Музыка перемен

      Как бы мне ни хотелось продлить летние каникулы, но отец настаивал на моем скорейшем возвращении в прокуратуру.       — Слишком много времени прошло. Что скажут о тебе? Осталось полгода до диплома, а ты решила все бросить и гулять? Так дело не пойдет дальше. — Настраивал меня он. — Ты должна быть всегда на виду, помогать, доказывать свою работоспособность.       К несчастью, я больше не верила в то, во что верил отец. За месяц никто из знакомых сотрудников мне не позвонил, не отправил сообщение, не осведомился о моем состоянии здоровья, для некоторых я словно испарилась. Но сотрудники бесконечно терроризировали вопросами обо мне Надю: когда вернусь, как скоро появлюсь в офисе, сколько еще буду отдыхать. Они копили нудную, утруждающую черную работенку, которую было лень выполнять самим, — бумажный ворох, скапливающийся ежедневно на подоконниках, в шкафах, в сейфах, на полу и на любой свободной поверхности: что-то нужно было перебрать, разобрать, что-то уже копилось с прошлых годов, но убрать по местам не доходили руки. Студентов-практикантов этим летом не появилось, тем самым лишних помощников не оказалось под руками. Всем хотелось быстрее сбежать в назначенный час окончания рабочего дня и провести его остаток вместе с остатком лета. Но из-за бумажного вороха прокурорские сотрудники вынуждены задерживаться до позднего вечера.              Я долго слушала звук будильника — «О Sole mio». Ритмичная, веселая и солнечная мелодия не пробудила меня к жизни. За окном непроглядная серая масса туч, без намека на единственный луч. По стеклам струились мелкие капельки, они словно мошка облепили стекло. Дождь не лил — моросил, мерзко и сыро.       Все утро я собиралась медленно, оттягивая минуты: еле перебирала ногами, еле жевала бутерброд и запивала его остывшим кофе, вечность чистила зубы, отчего Косте пришлось трижды стучать в ванную и просить меня пошевеливаться.       Я выглядела ужасно, несмотря на месячный отдых под солнцем и на свежем морском воздухе. Потухшие глаза невозможно было замаскировать ярким макияжем, как и нарисовать ослепительную улыбку помадой на бесцветных губах. Махнув на себя рукой, я решила, что сгожусь и такой.       В отличие от меня, Костя наряжался на работу, как на праздник. Несколько раз менял рубашку, а сделав окончательно выбор, остановившись на черной, всучил ее мне погладить. В черных облегающих брюках, в черной рубашке навыпуск он вертелся перед зеркалом. С легкой иронией я наблюдала, как начальник юридического отдела расстегивает верхние пуговицы рубашки, оставляя заметной красивую грудь с темной порослью. Я даже сбилась с мысли, на кого больше походил брат: на парня на выданье или испанского мачо, вроде Бандераса, вышедшего на корриду арканить новую пассию? Он был похож на кого угодно, но только не на начальника юридического отдела. Чересчур страстно! Вряд ли его сотрудницы, секретарши и молодые специалистки-юристки думали рядом с ним о страховых событиях и страховых выплатах. Меня передернуло, едва я подумала, о чем мечтали эти глупые и наивные дурехи, смотря на моего противного брата, который коллекционировал их охи и вздохи по себе.       Обычно все мужчины негодуют на женщин за долгие сборы, но мне пришлось прождать Костю, пока он нарядится и обольет себя феромонами из флакона — добрая половина флакона туалетной воды ушла на щеки и шею. Резкий, ядовитый запах ударил мне в нос, и я зачихала.       — У вас в офисе тараканы? — съязвила я, вытирая слезы и размазанную тушь.       — Главный таракан сейчас находится рядом со мной, — невозмутимо процедил он в ответ и пшыкнул еще пару раз.       На время нашего общего сожительства брат обязался возить меня каждое утро до прокуратуры. А остаться он намеревался надолго. Еще бы! Мама порхала над ним, как над драгоценностью, кормила, поила, целовала, обнимала. Со мной, единственной дочерью в мужском царстве, она не позволяла себе таких телячьих нежностей, как со старшим сыном. По первой я дулась на родителей, во мне проснулась ревность к ним. Как же так получается? Я всю жизнь жила у них под боком, мыла, стирала, готовила, а пылинки сдувают с Кости? Но после, столкнувшись с очередной просьбой брата погладить ему рубашку или отыскать на его же собственных полках с одеждой ту самую рубашку, внезапно вспыхнувшая искра ревности потухла — Костя в домашних делах оказался беспомощнее новорожденного слепого котенка.              Одурманивающие запахи туалетной воды не шли ни в какое сравнение с клубами сигаретного дыма, распространяющегося по автомобилю со скоростью света. Костя курил много, с явным наслаждением от процесса.       — Господи, ты меня с самого утра травишь!       Он сощурился и поймал губами сигаретку из пачки. Чтобы не остаться за бортом войны, втихушку я подсоединила свой музыкальный проигрыватель телефона с проигрывателем автомобиля Кости, и на всю катушку грянул голос Марии Каллас.       — Это еще что за хрень? — испугавшись, завопил Костя и постучал пальцем по панели прибора. Я захихикала.       До конца поездки брат возмущался редкостным «завыванием», ворчал, что теперь рабочий день испорчен из-за сверлящей головной боли, а у него дел невпроворот.       — Придется таблетки глотать, как старику.       — Кость, спустись с небес на землю. Тебе тридцать четыре, не мальчик! И твои подружки тоже далеко не нежные ромашки!       — Вот сейчас высажу тебя прямо у лужи! И посмотрим, кто из нас ромашка!       Костя, стараясь поддерживать образ киношного мачо, лихо повернул на светофоре, разбрызгивая грязные лужи по тротуарам и пешеходам. С уверенностью я могла сказать, что грозные проклятья полетели нам в спину, и чуть не умерла от стыда.       — Тебе не стыдно?       — А чего? — Костя хохотал, и здоровый мальчишеский румянец горел на его щеках. В этот момент ему недоставало в руках держать рогатку, а в волосах иметь разноцветные перья! Был бы вылитый вождь краснокожих из кинофильма! — Пусть не зевают ротозеи! Мало ли что в рот попадет.       — На такие дела и голова не болит?       — Да расслабься ты! Подумаешь, душ с утра приняли, будет что на работе за чашкой чая рассказать.       В прошлом году на этом самом перекрестке я попала под колеса машины Пьеро. Тот август выдался жарким, душным. Редкое явление в наших краях. С того дня прошел год. Знала ли прошлая я, что со мной приключится? Что встреча на перекрестке изменит мою судьбу и судьбу другого парня. Моя жизнь изменилась, а вот жизнь Пьеро? Что было бы, если я бы не рванула по невнимательности в наушниках на красный свет? Соединились бы нити Пьеро с моими нитями? Может, не злясь на сумасшедшую дуру, он не заинтересовался бы сестрой коллеги и спокойно бы вернулся на Сицилию? Главные вопросы снова заставили сердце бешено колотиться и забыть обо всем другом на свете. Но Костя уже притормозил у прокурорского крыльца, где четверо молодых парней курили под козырьком.       — Ваши? — спросил Костя.       — Может, и ваши. Кто знает?       Проскользнуть незамеченной уже не удастся. Компания внимательно следила за мной и Костей, с неприкрытым живым интересом. Все четверо были с моего отдела, трое помощников прокурора и один со статистического отдела. Двое пялились на Костю и его машину. Двое других делали вид, что болтают друг с другом, но косились в нашу сторону.       — Привет, — первой поздоровалась я с компанией.       — Ну, привет! Каким попутным ветерком до нас донесло тебя? Уже заждались, думали, бросила нас, позабыла.       — Нет, не забыла, — и я проскользнула мимо них в дверь.       Надя не сразу подняла голову, когда я появилась в дверном проеме. Она с важным видом что-то клеила в журнале и не обращала внимания на меня.       — Надь, — я окликнула ее тихонько.       И тут же была заключена в объятия.       — Как вам новая женщина-заместитель? Нравится? — поинтересовалась я у нее спустя время.       — Новый!       — Как это? Разве не женщина?       — Не женщина. А новый зам очень даже не новый, а хорошо знакомый старый.       По спине пробежала холодная дрожь при мысли, что Иван Николаевич Удальцов все еще здесь, на этом этаже, в том самом кабинете. Я мгновенно ощутила на своем лице тяжесть его грубой ладони, прикрывающей рот, ее влажность от пота, ее запах. Его сильное бедро, пытающееся сломить мое сопротивление.       — Удальцова не назначили прокурором?       — При чем здесь Удальцов? Он прокурор, и уже давно. А заместитель теперь Миша наш, а на его место взяли паренька молоденького из другого района, из какой-то тайги вытащили.       — А как же та женщина? Она ведь ждет?       — Значит, подождет! — и Надя развела руками.       Оказалось, Удальцов закатил прощальную вечеринку, пригласив всех сотрудников. В середине празднества стало известно, что его место займет Михаил, а тот подтянет своего знакомого на свое. Все держались друг дружки и не теряли из виду: знакомый за знакомого, приятель за приятеля, родственник за родственника, брат за свата, кум за куму.       Надя замолчала и продолжила клеить журнал.       — Чего замолчала?       — Просто так.       — Говори уже.       — Зря время тут теряешь, пусть у тебя будет хоть десять дипломов! Уже все решено.       На ее словесный выпад я ничего не ответила. Конечно, я знала, на что шла, но родительское желание выбить детей в люди было гораздо сильнее моего личного желания. Отрезвить старой советской закалки отца словами, что все решает знатная фамилия, было невозможно. Отец верил в чудо и народную присказку: сквозь тернии к звездам. Ну вот, возможно, с кем-то и срабатывает, но, увы, не со мной!       Со мной уже приключалось нечто подобное, когда я была первокурсницей. В первые дни поступления студенты мало общались между собой, сторонились друг друга, а если кто-то уже был знаком, то формировались группки знакомых, стоящих особняком от основной студенческой массы. Для меня студенты были все равны, я никого не знала и судила студентов исключительно по манере речи, беседам, интересам, образу мышления, только никак не по происхождению и внешнему виду. Но придя на первую ознакомительную лекцию по одной из дисциплин, где преподавателем являлась невиданно пожилого возраста женщина, я узнала о другой дележки студентов: знатных и нет. Естественно, я числилась во втором.       — Что за списки студентов нынче пошли? Вот кто все эти люди? — женщина провела рукой по широкой аудитории и поглядела на нас через стекла очков. Я сидела где-то посередине аудитории и со своего места могла видеть, какие увеличительные стекла вставлены в оправу. «Наверняка она ослепла уже, раз ни хрена не видит ни по спискам, ни по ребятам», — тогда подумала я и ошиблась в догадке.       — Раньше возьмешь списочек ребят — одно загляденье! Все фамилии известны! Сын того-то, дочка той-то, эта внучка того-то, внук той-то! Все ребята продолжали известную династию юристов своих родителей и прародителей, а это что? — она еще раз повертела списками в руках и скривилась. — От силы десятерых насчитала знакомых, а остальные какого черта здесь делают?       Дальше преподавательница с пеной у рта рассказала, как стояла у истоков зарождения юриспруденции в городе вместе с известными дедами и бабками присутствующих студентов. Как она горда их совместными достижениями и совместно проведенным временем. «Люди не из династии никогда не смогут поддерживать мировую правовую опору, по одной простой причине, что у них недостаточно на это ума и средств как физических, так и нравственных!» Завершить сие выступление следовало бы плевком в списки, но она начала читать лекцию. Данная дисциплина длилась год, и каждая лекция начиналась с воспоминаний о былой молодости в борьбе за коммунистическое будущее, о посиделках на кафедрах до поздней ночи и о философских дискуссиях с заведующим кафедрой философии, которого, к сожалению, в прошлом году уволили за пьянство на рабочем месте. Собственно, из этого и состоял годовой курс дисциплины. А на женщину-экспонат истории древнего мира, доживающую последнее столетие в витках маразма, никто не обращал внимания.                     После Удальцова я перешла в «пользование» к Михаилу, чьим кабинетом пользовалась в его отсутствие. Он был старше Ивана Николаевича на несколько лет, на сколько точно я не знала. В кабинете так и не появились цветы, все также «по-мужски» скупо и холодно. Лишь необходимые предметы составляли обстановку кабинета старого нового заместителя.       — Теперь ты со мной, — с порога объявил он мне. — Вон там, на подоконнике, возьми. Нужно разобрать!       — Хорошо.       — А кто тебя утром подвозил? — неожиданно и без стеснения спросил Михаил. — Новый парень?       Ошарашенная вопросом в лоб, я выглядела глупо. Я-то была уверена, что и о старом парне осведомлен только Удальцов, который был знаком с Пьеро.       — Какая разница.       — Да дело твое, интересно просто.       — Мне кажется, обсуждать личную жизнь на работе не нужно.       — Правильно, не нужно. Но мы беспокоимся за тебя.       — И как же?       — Тот, в очках, слинял от тебя, да? А до него никого не было, верно?       Я напряглась, но сделала ему знак продолжать. Я всем нутром желала узнать, что болтали обо мне за спиной, хоть Мишины слова нужно делить на два для вычисления правды.       — И?       — В отделах столько парней свободных, а ты ни на одного не запала за все время. Уже думали, что ты по девочкам.       — И вы так быстро передумали? — внезапно для себя самой ответила я.       Михаил застыл на месте, взвешивая мой вопрос и соображая, к чему я клоню.       — Раз появился парень, то все меняет.       — Ну да, — только и смогла ответить я, подавив короткий смешок.       С Михаилом я проторчала весь день и заметила за ним странную штуку. Может, это объяснялось влиянием кабинета или должности, но Михаил стал похож на Удальцова: речью, жестами, коронными словечками, так же ставил ноги «колесом».       — Миш, а желания исполняют звезды или люди? — поинтересовалась у него я. Удальцов тогда рассмеялся и назвал меня дурочкой, верящей в небесные чудеса.       — Конечно, люди. Что за глупость про звезды?       — А тебе хотелось бы, чтобы за твою отличную работу тебе аплодировали? — не унималась я.       — Я о таком даже не думаю!       — Новый год лучше провести с семьей или без?       — Ты чего пристала ко мне?       Когда рабочий день закончился, и я зашла к Михаилу попрощаться, он трепался по телефону и чиркал ручкой в ежедневнике, выводя каракули. Ни должность, ни кабинет не имели влияния на Михаила. Влияние имел только Удальцов. И кто-то страстно желал быть похожим на него. Во всем.       — Я и завтра тебе буду помогать? — отвлекая его от телефонного разговора, спросила я.       — Да-да, ты теперь всегда со мной. Как с Иваном Николаевичем.              За неделю с вопросом о таинственном мужчине, что подвозит меня к прокурорскому крыльцу ежедневно, не обратился только охранник, открывающий здание по утрам и закрывающий его по вечерам. Между строк, между делом, делая вид, что это последнее, что необходимо знать, кто-нибудь тянулся ко мне и задавал вопрос.       — Где познакомились?       — Говорят, он намного старше тебя.       — Говорят, он женатый. Это правда?       — Это с ним ты уезжала отдыхать?       — А тот мальчик в очках где?       Активизировались даже те работники, с кем я никогда не общалась, едва перебрасывалась дежурными фразами. Мне стало понятно одно — ранее информацией о Пьеро делился Удальцов. Он трепался об этом в кабинете второго зама, второй зам трепался с другими сотрудниками, и слухи ползли, лихо закручиваясь и плодясь по этажам здания. Сперва мусолили мое возможное влечение к женщинам — мне не могло даже в голову подобное стукнуть! — затем мимолетный роман с красивым очкариком, а сейчас в центре обсуждений я предстала в образе разлучницы и разбивательницы семьи.       Взрослые женщины обходили меня бочком, здороваясь сквозь зубы, а порой вообще проходя мимо. Молодые парни смотрели сальными глазами, облизывая губы, будто постигли мою сучью сущность, готовую на все. Вежливо и приветливо держались пожилые мужчины, не более. А я умирала от разнообразия мыслей и догадок, почему все вышло именно так? С каких пор я превратилась в «суку без моральных принципов», как однажды меня назвали, стоило скрыться за дверью и краем уха услышать новое «погоняло»?       В смешной и нелепой ситуации меня поражало буквально все. Я прокручивала цепочку с самого начала до сегодняшнего дня, и меня начинало трясти от досады и несправедливости. Когда впервые на должности заместителя появился Удальцов и посмотрел на меня не как на бесплатного помощника, а как на вожделенный объект, чутьем или шестым чувством я это осознала. И может быть, как обыкновенная девушка, ощущая к себе повышенное мужское внимание, благодаря фантазии выдумала романтическую симпатию к нему, которая прошла, не успев вырасти и расцвести. Что было бы, если бы я не одумалась? Если бы продолжила фантазировать об Удальцове и желать его как мужчину, своего мужчину?       Тайные любовники, что скрываются и прячутся под покровом ночи, для многих похожи на воришек. Для меня же тайная безудержная связь подобна двум морским лайнерам, которые несутся друг на друга с бешеной скоростью по узкой речушке. С каждым новым днем, с новой встречей, с новой ночью, проведенной вместе, с новым обещанием, с новой ложью эти лайнеры набирают обороты и их уже не остановить. Однажды они встретятся носами и разорвутся, разлетятся в клочья, вдребезги, чтобы погубить самих себя и всех тех, кто был на борту. Живых не будет.        С Удальцовым все могло произойти так же. Но я даже не поднялась на борт своего лайнера! Осталась на берегу, за бортом, в тени его величества, но при этом безбожно тонула я! Вязла в болоте слухов и неприязненного отношения, а Удальцов дальше несся по волнам, рассекая их непробиваемой кормой. Костя и кольца не носил уже! Откуда взялись глупые слухи, я ума не прикладывала, пока не расспросила Надю.       — Надя, что происходит? Что плохого я кому-то сделала?       — Сумасшедший дом! — воскликнула она. — Твоего Костю, оказывается, некоторые знают. Кто-то страховал машину, кто-то квартиру, кто-то судился с ним. И знают, что он женат. Знают, что он еще тот черт в судебных делах, поэтому понимаешь сама, какое к нему отношение.       «С кем-то спал!» — про себя отметила я.       — Надя, он мой брат!!!       — Для тебя. А для других он, в первую и последнюю очередь, очень красивый мужчина. — Надя слегка покраснела и приложила тыльную сторону ладони к щеке, видимо проверяя, горит она или нет. — Очень! Ты думаешь, у многих такие мужья? Я тебя умоляю! Живут с кем попало, лишь бы мужик был под боком. А ты для них сопля молодая, а уже скачешь с одного красавчика на другого. Ладно, первый молоденький, а Костя взрослый, самодостаточный мужчина, который вполне попадает в их поле зрения.       — Так он мой брат!!! — снова завопила я на всю приемную, но, вспомнив о прокуроре за стенкой, заткнула рот. — Почему они не верят?       — Не знаю, я тоже многим говорила, что это твой брат. Мне сказали не нести чепухи. Костю знают и об его сестре никогда не слышали, он об этом никогда не распространялся. А ты только про Максима трындычишь постоянно, какой он у тебя талантливый и все такое прочее.       — Хорошо, если они знакомы с Костей, но сама посуди, фамилия у меня с ним одна на двоих — Надеждины! Ксения Надеждина, Константин Надеждин!       Едва я произнесла свое умозаключение, как приемная слегка покачнулась. Свет стал тусклее, а Надя расплылась. Обессиленно я упала на небольшой диванчик и закрыла горящее лицо руками. Всем вокруг, включая Удальцова и Михаила, было на меня плевать до той степени, что спроси любого из них, ни один не назовет моей фамилии, чего уж там говорить о родственниках. Единственное, что интересовало в моей персоне, — что же находилось под моей юбкой и к кому меня влечет. Может быть, и Удальцов пытался пощупать меня там из-за любопытства или спортивного интереса?              Вернувшись домой и запнувшись об Костину сумку, я только занесла ногу, чтобы пнуть ее ко всем чертям, однако в дверь следом за мной вошел и сам Костя. Я так была зла на него, что готова была кинуться и колотить его грудь изо всех сил, хлестать по щекам и кричать, как сильно я его ненавижу. Как сильно я ненавижу мужчин, из-за которых у меня одни неприятности! Как ненавижу Костю с рождения за его силу и мужскую энергию, приносящих столько боли любящим его женщинам! Как сильно ненавижу Максима, что он родился не таким. Ненавижу за все его страдания и мучения! Ненавижу его за то, что он прячет ото всех свое сердце и просит прощения за желание, отзывающееся в штанах. Ненавижу Удальцова! Ненавижу Пьеро за любовь к нему, за безотказную и беспрекословную любовь к нему! Ведь я пала перед ним на колени, но ему этого было мало, он хотел больше, еще, еще, еще! Ненавидела отца, перед которым я тоже стояла на коленях с опущенной головой, но теперь в свою сторону меня тащил Пьеро и склонял к себе, еще ниже, дабы распластать перед своим высокомерием и своей мечтой.       Я уже приготовилась наброситься на брата.       — О, а ты чего не позвонила мне? Я бы тебя забрал с прокуратуры. На улице такой дождина поливает, а ты пешком шлепала. Следующий раз обязательно звони мне. -Влажные волосы откинулись назад, а промокшая рубашка очертила контуры торса. — Я тут подумал. Если ты не против, я буду тебя всегда забирать, конечно, ну… чтобы побольше времени проводить вместе. Мне как-то не хочется задерживаться в офисе. Наверное, ты была права — старею.       Он поморщился, стряхнул последние капли, помотав головой, и улыбнулся мне. Я лишь ухватила его за рукав и потянула на себя. Слезы вырвались наружу вместе с обидой и горечью. Как мы сползли на пол, я не заметила. Очнувшись после рыданий и едва уловимых поглаживаний по спине тяжелыми ладонями брата, я оторвалась от него, сидящего посреди коридора на своих мокрых грязных ботинках.        -Ой, твои брюки!       Костя махнул рукой и помог мне подняться. Молча мы пошли дальше. Он в свою комнату, я в свою. Только перед тем, как ему скрыться за дверью, я окликнула его и тихо, не слыша собственного голоса, сказала, как рада, что он разводится и теперь живет с нами.       Он улыбнулся и низко наклонил голову, пряча лицо.       — Чему тут радоваться? Я у вас непутевый. Как говорят, в семье не без урода.       Я отрицательно покачала головой в ответ.       — Нет, это не так.       Не знаю почему, но сейчас я была рада, что он снова с нами. Наш Костя, мой Костя. Мой старший противный брат. Может, он создан не для женщины и не для мужчины, а для нас, только для нас? Костя скрылся в своей комнате, а мне захотелось закрыть его дверь на замок, на ключ, забить ее наглухо и никому не отдать своего брата.