Музыка перемен

      Тонкая джинсовая ткань не поддавалась, она скользила по влажной коже, потому я с трудом натянул джинсы. Поискал взглядом футболку и не нашел. Куда ее закинул Влад?       Если бы не нормы приличия, я бы смылся отсюда прямо голышом. Эти утренние визиты к нему я терпеть не мог. Но все лучше приехать утром, чем торчать до ночи, тем самым вызывая подозрения у Артема.       Я приподнялся с постели и принялся искать свои вещи под пристальным золотисто-оливковым взглядом.       — Тебе всегда не терпится сбежать от меня, — игриво произнес Влад, цепляя пальцами ремень моих расстегнутых джинсов, когда я склонился над кроватью, перебирая брошенную на пол одежду.       — У меня репетиция, ты же знаешь. Премьера на носу, открытие театрального сезона.       Влад спустил ноги на пол и притянул меня к себе.       — Твои репетиции каждый день, сезон открывается ежегодно, а мы с тобой крадем редкие минуты, чтобы побыть вместе.       Его пальцы крепко стиснули мои ягодицы, пока сам он целовал мне живот, пупок, опускаясь ниже, но не переходя границу.       — У меня командные сборы скоро. Придется уехать на время, чуть больше двух недель. Поехали со мной?       — Кем? Запасным игроком? — усмехнулся я. — И жить мы будем в одном гостиничном номере?       — Да. — Абсолютно спокойно произнес Влад, продолжая целовать меня, приспустив джинсы и оголив бедра, провел языком по выпирающей косточке. — Мне плевать, кто и что скажет.       Его губы тронули внутреннюю часть моего бедра. По идее я должен был как-то ответить на ласку, судорожно вздохнуть или выпустить сдавленный стон, но в мыслях я уже был поглощен предстоящей разлукой. Две недели? Даже чуть больше, сказал он. Это была просто отличная новость! Влад уже что-то вытворял со мной и между делом занятым ртом бормотал, как ему все безразлично. Я же эгоистично строил планы на будущее: конечно, он будет звонить и закидывать сообщениями, но нам не придется встречаться.       За наше время мне не удалось вывести нас хоть на одну ссору, пусть и пустяковую. Порой я вел себя чересчур развязно, грубо и непристойно. Показывал свою отрешенность и безразличие к его работе, намеренно путал футбольные правила и забывал игроков, один раз специально перепутал его прошлую позицию «полузащитника» с «защитником».       — Ничего страшного, — угрюмо ответил Влад. — Ты всегда рассеян и почти не слушаешь, что я говорю о футболе.       Когда он рассказывал о матчах, даже о тех, которые смотрел по телевизору, я ковырялся в телефоне или изучал потолок его ненавистной квартиры, если дело происходило в постели.       — Ты меня слушаешь? — спрашивал он тогда.       — А? Ты что-то говорил, да? Извини, я призадумался.       Но мое невнимание быстро списывалось со счетов, гнев моментально улетучивался, и Влад мог продолжить меня любить. В постели я занял пассивную роль. Также и в том плане, что бразды правления отдал ему. Что скажет, то и делал. Стоять — стою, сидеть — сижу, лежать — лежу. Примитивнее примитива. Я пытался Владу наскучить, стать обузой, казаться неинтересным и однобоким музыкантом, говорящем ограниченно на языке музыки и только о музыке. Между нами зияла огромная пропасть непонимания. Если небо и земля могли соприкоснуться где-нибудь на тонкой полоске горизонта, то мы соприкасались только членами, и то в этот момент один из нас был далеко за горизонтом. Я воспевал классику, он равнодушно относился к музыке в целом. Я любил читать, он последний раз по-настоящему читал еще в школе. Я обожал разглядывать картинки произведений искусств — как правило, делал это я через плечо Артема, целуя его шею, — Влад тоже любил разглядывать картинки в тех книгах, которые не дочитал в школе. Он был человеком спорта до мозга костей. Я ненавидел быть снизу, особенно стоя на коленях, Владу же не нравилось быть снизу, а о том, чтобы стоять на коленях, он и мыслить не мог, ему нравился зрительный контакт. А этого уже терпеть не мог я. Мое тело предназначалось для другого мужчины, который мог делать со мной все, что хотел, но не позволял себе и минуты раскованности.       — Максим? — Влад вырвал меня из мыслей и заставил посмотреть на него. — Где ты сейчас? Ты слушаешь меня?        — Прости, я снова о своем.       — Я только что сказал, что хочу, чтобы ты поехал со мной.       Я тряхнул головой. Совсем отросшие влажные волосы налипли на лоб, и я несколько раз мотнул головой, сбивая их в сторону.       — Когда ты их уберешь? Уже в глаза лезут. Меня злит, как ты трясешь головой.       Про себя я ухмыльнулся. Безусловно, к премьере я состригу волосы. Но они так нравились Артему. Он говорил, что испытывает какое-то неземное наслаждение, путаясь в лабиринтах моей загадочной и лживой души и в темной копне на голове. Ему было жаль каждый волосок, падающий с моей головы. А я испытывал точно такое же неземное наслаждение, когда его тонкие пальцы играли прядями, когда он легонько тянул их наверх, чтобы поцеловать меня, или оттягивал за них голову назад, открывая для себя мою шею.       — Ты в своем уме, куда я поеду?       Влад продолжал обнимать меня за талию и уткнулся носом в живот.       — Не представляю, как буду без тебя это время. Наверное, изведусь от волнения и мыслей, что ты с Артемом. Ты ведь так и не сказал ему, верно?       — Не сказал, после премьеры скажу, — снова оттянул время я.       — Когда премьера?       — В конце сентября.       — Просто замечательно. Потом мы будем ждать октябрь, потому что там день учителя, в ноябре день народного единства, в декабре день конституции. Макс, ты издеваешься?       И тут я опять затянул свою унылую песню про репетиции, важность премьеры, важность моей главной роли, важность театра в моей жизни. Обрушился с упреками, что Влада абсолютно не интересует моя творческая жизнь, что он пытается заставить меня плясать под его дудку.       — Даже с волосами! Ты хочешь, чтобы я был таким, каким видишь меня сам. Ты давно превратился в тренера-засранца, который только и умеет, что всех учить, а сам на деле ничего не добился, при этом растеряв то незначительное, что имел.       Возможно, с расстегнутыми штанами я был не очень убедителен. Но перспектива разругаться как раз перед его поездкой меня вдохновила. Рассориться, замолчать и не разговаривать друг с другом долгое время, а потом спустить все на течение времени — гляди, Влад первым шаг к примирению не сделает, забудет о придурке-педике и начнет новую интересную жизнь без меня. Я делал все, чтобы именно Влад меня бросил. Сам, по собственной воле. Исчез, испарился, отвернулся, отмахнулся, отмылся от меня, вычеркнул, забыл, бросил, стер из памяти. Я часто вспоминал тот день на площадке, когда признался ему в чувствах, и взывал к небесам с одной-единственной просьбой. Я просил для себя всевозможного наказания за предательство и измены, ставшие регулярными и увеличивающиеся в числе, просил нести наказание одному и не перекладывать его на плечи близких и любимых. Я умолял небеса простить меня и дать шанс.       Так и сейчас, пока я бушевал и нарывался на ссору, он слушал внимательно, не поднимаясь с кровати. На лице не дрогнул ни один мускул. Я же сжимал и разжимал кулаки со злостью и уже не представлял, какой выкинуть следующий номер, выставляя себя в ужасном свете. Было бы лучше, если он ударил меня, перестал разыгрывать влюбленных до глубокой старости мужиков и вмазал хорошенько по морде за устроенный цирк. Я бы вмазал ему в ответ, на том и порешили бы.       Потом он лениво встал и с той же замедленной реакцией подошел ко мне вплотную. Прижимая меня к стене, произнес, давясь довольной улыбкой:       — Ты прав. Тренер из меня плохой получается. Парни тренируются, играют, а я только и делаю, что думаю о тебе. Рассеянный стал, в глазах твое лицо стоит, в ушах твой голос. Ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя.       Рука настойчиво проскользнула мне под расстегнутую ширинку и требовательно сдавила член.       — У тебя две недели, Максим. Две недели, слышишь? — он прошептал слова на ухо. — Иначе я, клянусь, сам скажу Артему.              На репетицию я приехал сам не свой. Пока прогоняли куски оперы без моего участия, я слонялся из угла в угол. На сцене были установлены оригинальные декорации: огромные золотые клетки, наподобие тех клеток, в которых держат птиц, украшенные цветами. Клетки были прикреплены к потолку, а в них танцевали артистки балета, изображая куртизанок, своими горячими танцами соблазняющие мужчин. Предполагалось что-то вроде принципа «смотреть, но без рук». Однако в действительности задумка заключалась в другом — одаренные золотом чужих мужчин куртизанки выглядят птицами в золотых клетках, из которых никогда не смогут вырваться. Сегодня мы прогоняли полностью сцену из салона Виолетты, где она должна встретиться с Альфредом. Были задействованы артисты и хор, и балет. Из-за огромных клеток, охвативших почти всю сцену, пришлось начать репетировать заранее, дабы все запомнили, как маневрировать между декорациями.       Ближе к вечеру к себе пригласил худрук.       — Хороших новостей нет насчет кружка. — Сразу начал он. — Департамент не станет вкладывать деньги в столь неперспективное и затратное дело. Дорогущая аренда, счета за обслуживание. Плюс траты на саму театральную деятельность. Сам театр кое-как сводит концы с концами и то благодаря спонсорской поддержке. А тут еще кружок.       Владимир Анатольевич тяжело опустился в рабочее кресло. Он не был полным, наоборот, по-старчески сухим. Но уже однозначно сдавал свои позиции, уступая в пылу, нраве, здоровье. Когда я появился в театре, он был бодр и хранил в себе запал, хотя находился в почтительном возрасте. Сейчас же он предпочитал махнуть рукой, согласиться, лишь бы лишний раз что-нибудь не доказывать или отстоять. Я прекрасно понимал, что это дело возраста и накопление усталости, но обидные уколы дали о себе знать. «Ведь можно было настоять, потребовать, — подумал я. — Театр как культура безбожно загнивает. Людей силком не затянешь на спектакли, а дети и подростки вообще не знают, что это такое, если их насильно не привели классом из школы. Скоро в зале будут сидеть одни родственники артистов да бабки-билетерши. А те ребята, которые хотят и могут стать продолжением нашей профессии, из-за отсутствия возможностей вынуждены репетировать перед домашним зеркалом». Многие из артистов считали, что директором должен стать молодой, полный энергии, сил, надежд и задумок человек, а не старая развалина, не идущая в ногу с современностью. Во многом я был согласен, кроме старой развалины. Отдать театр в руки сильного руководителя было верным решением, но тогда с серьезной переменой завершилась бы целая историческая эпоха театра.       — Но надежда кое-какая есть. Нам установили срок — полгода. Если наберем приличное количество желающих, сможем окупить все затраты, и дело действительно продвинется, то кружок оформят официально, на него будут идти официальные бюджетные расходы и поддержка департамента. А пока придется тянуть полгода своими силами.       — Это же замечательная новость! — обрадовался я. Главное, заложить начало, а там как пойдет.       — Нужно поделиться новостью с коллективом. Не думаю, что все будут рады, как ты.       Худрук оказался прав. Многие не выступили с поддержкой. Просто отмолчались. Ни «за», ни «против», а где-то посередине. Такая позиция меня больше всего возмутила. Я распинался перед коллективом, рисуя сказочные картинки, но едва разговор доходил до материальной части — атмосфера тут же накалялась.       — У меня есть арендодатель, есть деньги на первый взнос. Я могу обо всем договориться. Неужели сложно сделать что-нибудь приятное для детей, ваших, наших? — чуть не добавил своих, но осекся, глянув на Володю, державшегося в стороне и помалкивающего. — Если против, так и скажите, если за — поддержите!       Все как-то пожали плечами: хочется и колется, и худрук помалкивает. Если дело пойдет по-настоящему, то возможность подработки на официальных началах преподавателя льстила, а если идея провалится, то жаль потраченных денег и времени. Пьеро был прав, сказав, что никто не захочет вкалывать забесплатно.       — Давайте попробуем, чем черт не шутит, — вступился Володя. — Я дочку свою приведу. Ей нравится кривляться и выпендриваться перед зеркалами, любит наряжаться и краситься, вылитая актриса. Таких детей полно. Чем в компьютер пялиться, пусть лучше пробуют себя с раннего детства на сцене, узнают актерский труд — почувствуют его вкус и запах, может, кто, наоборот, сдастся и уступит место сильнейшему.       То, что Володя поддержал меня, не стало для меня известием. Едва мы встретились в гримерке после столкновения на набережной, я первым заговорил. Попросил никому не говорить обо мне и предложил ему поменяться с Пьеро местами в гримерке, чтобы не стеснять своим присутствием мужчину.       — Пьеро знает? — удивленно спросил Володя.       — Да, конечно, он мой друг.       — Нет, не нужно. Ты просто ничего мне не рассказывай о своей … жизни, сам понимаешь, о чем я. Без подробностей, ладно?       Я закивал и улыбнулся. Не он ли сам выпытывал из меня подробности моей личной жизни? Укорял меня за молчание и недоверие к коллеге? Впрочем, его любопытный взгляд не сползал с меня, в частности в моменты переодевания, когда я с оголенным торсом стоял за створками своего шкафа. Володя следил за моими движениями в зеркало: как я расстегиваю рубашку, он следил за моими пальцами, расстегивающими пуговицу на джинсах, и только когда я просверлил его взглядом, отвернулся в сторону.       — А тебе кто-нибудь нравится в нашем театре? — как-то спросил он.       — Ты, — запросто ответил я и, увидев его бледное лицо, расхохотался до коликов в животе.       — Ну, я просто подумал. Здесь много мужчин. Ты контактируешь со всеми, очень близко.       — Я общаюсь со всеми, но это не означает, что мне все нравятся. Это обыкновенное дело вкуса, предпочтений. Как и у тебя с женщинами. У нас много артисток, но не каждая же тебе нравится.       Он кивнул. А я поспешил быстрее переодеться и уехать домой. В следующий раз, когда его взгляд снова блуждал по моему телу, я преодолел себя и спросил его, о чем он думает. Уже становилось невыносимо ощущать себя лабораторным зверьком под пристальным вниманием ученых работников: как «зверек» адаптируется в коллективе, пройдет или не пройдет социализацию, как он будет выживать в трудных ситуациях, вообще, выживет или нет, сможет ли дать потомство или его лучше усыпить, как неудачный проект.       — Это так глупо и нескромно задавать тебе вопрос. Но ты сверху или снизу?       — Никогда не задавай мне подобных вопросов, — отрезал я. И сам подумал поменять Володю на Пьеро. Но Володя все понял и больше не любопытничал. По крайней мере, вслух.       Пообсуждав идею кружка, все разошлись на одном — подумать пару дней. Кто-то вспомнил о племянниках, которым было нечем заняться в осенний и зимний сезоны помимо школы, кто-то представил себя неплохим преподавателем, кому-то идея показалась абсурдом, кто-то просто обещал подумать и проголосовать за большинство. Каждый ушел со своим мнением. Но когда расходились, по коридорам доносилось:       — Интересно, откуда у него в знакомых этот бизнесмен?       — Такие деньжища у него есть на первый взнос, я столько за год не зарабатываю. Лучше бы на эти деньги купил себе квартиру, а то живет с подругой в съемной, ютятся под чужой кровлей. Что людям надо? Если не знает куда потратить, то лучше бы мне отдал деньги.       — Тоже удивил, Брандоллини «за». Он итальянец, каждое лето по итальянским курортам разъезжает — дышит горным да морским воздухом, не то, что мы, к речке-вонючке подъехали, посмотрели на грязный, засратый мусором берег и домой покатили.       Я плелся позади и уверял, что деньги от хорошего знакомого друга, который как раз работает у бизнесмена. Это его деньги, и он вносит свой вклад в общее дело. Но вместо ожидаемой реакции восторга, все возмутились. «Еще один больной, лишние деньги налево да направо разбрасывает!» «Богачи!» — кто-то рассмеялся. «Я ремонт дома закончить не могу, может, поможете, а?» — тут же подхватил шутника второй шутник.              Сегодняшний нескончаемый день никак не мог прекратиться. После театра мне пришлось заехать за Артемом, который навещал выздоравливающую мать. Я припарковался у подъезда, но подниматься не собирался. Ждал Артема внизу.       Все как-то странно завертелось между мной и Надеждой Викторовной. Чем больше ей нравился я, тем меньше мне нравилась она. Я всегда уговаривал Артема навестить моих родителей, но неизменно отсиживался внизу, у подъезда дома его матери. Меня злила ее улыбка, злила ее добродушная, как и у сына, манера общения, вежливость и учтивость. Женщина всегда старалась найти общую тему для поддержки несклеивающегося разговора, находила теплые и приятные слова для меня. Я нутром ощущал ее симпатию ко мне. Ей нравился выбор сына. И меня она считала порядочным человеком.       Я набрал номер телефона Артема и попросил его спускаться скорее, на что тот попросил зайти — хотя бы поздороваться.       Будто идя в адскую жаровню, я передвигал ноги по лестнице. Слава богу, дверь открыл Артем, слишком внезапно, потому что я не успел нацепить маску любезности и стоял перед дверью с искривленной от омерзения рожей. Нахмурив брови, Артем впустил меня, не сказав ни слова.       Мы потоптались в коридоре с довольно-таки румяной и здоровой женщиной. И зачем ее так часто навещать?       Как и обычно, ее легкий тон и мягкая манера беседы ввела меня в ступор.       — Есть продвижение насчет кружка? — спросил Артем.       В двух словах я передал все, что сегодня произошло в театре. При Надежде Викторовне было особенно неприятно произносить плохие отзывы в адрес ее сына от сослуживцев, но в этом я не хотел лгать. Нейтрально, без негативной оценки я произнес все слова, заверяя, что это лишь слова, и никто не намерен думать об Артеме плохо.       — А вас точно этот человек с деньгами не обманет? И с арендой? — с тревогой заметила она.       — Нет, обманывать он не станет. Это надежный мужчина, человек своего дела. Но вот ждать, пока все обдумают и примут решение, он не станет. И объект прогорает без аренды и без денег. Максим, тебе придется поторопить их. Я долго не смогу уговаривать заказчика подождать.       Я был полностью согласен с Артемом. Но и навязывать на людей свою мечту не имел желания. Это была моя мечта, и никто не обязан ее исполнять, кроме меня самого. Об этом же и заговорила мать Артема. Наверное, я должен был обрадоваться поддержке, но мне хотелось провалиться сквозь землю. Женщина явно стояла на моей стороне и уважала как мужчину.       — Я обещаю, чуть поправлюсь и уже тогда не пропущу ни одного спектакля. — Пообещала она и тронула меня за руку, жест заботы Ей нравилась профессия партнера сына. Наверняка, как и у любой женщины, профессия музыканта, певца, артиста, а если все вместе, вызывает восторженное ликование, и над моей головой образовался некий ореол романтики, связанный с трогающей за душу музыкой, аплодисментами, моим прекрасным голосом, о котором так много говорил Артем, цветами и сценой, и вообще с просто сказочной жизнью.       — У Максима в сентябре премьера. Травиата. У него главная роль. Альфред, возлюбленный Виолетты. — С гордостью объявил Артем, и глаза его вспыхнули. От этого блеска я подавил в себе желание наброситься на него и сорвать одежду прямо здесь и сейчас. И неважно, взять или отдаться ему. Потом вспомнил, что мы когда-то давно занимались любовью здесь, в этой квартире, в отсутствие его матери. Я вздохнул, но вздох получился какой-то рваный и скулящий, провел языком по пересохшим и горячим губам и осознал, что горю, а пальцы в материнских руках дрожат. Я перевел взгляд на женщину. В ее глазах был тот же блеск, что и в глазах ее сына. Только материнский. Быстро я выдернул руку, пряча обе у себя за спиной.       Под женским взглядом я чувствовал себя голым, без одежды, даже без кожи. Особенно после утреннего секса с Владом. Говорят, будто женщины обладают определенным свойством, которым не обладаем мы, мужчины, — чувствовать запах другой женщины, видеть не заметные следы измены. Почему-то мне сейчас остро захотелось ощутить это на себе, чтобы она прожгла меня взглядом насквозь и увидела все, что я делал утром, затем отвела за руку сына в соседнюю комнату и открыла ему глаза. На подсознательном уровне я понимал, отчего злюсь на женщину — она действительно считала меня подходящим мужчиной для сына. Я же все знал про себя и знал, что еще то дерьмо.              После встреч с Владом я долго смывал с себя его прикосновения, его запах, запах нашего совместного пота, на несколько раз чистил зубы, дабы перебить отвратный привкус, пусть уже давно исчезнувший. Я прижимался головой к прохладному кафелю и позволял горячей воде уносить утренние воспоминания.       Сколько я стоял сейчас под водой, я не знал. Время замерло, а кожа перестала ощущать огненную температуру. «Две недели, у тебя есть две недели, Максим!» Я прокручивал слова Влада снова и снова. Почему это случилось со мной? Почему я оказался таким трусом? Почему я так сильно боюсь рассказать Артему правду? Все просто. Перед ним я хочу быть чистым, хочу принадлежать ему всецело душой и телом. Но у меня оказались замаранными и душа, и тело. Я не хотел рассказывать Артему, что мог любить кого-то другого помимо него, хоть и ошибочно. Если бы можно было повернуть время вспять и вернуться в тот день, в его мастерскую, в наш первый раз, когда я разглядел в нем чистого юношу с хрустальным сердцем. Если бы я знал, что именно мне он его доверит, мне. Если он узнает, как цинично я оскорбляю его любовь, то …       Ладонь легла на спину. Я не вздрогнул и не испугался. Его прикосновений я никогда не боялся, они были переполнены нежностью и заботой. Артем провел ладонью от поясницы вверх к плечам, по шее и опять вниз.       — Я зашел проверить, живой ты или сварился, — он рассмеялся детским смехом. — Слишком долго хлюпаешься, и мы с Лучиком заволновались. Все хорошо?       — Иди ко мне.       Я затащил его под струи воды и прижался к нему.       — Ну вот, я вымок. Ты доволен? — рассмеялся он снова.       Мы просто целовались и обнимались. Его одежда насквозь вымокла, но я не хотел его отпускать. Артем принялся как-то странно целовать меня. Сперва за ухом, левое плечо, внутренняя сторона руки, несколько раз на груди и животе. Поцелуи были хаотичные и не имели никакой последовательности. Но от каждого внутри все сжималось и отзывалось шумом в голове. В забытье я откинул голову назад и чуть не поперхнулся водой, попавшей в рот. Сквозь смех откашлялся и поглядел в блестевшие небесные глаза.       — Я целую твои родинки, — наконец сказал он. — Знаю, что считать их плохая примета, но все равно знаю их количество. Я дурак, да?       В ответ я лишь провел пальцем по его затылку, чуть выше от основания шеи, там, где мягкие и светлые волосы прятали родимое пятно. Небольшое, почти незаметное. Но в любовной горячке я всегда припадал губами к нему. И странно, что сам Артем не знал о его существовании, также и о том, сколько крошечных веснушек было рассыпано по верху спины и плечам. Родинок у него практически не было — одна на левой ключице, побольше, другие две маленькие под ней же, — одни веснушки. Однако я не собирался раскрывать ему тайну о родимом пятне, солнечных отметках, об опускающимся вниз, едва заметном, уголке рта при улыбке. Эта тайна моя и только моя, как и сам Артем только мой. Если однажды я не смогу целовать его губы, ласкать опущенный уголок, считать языком веснушки или прикладываться губами к затылку, вдыхая его, ни на что не похожий, запах, значит наверняка я уже к тому моменту буду мертв. Но если это будет делать чужой мужчина, моя жизнь оборвется.       Артем стянул мокрую одежду и развесил ее. Я снова поймал его и накрыл нас двоих одним полотенцем, теснее прижимая к себе и высушивая его волосы концами полотенца.       — Мне кажется, я ненавижу твою мать, — тихо признался я.       — Нет, это не так. Ты не умеешь ненавидеть. Ты больше злишься и распаляешься, но быстро успокаиваешься.       — Тогда что это? Почему я не люблю навещать ее? Вообще не люблю ее? Сегодня она чуть со слезами не бросилась ко мне на грудь, как к сыну родному. Я плохой человек, да?       — Нет. Хочешь знать правду?       — Да.       — Это все из-за твоих родителей. Тебе бы хотелось, чтобы они реагировали на нас точно так же, как и моя мама. Смотрели на меня как на родного сына, держали за руку, а самое главное — доверили мне тебя безоговорочно и бесповоротно.       Я посмотрел на Артема, и сердце сжалось. В одном предложении он раскрыл мне глаза. Поведал о том, о чем я не мог догадаться.       — Получается, я завидую?       — Ну, нет же, Максим. В тебе нет этих чувств. Ни ненависти, ни зависти. Ты просто хочешь быть счастливым. Ты огорчаешься, когда встречаешься с друзьями, у которых семьи, кто не скрывается, и о ком не шушукаются за спиной. Пойми, моя мать узнала обо мне не вчера и не позавчера. Я не лгал ей о себе, она знала все с самого начала. И то, что она принимает тебя, — это результат ее бессонных ночей, проведенных в слезах. Я же все слышал, пусть она и отнекивалась. Просто как мать она чувствует, что только с тобой я самый счастливый человек на свете. И поверь, отпустила себя она только из-за тебя, она верит тебе.       Я почувствовал, как пол ванной поплыл под ногами. Если бы Артем не обнимал меня, я бы рухнул и ударился головой об раковину. Артем ошибся, я мог и умел ненавидеть. Я ненавидел себя, что причиняю ему боль.       — Но тебя ведь не только это тревожит в последнее время? — совсем тихо-тихо спросил он, прикасаясь подушечками пальцев до моей груди, обводя одну родинку за другой.       — Кружок? Но ты же все знаешь, я тебе все рассказываю. Ну, может быть, еще любопытный Володя, не спорю.       — Я не об этом. — Артем затих, нервно сглотнул. Не поднимая головы, задал вопрос: — У тебя есть кто-то? Другой парень?       Мне пришлось призвать все свои силы, дабы не затрястись, как листок на осеннем ветру, и не разжать рук за спиной Артема. Я все еще смотрел на него с улыбкой, которая прилипла к лицу, потому что у меня попросту не хватило сил изменить что-нибудь на лице. Я не дышал и слегка отстранился от Артема, лишь слегка. Мое сердце бешено колотилось во всем теле: висках, горле, руках, ногах, животе. Любой удар мог отозваться в теле Артема, что, несомненно, выдало бы мой испуг.       — Несколько минут назад ты спросил меня: дурак или не дурак ты, так?       — Так.       — Да, Тема, ты дурак. Еще какой. Я люблю только тебя, а ты глупостями свою голову набиваешь. Я бы с тобой вечность из дома не выходил — это ты меня таскаешь на разные выставки. Разве не так?       — Так, — тихо отозвался он и поднял голову. В глазах заискрился свет.       Артем крепко обнял меня. В запотевшем наполовину зеркале я увидел, с какой силой пульсирует венка у меня на виске и какими бледными стали мои губы.              — Тише, Лучик, тише! — я едва успел поймать собаку, закрывая ногой проход на лестничную площадку. Лучик страдал дурной привычкой: когда открывалась входная дверь, он пулей старался выскочить на площадку и убежать на первый этаж по лестничным ступеням. Обратно его тащить было сущей мукой: сам подниматься он не желал и сидел неподвижно у подъездной двери. Кроме того, пес рос не по дням, а по часам, и подниматься с сопротивляющейся собакой на руках на третий этаж хуже любого наказания.       Пес радовался моему приходу и громко бил тугим хвостом по паркету. Пока я снимал верхнюю одежду, он куда-то сбегал и притащил в зубах одну из своих пикающих игрушек.       — Лучик, тише! Прошу тебя!       Время очень позднее, за полночь, но сегодня репетиция была изнуряющей. Я буквально валился с ног, глаза слипались, а в горле саднило от перенапряжения. То ли из-за сырости, то ли из-за холодных температур весь день я прохрипел. По сути, из-за меня репетиция так и затянулась. Долго я не мог настроиться, хрипел, срывался на верхах и басил в низах. Под вечер страшно разболелась голова от собственного ужасного голоса и многократных попыток его наладить. Это не было похоже на простудное заболевание или надорванные связки — у меня не было ни единого симптома простуды, голос просто отказывался меня слушать и не подчинялся.       В темноте я прошел в комнату, наступив на собачью игрушку. Она противно взвизгнула, прямо как я сегодня, и тут же под ноги подлетел пес, видимо решивший, что я буду с ним играть.       — Нет, дружок, пошли спать.       Потихоньку щелкнув ночником, озарил комнату мягким приглушенным светом. Лучик прыгнул на кровать, скорее всего, там он и лежал до того, как я пришел, под боком у Артема. Сам Артем дремал полусидя, откинувшись спиной на изголовье кровати. На коленях лежал полураскрытый альбом, а между расслабленными пальцами торчал карандаш. Осторожно я отобрал и то, и другое. Чуть подумав и не пересилив любопытство, полистал последние страницы.       На последнем листе он начал рисовать какой-то городской пейзаж, скорее всего европейский. Грустный и осенний. На предпоследнем в центре листка были изображены два целующихся парня, крепко сжимающих друг друга в объятиях. Этому рисунку я удивился. Артем никогда такого не рисовал, он был приверженцем традиций искусства, где существовала любовь между мужчиной и женщиной. Я перелистнул и ахнул. Снова и снова, еще и еще. Он опять рисовал по утрам спящего меня. На одном изображении я стоял спиной в душе, прижавшись к кафелю лбом. Вероятно, это он запомнил, когда зашел в ванную прошлый раз. Я вспомнил, как он разом сжег все старые картинки после визита Зинаиды и какую невероятную боль испытал, пока огонь поглощал бумагу.       Я сомневался, как поступить. Вырвать эти рисунки и спрятать, чтобы однажды он снова их не уничтожил? Эти и те прошлые Артем никому не показывал, в том числе и мне. Это были его чувства, перенесенные на чистый лист.       Вдруг усталость после трудного рабочего дня куда-то исчезла, уступая место сильному приливу нежности и любви. Слегка я коснулся его волос, тонких запястий, очертил пальцем губы. Артем приоткрыл глаза и поморгал, не соображая.       — Что на свете самое прекрасное? — с улыбкой спросил я, целуя уголок его рта.       — Сикстинская капелла Микеланджело.       — У тебя есть вторая попытка.       — Боюсь тебе льстить, но, наверное, ты.       Я хмыкнул и тряхнул разворотом его альбома. Артем густо покраснел и протянул руки, вырывая его назад.       — Не говори, что ты смотрел! — закричал он.       Я закивал и расхохотался, пряча альбом за спиной. Мы дурачились и перекатывались по постели, хохотали и целовались. Он отбирал свою драгоценность, я ее прятал. Между делом втискивался Лучик с любимой пикающей игрушкой, чем еще больше рассмешил нас.       — Ну и ладно, все равно что бы ты там ни увидел, это ничего не значит. — Сдался Артем.       — Конечно, нет. Я прекрасно помню, что я не твое вдохновение. — Подразнил его я, наваливаясь на него и заводя его руки за голову. — Как ты там сказал? Мм? Ты не мое вдохновение, Максим. Было такое?       — Было.       — Тогда повтори.       — Ты не мое вдохновение, Максим.       — А если подумать лучше?       Артем вскинул бровь:       — Что ты самое прекрасное на свете?       — Еще попытка.       — Я не знаю, — он расхохотался.       — Вспоминай, что сказал потом. И произнеси фразу полностью.       Мы смотрели друг другу в глаза. И я был уверен, что он видит в моих то же самое, что видел я в его. В лазурной глади я четко видел собственное отражение. Я перестал удерживать его руки, в то время как его пальцы сплелись с моими. Разве что-нибудь еще нужно для счастья? Его ладонь идеально умещалась в моей ладони, рот идеально подходил под мои губы, цвет неба я просто обожал, его гибкое тело намертво сплеталось с моим телом, сквозь ткань я чувствовал сердечные удары, и было невозможно разобрать, где мое, а где его сердце — они бились как одно. Сейчас я осознал, что и душа у нас одна на двоих, как и вся жизнь или жизни, которых будет у нас много-много. Только вместе и только навсегда.       Артем, не отрывая от меня взгляда, прошептал, срываясь в голосе:       — Ты не мое вдохновение, Максим, ты моя любовь. Я люблю тебя!              — Сострижешь, ведь так? — обиженно поинтересовался Артем, перебирая пряди моих волос.       Я ничего не ответил, лениво улыбнулся и забылся в плавных ощущениях его пальцев.       — Конечно, — ответил он за меня. — Кстати, ты сейчас улыбаешься.       — Как ты догадался?       — Кожей почувствовал, как губы растянулись в улыбке. Вот, и даже сейчас.       Я и правда улыбался. Но ничего не мог поделать. Мне было слишком хорошо. Запредельно и безгранично. Даже стыдно за такое счастье перед теми, у кого его не было. Но разве я мало страдал, чтобы не заслужить его? Влада не было рядом, и я наделся, что он больше никогда не вернется. Я желал ему счастья с кем-нибудь другим, с мужчиной или с женщиной, какая разница. Главное, чтобы его тоже кто-нибудь любил так, как Артем любит меня.       Любовь. Что такое любовь? Вроде бы знакомое чувство, одно на всех людей, одно на все человечество, но любим мы все же по-разному. Родителей безоговорочно; брата по-мужски трепетно; сестру нежно и сильно, как Лучика, как что-то мягкое и невозможно сладкое; Пьеро по-дружески с уважением и гордостью. Влада я ждал и жил дальше, скрепя сердце, даже когда он отвернулся и ушел. А Артема? Как я люблю его?       Я целовал его теплый живот, целовал его руки, его губы. Он уже давно стал продолжением меня самого, моей второй частью. Я люблю его больше себя самого.       — Ты так и не ответил на мой вопрос. — Шутя, рассердился я.       — На какой?       — Что на свете самое прекрасное. У тебя осталась последняя попытка.       — Пусть будет моя заказчица в образе древнегреческой богини.        — Глупый, не угадал. Это ты.       — С чего вдруг?       — Потому что с сегодняшнего, то есть вчерашнего дня начал действовать театральный кружок.       — Правда? Они согласились?       — Да.