Музыка перемен

      Набережная всегда полна народу, даже в конце буднего дня.       Ира выбрала место встречи на набережной у памятника «Конь в пальто». Со дня моего возвращения я пробовала ей писать и звонить, но она не отвечала. Кроме Кости она больше ни с кем не общалась: ни с родителями, ни с Максом, ни со мной. Просто игнорировала звонки родителей и даже не открыла им входную дверь, когда те проторчали больше полчаса, тарабаня в дверь и названивая в звонок. Ира словно испарилась для нашей семьи. Также молчала и ее мать. Правда, однажды, когда до нее удалось дозвониться моей матери, та взяла трубку и в зверских пожеланиях бичевала Костю, а затем попросила больше никогда не звонить и забыть их с Ирой имена. Мама после самого короткого, но весьма яркого на крепкое словцо телефонного разговора заперлась в ванной и под звук льющейся воды рыдала, а я и отец сидели на кухне и смотрели друг на друга.       — Тебе Ира нравилась больше всех? — укорила я отца.       — Разве я был не прав, что их с Костей ничто не связывает?       — Как вы вообще позволили этой свадьбе случиться?       — Костя взрослый мужик, сам жену выбирал. Никто, ни я, ни мать, Иру под него не подкладывали. А то, что он — бабник, кто виноват? У него же все на лбу написано!       Костя по-честному помогал бывшей супруге собирать вещи из никому не нужной квартиры. Укладывал безделушки в коробки; все кухонные принадлежности — миксеры, комбайны, хлебопечку, мультиварку — тщательно завернул со словами «это же все твои подарки, обязательно забери». Эти подарки Ира делала себе сама на деньги Кости. Просто брату вечно было некогда думать о праздниках, на которые в нормальных семьях муж делает приятные подарки жене. Он ограничивался неограниченной денежной суммой, вручая ее Ире и позволяя ей самой выбрать то, что она хочет. Несколько дней Костя бегал взад-вперед по лестнице, потому как не работал лифт из-за отключенного электричества, с восьмого этажа по первый с коробками и статуэтками полуголых африканок. Ира пожелала забрать и бесчисленное количество сухих веток, которыми была заполнена их квартира. Маме никогда не нравился этот сушняк в вазах. Она считала его дурной приметой, дурным знаком.       — Почему бы не поставить живые цветы? — спрашивала она тогда.       — Ира читает какие-то умные журналы, а там написано, что это модно, — ответил Костя.       — Странная мода. — Удивилась мама и больше не совала нос в дизайнерские заскоки снохи. «Лишь бы дружно жили».       Когда Костя носился с сушняком по лестнице, мама припомнила свое предостережение на этот счет.       — Всегда знала, не к добру, — опять начала она.       — Мам! — осекла ее я. — Не выдумывай!       — Это все из-за сушняка! В доме должно все цвести, наполнять живой энергией, живые цветы! А так все засохло!       — У них засохло все раньше, чем эти сухие ветки в вазах.       Для мамы стало потрясением, что причиной развода явились Костины измены. Точнее, неисчисляемые измены. Ира не обмолвилась ни с кем и словом, потому верить пришлось словам Кости, который набрехал что-то про служебный роман с секретаршей. Про множество женщин брата брякнула я за ужином и тут же поняла, какую глупость сделала.       — Продолжай, — приказала мать.       — Да я так ляпнула, — стала выкручиваться я, поглядывая на Костю, побелевшего от злости.       — Я. Сказала. Продолжай! Костя! Что. Только что. Она. Сказала?       Костя долго ковырялся ложкой в супе, зачерпывал и выливал обратно, после выловил кусочек картофеля, растолок его и снова размешал содержимое. Он пару раз вздохнул, почесав голову и сгребая в кулак волосы.       — У меня был не один роман, — через силу выдавил он.       — Сколько? — строго спросила мама и свела брови, как всегда это делала, когда включала в себе «следователя», ищущего виновного в разбитой тарелке.       — Не знаю. Много. Я не считал.       — Я повторяю свой вопрос. Сколько?       — Что ты к нему пристала? Он их имен не помнит, а ты хочешь, чтобы он количество помнил. Тоже мне открыла Америку, будто не видела, кто под носом растет! — вступился за сына отец. «Какая невиданная штука, — подумала в тот момент я, — мужская солидарность. Если бы Костя разводился из-за Иркиных измен, отец бы так весело не поддакивал!» Через пару секунд в тарелке с супом уже ковырялся отец, понурив голову. Мать смотрела на него, как разъяренный бык на красное полотно.       — У тебя есть дети? — смотря на отца, спросила она у Кости.       — Откуда? Ирка не планировала со мной детей.       — Я не о ней говорю.       — А откуда еще тогда?       — Ты что, идиот? — мать закричала и подскочила со стула, а вместе с ней посуда. — Ты не знаешь, откуда берутся дети? У тебя есть внебрачные дети?       Костя отчаянно замотал головой.       — Если я узнаю, что у тебя уже где-то бегает мой внук или моя внучка, а ты скрыл это, то, клянусь, не посмотрю, что тебе тридцать четыре. Возьму отцовский ремень и выпорю, ты меня понял?       Когда разъяренная мама покинула нас, отец и Костя одновременно ковырялись в тарелках.       — Точно нет? — спросил папа.       Костя, казалось, только в этот миг действительно узнал, что от двадцатиминутной любви могут быть дети. Он тяжело сглотнул и снова помотал головой.       Едва африканки переехали к теще, а Костя дал начало переезду Макса и Артема, то прогремело ужасное событие. Ира вдруг осознала, как погорячилась, оставаясь без законной доли в совместно нажитом имуществе — квартире. Или они делят квадратные метры по-хорошему, или по-плохому в суде! Ира поставила квартирный вопрос ребром.       — Это все ведьма проклятая ее подстрекает ненавидеть меня! — жаловался Костя, под ведьмой подразумевая мать бывшей жены. — Ирка сама не такая, гордячка, но не злюка. Это той все мало! Хочет оттяпать все у меня.       Он несколько дней собачился с бывшей и бывшей тещей. Или доля в квартире, или денежная компенсация за нанесенную обиду! Костя проиграл в схватке с Ириной матерью и отдал квартиру полностью, пообещав приплатить, лишь бы «женщина заткнулась!». После кровавого боя всклокоченный брат прилетел к Максу, где были и я с Пьеро. Мы как раз слушали смешные истории с божественного Олимпа. У Артема сдавали нервы от вернувшейся с отдыха заказчицы. Но к счастью, подруг больше она не приводила.       Костя залетел в тесную комнату и заполонил все свободное пространство своей широкой фигурой. Он был с бутылкой спиртного в руках и намеревался опрокинуть ее в себя прямо сейчас за один приход.        — Меня все предали! — начал Костя. — Все. Абсолютно все! Даже напиться не с кем! Все друзья вдруг оказались непьющими семьянинами, любящими мужьями и заботливыми папочками. Аж блевать тянет!       — Кость, ты за рулем! — попробовал уговорить его Макс.       — Насрать! Нажрусь в хлам и пойду кому-нибудь морду набью!       И принялся пить из горла, сидя на полу, поджав под себя ноги. Когда на дне осталось несколько глотков и наша болтовня не успокоила его, он поболтал бутылкой. Поднялся на ноги и поплелся к коридору, держась руками за стены и косяки, к своей сумке. Из нее он достал еще одну такую же бутылку.       — На сегодня хватит, — мягко произнес Пьеро, беря брата за руку и смотря на него. Костя внимательно изучил Пьеро, однако бутылку не отдал. Вернулся на прежнее место.        — Ненавижу женщин! Как я вас ненавижу, — он сказал это мне. Должно быть, в этот трудный момент я представляла для него все мировое женское сообщество. — Вот ты такая же сучка подрастаешь!       Он допил остаток и взялся за новую бутылку. Запечатанная крышка плохо поддавалась его дрожащим пальцам, и Костя, рассвирепев, ударил ладонью о пол и испугал Лучика, который от внезапного громкого звука вскочил и забился под кровать.       — О Боже, соседка снизу. Костя тише! — забеспокоился Артем и полез под кровать за собакой, упирающейся четырьмя лапами и не желающей смотреть на пьяного гостя.       Пока Костя вскрывал бутылку, его рот не затыкался ни на секунду. Он ругал всех женщин, свою косорукую секретаршу, не умеющую варить кофе и копировать бумаги.       — Я ей тысячу раз объяснял, как работает оргтехника! Неужели трудно запомнить две кнопки на чертовой машине? Она только слюни на меня пускает, а меня от нее воротит!       Потом Костя вспомнил свою учительницу:        -Тоже ненавижу! Постоянно вызывала отца в школу, мол, курил я под лестницей. Не было такого! Не курил я никогда под лестницей!       Про лестницу было правдой. Отец во всем разобрался. Как тогда рассказывала мама, отец явился домой багровый, злой, как черт. Схватил Костю за шиворот и тряс, пока тот не побагровел в тон отцу. Что Костя курил под лестницей, солгала учительница, дабы спасти его, потому что брат курил прямо в классе, уча одноклассников выпускать дым изо рта. Он нагло сидел на парте и взирал свысока на то, как мальчишки бесятся, а девчонки замирают от восторга.       — Помнишь бабку Шурку? — спросил у меня Костя. — Из второго подъезда? Не помнишь, что ли? Все пялилась на наш балкон, как мать белье стирает: чистое или не чистое? Ну?       — Я не помню бабку Шурку, — ответила я, почти умирая от смеха.       — Точно! Она же, наверное, померла до твоего рождения? Надеюсь, жарится где надо! Вечно встанет под балконом и орет: «Твой обормот опять с палкой бегает и лупит по забору!» Как же она меня раздражала! Макс, помнишь, как она трепалась на лавке, что мать наша засранка, не чистое у нее белье? Я ей тогда кухонное окно за это разбил, правда, дурак, мячом футбольным, надо было камнем. Но это спонтанно получилось, во время футбола. Смотрю, в окне опять ее голова появилась, подглядывает за нами, ну я и не удержался. Я ж лучшим игроком был, у меня самый сильный и меткий удар! Я четко прицелился — и прямо в соседнее окошко! Макс, помнишь, как она меня преступником назвала малолетним, поганцем проклятым? Это она меня прокляла на всех баб.       По цепочке перебирая всех женщин со своего жизненного пути, Костя добрался до тещи. И на всю маленькую гостиную объявил, от чего она такая злая. Все дело в отсутствии мужчины в жизни «ведьмы».       — Как я понимаю ее первого мужа! Несчастный мужик на юг страны убежал от нее! Если бы мне такая баба попалась, я бы себе ногу отрезал, клянусь!..       Внезапно Костя стих. Прислонился спиной к кровати, потрепал за ухо трясущегося Лучика, поджал сильные колени к подбородку и замолк. Мы все переглянулись, как будто не к добру. Макс подтолкнул мне недопитую бутылку. Пользуясь состоянием Кости и его рассеянностью, я тихо поднялась вместе с бутылкой и направилась в кухню.       Пока в раковину выливались последние капли, Костя принял тяжелое решение. Очень серьезно заявил, что пришла пора забыть о женщинах и начать новую жизнь. С мужчиной. Как Максим.       — Мужики не ноют, с мужиком можно в футбол погонять, пива попить, девок пообсуждать. У мужиков голова не болит. Как я раньше не додумался, а?       За стенкой послышалась возня, и через секунду за моей спиной возник Костя. Обиженными глазами он взирал, как пустая бутылка отправилась в мусорное ведро.       — Зачем ты это сделала? Кто тебя просил? Что наделала?       И вдруг Костя заплакал. То ли от обиды, то ли его поило было слишком дорогим, чтобы лежать рядом с мусором. С трудом мы затащили его в машину к Пьеро. По дороге брат перестал жалеть вылитую выпивку и чуть поутих.       — Боже мой! — мама застыла в дверях, увидев старшего сына в таком непотребном виде. — Костя? Что же это с тобой?       — Мам, не надо! — умоляюще пропищал брат и, шатаясь во все стороны, заплетаясь в ногах, перепутав комнаты, завалился в мою.       — Надо его раздеть, — собрав все свои силы, заключила мама. — Хорошо, отца нет дома. Скажем, что он просто уснул.       Увидев маму, Костя застеснялся, а скорее, застыдился самого себя, и слезы снова навернулись ему на глаза. Невнятно он попросил мать выйти.       — Я справлюсь, — пообещала я маме. Но на самом деле я первый раз видела Костю в таком развязном состоянии и не представляла, с чего начать. Кое-как справившись с его тяжелым телом, мне удалось избавить его от верхней одежды и уложить в постель.       — Не уходи, ладно? — почему-то попросил он. — Не уйдешь?       — Нет.       Я села рядом с ним и положила ладонь на его лоб. Костя поверх моей положил свою. И лоб, и его ладонь были огненными.       — Не убирай.       — Не уберу.       Отец все же узнал о Косте, так как мне не удалось выйти из комнаты. Брат свернулся калачиком на моей тесной кровати, уложив голову мне на колени и обхватив их руками.              Под памятником «Конь в пальто» я торчала уже добрых сорок минут, только вот Иры все не было. Она сама позвонила и попросила встретиться. Август подходил к концу, и с каждым днем становилось холоднее. Возможно, в середине сентября ляжет первый снег. С небольшой речки тянуло влажной прохладой, и я поежилась. По обочине аллеи стояли уже почти голые деревья, опавшие листья гнили внизу в промокшей траве. На этот раз листья не опали самостоятельно, их сбил дождь, вечно моросящий или льющий. Цвет листвы сероватый, грязный, она слипшимися от слизи пластами лежала повсюду. Железный памятник и тот покрылся зеленой плесенью. А на асфальте застыли озерца воды, которая уже не впитывалась в землю. Сегодня было особенно холодно. Промозгло. Не наступил отопительный сезон, и в зданиях держалась сырость. Весь день я проходила с холодным носом по прокуратуре, а теперь совсем промерзла.       В конце аллеи показался силуэт Иры. Ее от природы кудрявые волосы были накручены еще сильнее, пышными волнами. Как они сохраняли форму в такую сырость, я не представляла. Когда Ира приблизилась, я окончательно удивилась. Глаза ярко накрашены и подведены черной подводкой, как у хищной птицы. Красная помада, румяна. Из всей серой массы Ира была самым ярким пятном, пожалуй, на весь город. Пока мы неспешно прогуливались по набережной, на нее постоянно кто-нибудь оглядывался.       Дойдя до конца аллеи, мы повернули назад. Поскольку инициатором встречи была Ира, я не смела начать истинный разговор. Каждая из нас понимала действительную цель встречи, но пока мы говорили о погоде, жутком холоде в конце августа и предположительном ужасном холоде сентября; в двух фразах обсудили средиземноморский остров:       — Как там?       — Красиво.       — Понятно.       Вспомнили прошлый жаркий август.       — Кажется, еще в сентябре ходили в босоножках, да? — спросила Ира.       — Да, точно.       Поравнявшись с железной фигурой «коня» и понаблюдав масштабы размножения плесени, я шутливо возмутилась неслыханным монументом.       — «Конь в пальто», надо же, кто додумался такое придумать? Вот кто?       — Наверное, конь в пальто.       Все время прогулки Ира не выпускала из рук сигареты. За всю историю нашего с ней знакомства я ни разу не заметила за ней и следов употребления. Это было странно и неуклюже. Худые пальцы сжимали тонкую табачную трубочку, а губы присасывались к ней, как к сладкому леденцу, оставляя на белой кромке ядовито-красные следы помады. Когда она очередной раз затянулась едким дымом, глаза сощурились до узких полосок, будто их изнутри заволакивало дымом. Наконец отреагировав на мое удивление, Ира ухмыльнулась, стряхивая пепел на влажный асфальт под ноги:       — Когда сидишь круглыми сутками в четырех стенах, дурные привычки появляются сами по себе. — И рассмеялась. Как-то неловко и неуместно, покрутила в пальцах сигарету. На заядлую курильщицу она не была похожа, хотя я вообще не представляла, как правильно это делать и как должен выглядеть полноценный курильщик со стажем. Затянувшись, она добавила: — Не все же твоему брату можно?       Я промолчала и посмотрела себе под ноги.       — А знаешь, на самом деле курить я начала из-за него. Вообще-то, табачный запах с детства не переношу, поначалу думала аллергия на него. Стоит почувствовать, как тут же задыхаюсь — в горле ком и не сглотнуть, в носу свербит. А от Кости всегда им пахло. Запах одеколона и табака. Вместо аллергии я стала сходить с ума от него. Наоборот, если не чувствую эту смесь, то словно не живу. Когда Костя перестал бывать дома, мне оставалось лишь разбрызгивать его одеколон по пустым комнатам и пускать дым, лишь бы напоминать себе о муже.       После первого признания некоторое время мы шли молча. Слова постепенно впитывались в мое сознание, а Ира уже готовила очередную дозу. Я боялась услышать что-то плохое о брате, но знала, насколько это неизбежно. Рядом со мной шла разбитая и уничтоженная одиночеством женщина. И в то же время я мысленно подыскивала оправдание для Кости, обвиняя Иру в железном терпении и поощрении его романов, хотя делать этого мне стоило.       — Я бы хотела извиниться, что ушла внезапно, молча, ни с кем не переговорив. Но для меня так лучше. Ваша семья ни в чем не виновата. Я благодарна за все эти годы. — Она снова нервно рассмеялась и прикрыла ладонью лицо. — Господи, какой же дурой я выглядела в ваших глазах! Всегда молчала, покорно улыбалась и слова поперек не сказала. Вы, наверное, думали, что я слепая и ничего не замечаю?       К чему было скрывать? Я кивнула и опять виновато опустила вниз голову. Мы с Максом знали всегда о похождениях брата, были свидетелями одноразовых встреч, но никому и в голову не приходило все выложить перед Ирой. Зачем? Для чего? Прийти к ней и сказать, что Костя только что с незнакомой девушкой целовался у подъезда, чтобы в ответ услышать пожелание катиться со своей незаменимой помощью ко всем чертям? Ведь Костя всегда таскался, с Ирой или без нее.       — Сегодня я последний раз вижусь с тобой. Не пиши и не звони. И поговори с родителями. Передай им мои извинения, но я больше не намерена вас видеть. Без обид только, ладно? Мне сейчас необходимо начать жить заново, без вас, без … Кости. Я хочу выбросить все эти годы из головы, все воспоминания, сделать вид, что ничего со мной не происходило.       — Скажи честно, ты же знала, какой он?       — Конечно.       — Тогда зачем? Зачем собственноручно связалась с ним?       Ее ответ меня поразил. «Никто и никогда ее не любил так, как любил Костя».       Судя по ее словам, в те студенческие годы между ней и братом завязался настоящий страстный роман. И она чувствовала мужскую влюбленность.       — Костя совсем другой, когда любит всем сердцем, по правде говоря, недолго, но этих мгновений хватило, чтобы вывернуть мне душу. Ты ведь сестра и не знаешь, какой он как мужчина, на что готов, на что способен. Тогда я не сомневалась, что он жизнь за меня отдаст, и отдал бы.       Ира полюбила само существование брата, просто за то, что он живет, дышит с ней одним воздухом, передвигается и моргает глазами. Он стал смыслом ее существования. Костя признался, что она первая девушка, которой он предложил пожениться.       — Меня будто отравили, влили в кровь яд. Если его не будет рядом — все кончено. И нужен он мне любой.       Дальнейшее откровение Иры повергло меня в ужас, и я пожалела, что именно мне она изливает истерзанную душу. Мне виделось лучшим вариантом посвятить в свои страдания бывшего мужа, чтобы ввергнуть его в пучину боли, мучений, на которые он обрек жену. А я лишь могла идти в стороне и задыхаться от негодования и непонимания.       Пока они встречались, были дни, когда Ира четко могла сказать, что у брата никого не было помимо нее. Едва прозвенели первые звонки и появились следы измен, вместо того, чтобы послать на все четыре стороны любвеобильного ухажера, Ира осознала за собой странное чувство. «Некое чувство контроля над человеком».       — Я знала многих его женщин, большую часть. Я их выслеживала, следила, знала на какой стадии их отношения. Если просто секс, то это ни о чем не говорило. Влюбленность — и с ней можно было справиться. Главное, чтобы он не полюбил по-настоящему, как когда-то меня.       Было пару раз, что состояние Кости приближалось к пугающему состоянию. По словам Иры, брат впадал в горячку, хватался сразу за несколько дел одновременно, был чересчур щедрым, добрым и заботливым. И она чувствовала, что это не из-за страха перед женой, а из-за надвигающейся любви. Костя не мог контролировать нахлынувшие на него чувства, прямо как свой пьяный базар. Его распирало, потряхивало и смотрел он на жену пустыми заволоченными глазами.       — Если бы он пришел и сказал, что хочет переспать с той или вон с той, или со всеми сразу, но с моего разрешения, я бы позволила. Больше скажу, я бы могла это проконтролировать, только с одним условием — он непременно должен вернуться ко мне.       Иногда Ира прямо спрашивала у мужа о любовницах. Кто? Сколько? Где? Как? Когда? Костя отнекивался и замолкал. Утрами, днями и вечерами она только и думала, где и с кем муж. Что шепчет сопернице на ухо, как ее ласкает, хорошо ли ему с ней либо же он близок к чувству? Ночами она пристально вглядывалась в его лицо. Однажды она попросила его описать ту женщину, ради которой он ее бросит.       — Нет такой, — заверил он.       — Из всего числа твоих потаскушек нет ни единой?       — Что ты несешь?       — Расскажи мне все, я хочу знать все подробности. Все, что ты делаешь с каждой бабой!       — Ты чокнутая!       С каждым днем безумное желание обладать телом мужа и его разумом становилось сильнее. И в какой-то момент она словила себя на мысли, если бы Костя трахал незнакомку прямо в их супружеской постели, но под ее надзором и с ее дозволения, это бы даже не посчиталось изменой. Лишь бы он не лгал и не таскался тайно! Во время их супружеской близости она постоянно задавала ему вопрос: с кем он мысленно в сию минуту. Безумие носилось по их квартире, сжимало Иру в тисках и заставляло ее молиться. Но молилась она уже не Богу, а кому-то иному. Она шептала молитвенные слова неведомому ей существу, которое с течением времени приобретало черты Костиного лица, его мощной фигуры, его низкого с нотками бархата голоса.       — Я ведь, как оказалось, не могу иметь детей. На грани того сумасшествия я вбила себе в голову, что если бы родила ребенка, то мне пришлось бы делить Костю и с ним. И я уже ненавидела того возможного, еще из туманного будущего ребенка, даже зародыша, сгусток нервных окончаний, которого Костя сможет любить больше, чем меня.       Она горько вздохнула и снова закурила.       — То, что, я не могу иметь детей, это кара. Божья кара. За те мои старые мысли, за то безумие, которое творилось в голове и душе. Бог меня наказал, что не ему молилась, а на обыкновенного кобеля, скачущего из койки в койку.       — Боже, Ира, это не так! Ты ни в чем не виновата! — яростно зашептала я. — Тебя не за что наказывать!       Когда выдуманный Ирой бог предал ее, так и не услышав ни единой молитвы, не приняв ни единой жертвы, вся богадельня в одночасье рухнула. Остались боль и разочарование, вместе с ними пришло просветление рассудка. Ира открыла глаза и огляделась по сторонам страшного мира, в который сама себя загнала. Не Костя. Она сама.       — Я рада, что кошмар закончился. То, через что я прошла, этот ад и врагу не пожелаю. Но теперь я хочу, чтобы Косте было больно.       — За что ты ему мстишь? — спросила я.       — Что больше не любил, что жил и не разводился, что лгал мне. Это обыкновенная месть обиженной женщины. Хочу сделать ему больно.       — Но ему уже больно.       Ира поглядела на меня так, словно за всю беседу именно я несу бред, а не она. Слова о том, что и Косте бывает больно, приравнивались для нее крамоле.       — Разменять квартиру или трясти денежную компенсацию — это, по-твоему, причинить боль? Или назвать чудовищем, от которого не хочешь иметь детей, зная, что сама не можешь, это, по-твоему, больно? — раздосадовалась я.       — Что ты вообще знаешь о боли? — раскричалась она. — У тебя за всю жизнь один-единственный мужик и два брата мудака! Один кобель, второй педик. Что ты вообще знаешь?       От ее крика в ушах зашумело, а слова ударили по сердцу, хлестко и метко, попадая в цель. Я развернулась и пошла прочь. Она права, что я вообще пониманию в этом? Подкладывать мужа под любовниц для его разрядки и называть это любовью? Какие, черт побери, высокие отношения!       Сзади слышались ее шаги, она торопилась, дабы нагнать меня. Вслух не звала, но тащилась позади.       — Извини, пожалуйста! — наконец я услышала за спиной. — Ксюш! Я не хотела, правда. Ты ведь ничего не знаешь!       Я резко обернулась, и мы чуть не столкнулись лбами.       — Тогда зачем ты мне это рассказываешь? Меня не интересуют личные подробности вашей жизни!       — Я не знаю. Хотела оправдаться за свой уход, за многолетнее молчание. Мне нужно было высказаться, выплеснуть это дерьмо. Ты не представляешь, каково это жить рядом с его дешевками, страшными пустоголовыми дурами! А еще хуже, когда эти дуры твои подруги! Две из которых, после того как путались с Костей, ходили с пузом! Ты представляешь, каково жить девять месяцев и ждать рождения этих уродцев, а затем вглядываться в черты их сморщенных личиков!       Ира вдруг разрыдалась, горько и с тяжелыми грудными всхлипами. Руками она то хваталась за волосы, то за грудь, растирала ладонями макияж.       — Будь у него дети на стороне, он бы ушел, ушел, ушел! К этим потаскухам!       — Это были его дети? — с каким-то обволакивающим все тело ужасом спросила я.       — Нет. У одной мальчик родился, толстозадый и блондин. А у второй девочка, но совсем не похожа. От других мужиков нагуляли. Но этих девиц я лично видела своими глазами, а скольких не видела? Понимаешь, дело не только в Косте. Мой отец такой же, бросил мать ради какой-то девчонки. Я росла и мечтала поглядеть на нее, на ту, из-за которой он оставил меня и мать. Чем она лучше? Да ничем. Обыкновенная. Только с ней отец до сих пор живет, но где доказательства, что хранил верность ей или не поменяет на новую, помоложе, уже не с дряблой задницей и не с обвисшей грудью. Что Костя, что Вася, что Петя, или Пьеро. Они все гуляют.       — Прекрати, — умоляюще попросила я.       — Ты думаешь, твой Пьеро будет всегда любить тебя? Как бы не так! Может, сейчас он и в восторге от твоих волос, глаз, губ. Ему нравится трогать твое тело, иметь его так, как до него не имел тебя никто. В наш первый раз Костя из кожи вон лез. Я думала, что только со мной ему хорошо, вот так, сейчас, в эту минуту! А потом он даже не притрагивался ко мне. Поцелуй утром перед уходом и поцелуй на ночь, как данность, как обязанность, как обещал! Пусть он провалится к черту со своим обещанием!       — Я не оправдываю Костю. Но зачем ты так, всех под одну гребенку?              У входа в театр я немного потопталась на месте. Я пришла в театр, чтобы что?       Когда Ира, сидя на мокрой и грязной лавке, с кривой ухмылкой, пересекающей ее накрашенный рот, спросила, знаю ли я, где сейчас находится Пьеро, я с твердой уверенностью ответила — да, он в театре на репетиции.       Она разразилась смехом и откинулась на спинку лавки, закрывая рот ладонью.       — Ты уверена в этом?       — Конечно. Я ему доверяю.       Я ему доверяла ровно до тех пор, пока втюхивала эти слова Ире. Внутри что-то зашевелилось. Что-то мерзкое и ужасно отвратительное, как клубок земляных красно-склизких червей, копошащихся во внутренних органах и глодавших беззубыми ртами плоть. Резко стало холодно, что я не могла унять дрожь и постукивание зубов. Я поглядела на часы, затем на экран телефона. Пьеро не писал и не звонил. Где ему быть? Он на репетиции, у него главная роль в основном составе оперетты «Муж за дверью», которую раньше играл Макс.       Я протянула руку к двери и застыла как каменная. Всю дорогу от набережной до театра я шла, оглядываясь по сторонам и глазея на прохожих. Даже громкое звучание музыки, пробивающееся из наушников и пугающее прохожих громкостью, не смогло остановить поток мыслей, переполнивших мою голову. Навстречу бежали мужчины и женщины, дети и подростки. До встречи с Ирой так бы все и осталось для меня — мужчины, женщины, дети и подростки. Но, продираясь сквозь многоликую и немую толпу вместе с клубком червей, видимо добравшихся до сознания и съевших приличную часть мозгов, я принялась рисовать чудовищные картины. Вот мужчины, будто спешившие домой, на самом деле бегут к любовницам. Или женщины, наоборот, торопящиеся домой к мужьям от любовников. А дети? Чьи это дети, шныряющие по тротуарам и перебегающие дорогу в неположенном месте? Может, один из этих мальчиков или одна из девочек — сын или дочка моего брата? Моего Кости? Самый жуткий всплеск эмоций у меня вызвали беременные женщины…       В детстве я увидела в одном дурацком фильме, как главная героиня поглаживает свой большой живот, разговаривает с ним, словно с живым существом и предлагает потрогать его какому-то мужчине с огромными ручищами. Они оба говорили с животом и очень долго смеялись. Я не смеялась, потому как мне было не смешно, но тем же вечером я играла с куклой. В прорезанный рот из маленькой ложечки вливала вымышленную кашу и тут же поняла, что мой живот должен быть таким же большим, как и у той тетки из черно-белого ящика. Впихнув под платье мамину кофту, я с важным видом продолжила кормежку. Когда кукла наелась и захотела спать, я понесла ее в кроватку. Забитая чуть ли не под грудь кофта вывалилась под ноги.       — Это что такое? — спросил Костя, сидящий за своим столом и делающий домашние уроки. Он скосил глаза на кофту. Я не ответила, но молча засунула ее обратно под платье, перед этим тщательно собрав из нее неряшливый комок. — Ты что там прячешь?       — Ничего, — я уложила в кроватку куклу и отвернулась, чтобы Костя не видел моего живота и не смеялся над ним. Но в то же время я была необычайно горда за торчащий живот.       — А ну-ка, иди сюда! — Костя повысил голос и позвал к себе. — Ксюша!       Я повернулась и выставила напоказ свою гордость. Костя охнул и присел на корточки рядом со мной. Провел руками по платью и подцепил высовывающийся клочок кофты.       — Ты понимаешь, что это такое?       — Живот.       — От чего он вырастает, понимаешь?       — Я видела в фильме.       Наверное, Костя рассказал маме о моей игре, поскольку она усадила меня перед собой и рассказала еще более запутанную историю. «Когда парень и девушка любят друг друга, то любовь в сердце парня превращается в маленького, совсем крошечного и юного ангела. Он покидает сердце юноши и перелетает в сердце девушки, чтобы, питаясь ее любовью, вырасти в ребенка, который будет некоторое время спать в животе девушки».       — Значит, я бывший ангел? — спросила я.       — Конечно!       — И Максим?       — И Максим тоже.       — И Костя???       — И Костя.       Эта история сразу же мне показалась обманом. Не мог быть ангелом мой старший брат! Несколько дней я снова ходила с животом, чем только раздражала брата. Он рявкал на меня и вытаскивал вещи из-под подола.       — Не делай так! Ты совсем маленькая еще!       Как-то после очередной нашей ссоры Костя долго разговаривал на кухне с отцом. Папа говорил тихо, и было не слышно, о чем они говорят, но Костя порой вспыхивал и кричал, тут же успокаиваясь под тяжелым отцовским взглядом.        Меня и Максима мама закрыла в комнате. Мы сидели в темноте, разглядывая золотые тени на потолке и на стенах комнаты. Золотыми они были от волшебного ночника с прорезями в виде фигурок звезд. Максим лежал в своей кровати, а я в кровати Кости.       — Тебе тоже не нравится мой живот? — спросила я у брата.       — Не знаю, — Макс пожал плечами. — Я часто в городе вижу таких женщин. Мама мне рассказывала еще раньше историю про ангела из груди, и я думал, что все тети с большими животами носят в себе ангела. Оказалось, что некоторые из них просто толстые.       — И Костя знает про ангела?       — Костя многое знает. Он уже целовался.       — Целовался??? А с кем?       — Не знаю.       — А если целоваться — появится ангел?       — Костя сказал, что нет. А папа сказал, что ноги вырвет, если буду много целоваться и повторять за братом.       В этот миг я поняла. Разговор между папой и всезнающим братом не простой — он необыкновенный. Они говорят о чем-то тайном и сокровенном, о том, что мне нельзя знать. Костя какой-то особенный среди нас! Его не выгоняли из комнаты, когда смотрели фильм, и не заставляли закрывать глаза, когда на экране мужчина и женщина приближались друг к другу. Это было неспроста! И я должна была узнать.       Выбравшись из комнаты, я пошла в гостиную, где до этого играла с куклами. Взяла одну и уложила ее в коляску.       — Ты куда? — поинтересовалась мать.       — Гулять.       — Гулять? На ночь глядя? А спать твоя кукла не хочет?       — Нет.       С коляской я потащилась по квартире. Пройдя взад-вперед по коридору мимо кухни и делая вид, будто выгуливаю перед сном куклу, я прислушивалась. Многих слов было не понять. И это еще раз доказало мне особенность Кости. Он знал больше, чем я, больше, чем Максим! Ему доверяли секретные разговоры, отчего он стал еще противнее, чем был. Потряхивая коляску, я почти вплотную подошла к сидящему спиной отцу. Внезапно высунулся брат и заорал, чтобы я проваливала прочь вместе с коляской. Я тут же разрыдалась, однако за меня никто не заступился, наоборот, отругали за подслушивание. Ночью я лежала в обнимку с куклой и думала о тех странных словах, которые удалось услышать. Как папа просил брата не обращать внимания на мои игры, а Косте не хотелось представлять, как какой-нибудь урод дотронется до меня и я буду ходить с пузом.       — Костя, это неизбежно! — говорил отец.       — Их так много кругом. Даже мои друзья, считающие года, когда она подрастет.       Сейчас, пока я добиралась до театра, тоже попадались беременные женщины. Это неизбежно! Неизбежно, как говорил отец. Но Ирины слова встали костью поперек здравого смысла, и вместо счастливых будущих мамочек я видела жадных и похотливых девиц. Сцены зачатия детей представлялись мне до омерзения извращенческими. Как этих женщин имеют неизвестные мужчины сверху, снизу, вдоль и поперек! Худосочные мужья сношают толстых жен либо толстые мужья сношают тощих жен! Разницы никакой. Разница лишь в том, что, по словам мамы, в груди одного зарождался ангел, чтобы переместиться в грудь к другому и подарить миру ребенка, будущего человека. Чьих детей носили эти женщины? Детей мужа, любовника или любого другого мужика, подловившего ее за углом и запустившего желанную руку под юбку, о которой она давно мечтала? Желанный ли это ребенок или повод для заключения брака? Желанный или вторгшееся мужское семя в женское чрево из-за оплошности или невнимательности, или из-за глупо данного обещания остановиться вовремя? Или повод выудить побольше денег из мужа-дурака? Или? Или? Или?       Мысленно я умоляла себя отпустить дверную ручку и повернуть назад домой. Но руки уже не слушали меня, а ноги бессовестно переступили порог. По холлу театра я двигалась бесшумно, по крайней мере, так мне казалось из-за громко играющей музыки в наушниках. Мимо проплывали артисты, костюмеры и еще кто-то. Сейчас это не имело значения. Я двигалась к цели и ненавидела себя за это. Ненавидела Иру, за посеянное зерно недоверия и сомнений. Мало ли что наплела эта сумасшедшая брошенка? Но я двигалась как в тумане и знала, что она, сумасшедшая брошенка, права как никогда. Разве я не замечала этого раньше, с момента знакомства с Пьеро? Как он хохотал в узких театральных коридорчиках с молоденькими помощницами костюмерши, как девицы таяли от его улыбки и размокали, вглядываясь в бездонные шоколадные глаза. Или как меня игнорировали официантки рядом с ним? Когда мы гуляли, то взрослые женщины и молоденькие девчонки не спускали с него глаз и наверняка думали, что за страшилище идет под ручку с таким сокровищем! Я больше не ощущала себя собой, меня будто заразили болезнью, от которой началась колотящая лихорадка.       Внутри театр был похож на муравейник, и среди всего прочего я отчетливо зацепила взглядом до боли знакомую мужскую фигуру. Без оправы. Конечно, чтобы не мешала в ответственный момент. Пьеро, прильнув к девушке, целовал ее.       — Зачем ты всех под одну гребенку? — ранее спросила я у Иры.       И она рассмеялась. Ее смех снова вызвал во мне волну недовольства, казалось, что бы я ни сказала, что бы ни спросила — это звучало, как смешной анекдот.       — Я вот действительно не пойму, ты от рождения такая глупая или вообще в зеркало не смотришься? — сквозь смех начала она. — Мы на набережной торчим уже целый вечер. И за весь вечер ни один мужик не постеснялся попялиться на нас. Молодой или старый, неважно. Некоторые крутились рядышком, выглядывали из-за полуголых деревьев, одарим их своим вниманием или нет. К некоторым ты стояла спиной, а у них уже ширинка топорщилась. Им срать на лицо и душу, можно и сзади отыметь! Сунул, вынул и дальше пошел. Женатый, разведенный, профессор или начальник юридического отдела в страховой, понимаешь? Им нет разницы. Я душу ради него вынула, готова была баб подложить под него, лишь бы моим был! Где такую еще жену сыщешь? А Косте и этого было мало.       Ира встала с лавки, и на светло-голубых джинсах остался грязный след от лавки.       — Ир, твои джинсы — они испачканы, — окликнула ее я.       — На заднице? — с иронией переспросила она.       Я кивнула.       — Да похрен. Все равно на нее одни кобели смотрят. Пусть на любимую грязь и любуются.       Я знала Иру давно, она приходила к нам домой, с ней я ездила впервые на море. И ничего не знала, что творилось за дверью их с Костей квартиры. Сошла с ума она во время замужества или была чокнутой заранее? Или тронулась умом, когда полюбила Костю? Ее откровение о ненависти к собственным детям показалось мне нелепым и ненастоящим. Может, ее ненависть к детям развилась в сознании после новости о бесплодии? Костя мог иметь детей и, к сожалению, на стороне тоже, от чужих женщин, с которыми едва был знаком или любил. Не свело ли это ее с ума? Я не знала и не могла дать ответа за них обоих. Испачканные джинсы стояли у меня перед глазами долгое время, пока я следила за удаляющейся по темной аллее Ирой. Она развернулась и напоследок помахала мне рукой, чуть улыбнувшись.       — Не звони и не пиши, — напомнила она. — И извинись перед родителями. Они ни в чем не виноваты. Виновата я.       В толпе встречающихся лиц я вдруг увидела ухмылочки и улыбочки. Неизвестные мужчины поглядывали на меня, стоя на остановках, они улыбались мне, смотря в стекло автобуса, вертели головой, сидя в дорогих автомобилях и не очень. На светофоре на противоположной стороне пешеходного перехода на меня в упор очень долго глядел молодой человек, на руке у которого болталась возлюбленная. Девушка без умолку о чем-то стрекотала немыми губами и размахивала свободной рукой. Парень не слушал ее и улыбался мне, сначала одними глазами, а затем губами. Так продолжилось до тех пор, пока мы не прошли мимо друг друга. Чтобы проверить свою догадку, я обернулась — он тоже. «Успокойся, может, волосы растрепало или еще что-нибудь!» — попробовала успокоиться я и подошла к стеклянной витрине. Вглядываясь в размытое отражение, я обнаружила себя точно такой же, какой вышла из прокуратуры, но внезапно меня испугал стук по стеклу. Я пошатнулась и отступила назад. Из витрины смотрел молодой человек, подмигнувший и пославший воздушный поцелуй. Меня чуть не вырвало прямо посреди улицы.       О девушке, которую целовал Пьеро, я могла судить по спине. Блондинка, с длиной волос ниже плеч. Маленького роста с широкими плечами и маленькой задницей. Я захотела сглотнуть, но, пошарив языком по полости рта, не нашла слюны. Все разом пересохло. Ни сглотнуть, ни вздохнуть, ни пошевелить рукой и ногой. Тело окаменело, а ноги вросли в пол.       — Костюмерши, гримерши, артистки, поломойки, поклонницы, бабки с цветами, — Ира загибала пальцы, перечисляя предположительных будущих любовниц Пьеро. — Всякие сестры, жены и девушки коллег тоже сюда относятся. После каждой премьеры посиделка с бутылочкой шампанского. Сначала они сидят на одном диванчике, а после нескольких бутылочек она уже сидит у него на коленях. Может быть, ты и доверяешь ему, а он тебе, но только не в этот момент. О тебе он не будет думать, когда на коленях ерзает разгоряченная девица.       Я отказывалась верить сумасшествию, исходящему от Иры. Отказывалась верить, что костюмерши, следящие за сохранностью костюмов и разносящие их в гримерки каждого артиста, помогают надеть их мужчинам-артистам, особенно таким как Пьеро. Притронуться с нежностью до шеи, чтобы поправить воротничок, или с трепетом до брюк, в которые вшили затейливые застежки.       — Сперва она штаны помогает застегивать, а потом, глядишь, уже зубами стягивает их, — Ира опять рассмеялась и затянулась, что закашлялась. — Стресс, так сказать, после спектакля помогает снять.       С артистками все было понятно, без влюбленности не сыграешь роли, если только твоя роль не слуги или дворецкого, или еще кого-нибудь, кто появляется в начале и конце.       Всевозможные сюжеты с участием Пьеро текли изо рта Иры лихой рекой без поворотов и изгибов. Я краснела, покрывалась гусиной кожей и силилась не закрыть уши руками либо влепить пощечину Ире, чтобы она слетела с лавки.       — У меня с Костей секса давно не было. Зря привела Пьеро тогда к нам, я могла бы воспользоваться им. На это ума много не надо.       — Замолчи! — наконец гаркнула я, и меня затрясло. — Ты всем зла желаешь!       Ира встала с лавки и приобняла меня, на мгновенье став той Ирой, которую я знала.       — Тебе я зла желаю меньше всего.       Тогда я призадумалась о ее словах. Почему раньше не ревновала Пьеро ко всем театральным работникам? Потому что там был Макс. Он работал в театре давно, и с ним ничего подобного не приключилось. Я успокоилась и посчитала за бред истории про гримерш и костюмерш. С Максимом же никто не заигрывал и не флиртовал! Не успев сделать и пары шагов, я вспомнила, кто мой брат. Любое прикосновение, зубами или губами, но женщины, не пробудит в нем и искорки любопытства. Он попросту не заметит флирта и женской игры соблазнения. Вот если бы это делал мужчина! Я пошатнулась и чуть сама не села на грязную лавку, где прежде сидела Ира. Вспомнила номер телефона некой Марины из цветочного букета. Сколько номеров я не видела?       Разглядывая целующихся, я позабыла, что до сих пор стояла в наушниках. Рывком я сорвала их, и провод повис на руке.       — Пьеро, ты что, не умеешь целоваться? — со стороны послышался мужской голос. — Мне и этому нужно тебя учить?       Пьеро нацепил очки и с недовольством фыркнул. В блондинке я узнала Алену, артистку.       — Мы играем оперетту или мелодраму снимаем? — оскалился он. — Может, нам еще раздеться?       — Пока режиссер здесь я, вы будете делать то, что я вам говорю! — из темноты снова зазвенел голос. Приглядевшись, я увидела мужчину с полулысой головой. «Чтоб ты до конца облысел, козел старый!» — со злостью подумала я. — Зритель должен поверить!       — Я целую ее в губы! Довольно-таки страстно, разве этого не достаточно?       На чем они договорились, я не узнала. Мне нужно было передохнуть, выпустить пар, и я вышла на улицу. Вдыхая холод и сырость, я ежилась и ненавидела все происходящее вокруг. Успокоиться не удалось.       — Как тебе репетиция? — спросил Пьеро, посверкивая глазами.       — Отвратительная.       — И почему же?       — Вы играли отвратительно. Особенно ты! — ощетинилась я.       Он осторожно взял меня за запястье, и в глазах блеснуло недоброе. Вопрос? Злость? Гнев? Может, недоумение?       Кто-то позвал Пьеро, и он шагнул назад, сверля меня взглядом.       — Давай, беги! Там же интереснее, целоваться научили, вдруг полежать рядом с кем-нибудь научат! Твоим фанаткам очень понравится! — прошипела я. И добавила еще кучу разных гадостей и мерзостей, шевеля не своими языком и губами, а Ириными. Ее сущность так и грозилась выпрыгнуть наружу и задать парню трепку.       Когда Пьеро ушел, я вовсе потеряла равновесие и прижалась спиной к стене. Лоб горел, а ладони ледяные. Меня потряхивало, в то время как сердце колотилось где-то в пересохшем горле. Только сейчас я поняла, что натворила.              После окончания репетиции Пьеро прошел в гримерку, я увязалась за ним. Пока он приводил себя в порядок, то не произнес и слова. Я же заискивала перед ним и вела себя, как нашкодившая идиотка, просила прощения и не могла объяснить за что. Несла околесицу, сбиваясь в словах и путаясь. Один раз Пьеро все-таки посмотрел на меня, когда я заикнулась о Марине.       — Какая Марина? — недовольно проворчал он.       — Я не знаю, — выдавила из себя я. — Из букета.       Пьеро подошел ко мне и положил ладонь на лоб.       — У тебя жар. — Пояснил он. — Заметно.       Меня и вправду трясло, и кидало из жара в холод, и обратно. Но от другого. Собравшись, Пьеро прошел мимо меня, чуть задев плечом и рукой.       — Ты куда? — спросила я и побежала за ним.       — К Марине.       Я почувствовала себя хуже некуда. Остановилась на крыльце и не смела идти за ним. Что же это со мной произошло сегодня? Как Ире удалось открыть во мне то, что я скрывала и опасалась явить миру? Я точно такая же ревнивая чокнутая, как и она. Но делиться Пьеро с кем-то превыше меня, превыше моей жизни.       — Мне тебя на руках тащить? — его голос вывел меня из сна. Я кивнула.       Ночью я долго не могла уснуть и теснее прижималась к теплой груди Пьеро. Я снова подумала об острове и той ночи на одиноком пляже. Меня захлестнула острая волна желания увезти спящего Пьеро на безлюдный остров, которого даже нет на карте, где нас никто не сможет найти. По окну хлестали ветер и дождь, наверняка температура опустилась еще ниже. Скоро, скоро все замерзнет, покроется тонкой коркой льда, и ляжет вечный снег.       Я натянула на нас двоих одеяло до самой макушки и оплела мужское тело руками и ногами, чтобы ему стало теплее. Пьеро зашевелился и приподнялся.       — Что такое? Что стучит? — он потянулся к ночнику.       — Ветер.       — А, понятно. — И откинулся на подушку, опутывая руками меня и целуя куда пришлось. — То за окном, главное, что здесь хорошо. С тобой.