снизу потянуло холодком. Я поглядела на окно и заметила раскрытые створки.       Натянув на брата одеяло, на цыпочках прошла к окну и закрыла створки, через которые пробиралась холодная августовская ночь. Не хватало, чтобы брат простудился. Когда-то давно мы все были вместе: отец, мать, я и братья. Если я уеду, что станется с нами? Я вспомнила, как, будучи ребенком, не пускала в свою комнату Костю, вечно туда ломившегося, как сама пробиралась в комнату к братьям, строила рожи с языком спящему Косте и уютно устраивалась под боком у Макса, спящего. Или бывали случаи, когда Костя запирался с девчонкой, а я надоедливо постукивала в дверь и как автомат твердила гнуслявым голоском: «К-о-с-т-я, я все расскажу!» Наружу выскакивал разъяренный брат и гнал меня взашей.       Поерзав на подушке, Костя откинул одеяло. «Молодой — горячий!» — подумала я и пошла к себе, во второй раз споткнувшись о его сумку.