Музыка перемен

      В филармонии я была несколько раз. Размерами здание обгоняло театр оперы и оперетты, но это было понятно и без слов. Как правило, здесь проходили самые важные события, касающиеся культурной жизни области.       Сегодня, пятнадцатого сентября, праздновался двойной праздник: круглый юбилей области и день города. На центральной площади развернулись массовые гуляния вплоть до набережной. На сооруженном деревянном подобии сцены в сломанный микрофон гундлявым детским голосом надрывался мальчуган лет десяти. На всю округу он пел незамысловатую патриотическую песню, восхваляя область, людей, поля, деревья и прочую патриотическую лабуду. Вряд ли мальчик понимал, о чем песня.       Зинаида тоже находилась где-то на площади то ли с коллегами по работе, то ли с подругами, а возможно с очередным дальним родственником, кто знал? Интерес к Максиму и Артему немного стих благодаря скандальному разводу Кости. У нас побывала и Зинаида, разглядывающая брата, сидящего у родителей под боком. Всем не терпелось проверить свои подозрения — не второй ли голубок? О том, что на пороге дверей появится Зинаида, нас предупредил Макс, позвонив отцу.       — А ты откуда знаешь? — не успел услышать ответа отец, как в дверь позвонили, и, сияя как утренняя звезда, с тортом вошла она. — Нарисовалась…       Оказалось, Максим решил заглянуть к родителям на пять минут. Он кое-как пробрался по лужам, почти дойдя до подъезда, однако с другого торца дома увидел тетку и завернул в соседний подъезд.       Мы уселись кружком за столом. Папа нервничал, мама, как и положено, боялась прослыть негостеприимной хозяйкой, но выслуживаться перед Зинаидой не собиралась.       — Бедный Костик, — начала Зинаида. — Не представляю, как же ты теперь будешь! Прям сиротинка наша!       Костя промолчал, расслабленно ковыряя кусок торта и размазывая крем по краям тарелки.       — Что же это такое с нашей семьей? Сначала Максик, теперь Костик! Чем же тебе помочь? Ну вот чем же?       — Говно! — спокойно перебил ее Костя.       — Что? — переспросила она.       — Говно, говорю, торт! Приторный, аж зад слипся. Как теперь буду?       Я и мама переглянулись. А папа, придерживая подбородок рукой и смотря в свою тарелку, подтвердил:       — Действительно, говно редкостное.       Обидевшись, Зинаида сразу же удалилась.       — Что всем от нас надо? — все приговаривала мама, убирая тарелки со стола.       Схлестнуться с Костей почему-то, кроме тетки, никто не решился. Сплетнями шуршали очень тихо, как пугливые мыши в темной кладовке.              Холл филармонии из белого мрамора с блестящим полом. Он представлял собой зал. Иногда здесь устраивали танцы. Но сейчас стояли столики для высокопоставленных лиц. Труппа театра должна была развлекать весь вечер администрацию и других людей, внесших огромный вклад в развитие области и города.       Я, Артем и Даша скромно стояли в сторонке и не мешали артистам готовиться к выступлениям. Мы пользовались бесценным правом близких людей артистов пялиться на присутствующих, будучи незаметными из-за самодельной ширмы. Постепенно за столики рассаживались люди. Многих я видела в новостях по местному телевидению, за один столик уместился с женой прокурор, и я быстро спряталась. Чуть подальше от всяких глаз усадили многодетную семью, ну для того, чтобы всем стало понятно, что традиционные ценности — типа святое.       — Смотри, мой заказчик! — Артем кивнул в сторону слишком серьезного мужчины. Он с каменным лицом, не мигая, смотрел на то место, откуда скоро должны были появиться артисты. Рядом с ним супруга — заказчица. Они сидели как два разных, незнакомых друг другу гостя. И кажется, их друг другу никто не представил…       — Макс сказал, когда заказчик пришел в театр договариваться об аренде, то глазел по театру с таким сожалеющим видом, дескать, такое здание и не в его собственности, и наверняка мысленно присматривал, кому бы его сдать в аренду. — Рассказал Артем.       При упоминании Макса Даша больше не вздрагивала. Сперва я подумала, не сглупила ли я, притащив ее с собой, но не вечность же ей от Макса шарахаться? И встретила она его спокойно и дружелюбно. «Может, отпустило?» — решила я. Ведь все когда-нибудь заканчивается, что не вечно. Но, проследив за ее взглядом, направленным на Артема, который вместе с Максом сейчас играли роль «друзей», мне открылась истинная причина. Женское чутье не подведешь, и Даша сердцем ощутила, что брат больше не одинок, и ей пора забыть о нем, как и о том, что никогда не сбудется.       — Это он, да? — тихо спросила она. — Это его он любит, да?       Я кивнула.       — Идиотское гадание было на Рождество. Никакой надежды.       Я замешкалась и не сразу поняла, о чем она. Какое гадание? Какая надежда? Вспомнив, ударила себя по лбу. Во всем круговороте событий, произошедших со мной и моей семьей, я совершенно забыла о восковых фигурках.       — Ты надеялась на брата? Он не изменится.       — Теперь я вижу сама, — ответила она.              Наконец началась праздничная программа с выступления академического камерного хора. Еще одна восторженная ода области и городу, не совпадающая с реальностью.       После хора по очереди выходили другие артисты: сольно, дуэты и трио. Я расстроилась, когда Макс затянул тоскливую песню-посвящение городу. В зале же никто не расстроился — выражения лиц не менялись от песни к песни. Вялые аплодисменты и скучающий вид. Эти люди пришли с одной целью: показать всем присутствующим, что их деятельность не просто вклад в развитие, а они сами и есть этот вклад. Я тоже заскучала и отсчитывала минуты до конца.       От выступления Пьеро сделалось грустно. Он в ярой манере воспевал край рассветов и закатов, край таежной дымки и край раздольной степи. «Да-да, верьте, верьте ему!» — отметила про себя я.       Как только он скрылся за ширмой и поравнялся со мной, я одернула его за рукав.       — Ври больше, обманывай людей!       — У тебя есть выбор: слушать этот бред до конца или быть со мной в любви и счастье. — И пошел к своим, словно кроме этой несчастной фразы и сказать было больше нечего.       Чертов остров снова встал между нами. Не было и дня, чтобы мы не начали с Пьеро спорить. Ни он, ни я не желали уступить друг другу. Я стояла на том, что чужая страна для меня потемки: чужие люди, чужой язык, чужой воздух и чужое небо над головой. Он стоял на своем: только на острове он сможет жить и дышать. Чем жарче разгоралась ссора, тем понятнее мне становилось, что его полусицилийская душа тоже для меня потемки. Что творилось в его красивой голове?       — Если я не соглашусь, то ты смело уедешь один? — негодовала я.       Он молчал.       — Вот и прекрасно, молчание — знак согласия!       Иногда мы могли не разговаривать друг с другом целый день. Я молчала и делала вид, что не замечаю его, а он ходил рядом и болтал с тишиной, дожидаясь, пока я не взорвусь от смеха.       — Ты уедешь? — снова и снова спрашивала его я.       — Хватит задавать мне этот вопрос! Ты же знаешь, один я не уеду!       — Но и я не уеду!       Это было хождение по кругу, мы держались на узком мостике над пропастью и ждали, когда кто-нибудь первым уступит. Мы ругались и спорили на русском языке, не понимая друг друга, тогда что можно было сказать о другом, неизвестном мне языке?       Мне не хотелось этого и представлять. Понимал ли этот несносный мужчина, что в далекой и чужой стране мне некому будет поплакаться в жилетку, в то время как он будет атаковать мировые арены оперы?       Макс и Пьеро удалились в холл, они выступали в дуэте. Я не могла налюбоваться ими обоими. Неужели Пьеро не догадывается, что я не готова делать выбор между ним и семьей?       Рядом пристроился Артем. Мне казалось, он почти не дышал, когда Макс брал ноту за нотой. Вдыхал вместе с братом и выдыхал, едва губы брата смыкались. Их соединяла тонкая неразрывная нить, которую они пытались скрыть от пугливых глаз, однако блеск в глазах и румянец на щеках Артема выдавали обоих. Гармония их душ завораживала! Я бы скривила душой, если бы не признала, что маленько, чуточку, но завидую им. Я желала вернуться в те дни, когда мы вчетвером проводили время, где нам было хорошо и радостно и где не существовали споры и ссоры об острове. Почему что-то должно обязательно измениться?       — Ты знаешь того мужчину? — тревожно спросил Артем. От его голоса я выпала из собственных мыслей каким-то резким толчком. Сердце быстро-быстро заколотилось от страха. — Мне кажется, он знает Пьеро, но смотрит на него злобно, почти с ненавистью.       Во множестве зрительских лиц я с ответной злостью и ненавистью искала мужское лицо.       — Где он?       — Третий столик за спиной заказчика.       Я не смела пошевелиться, прожигая взглядом мужчину. Даже встретившись с ним глаза в глаза, я продолжала стоять и смотреть. Возможно, поздно. Возможно, зря. Впрочем, Удальцов уже успел заметить меня. Он повернул голову внезапно как зачарованный, словно я сама притянула его к себе.       — Кто он? Ты его знаешь? — одновременно поинтересовались Артем и Даша.       — В первый раз вижу, может, кто из администрации, — ровно, без надрыва, постаралась ответить я.       Удальцов иногда заезжал в прокуратуру — навестить бывших друзей и прощупать обстановку. Он сидел с другом-замом как в былые времена в кабинете. В его визиты я старалась находиться на самой дальней стороне здания, в архиве, туалете, на пролете лестницы между этажами.       Удальцов помнил и Макса, которого видел на матче вместе с Костей и Владом. Тогда он решил, что один из братьев мой парень, и разозлился, почувствовав себя ущемленным и униженным как мужчина. И Максу, и Косте он уступал по всем пунктам. Теперь же его разъедала желчь из-за Пьеро, его таланта. Я представила, с каким презрением Удальцов взирает на молодое, сильное и пышущее огнем тело Пьеро.       За Удальцовым я старалась не следить открыто, украдкой выглядывала из-за ширмы и каждый раз нарывалась на его подавленный зевок. Окончательно он «проснулся», когда его вызвали для вручения «благодарности». Ему долго и восторженно трясли руку, говорили лестные слова, благодарили и кланялись. Удальцов кивал головой и с чувством «именно так и должно быть» расплылся в улыбке, после чего вальяжной походкой вернулся на место. С этого момента мой настрой совсем упал, и на болтовню друзей я не обращала внимания, погрузившись в уныние от неприятной встречи.              Остаток праздничного вечера я провела в тесном углу, сидя на пустой коробке из-под телевизора, дожидаясь минуты, когда нам позволят покинуть филармонию. Вместе с Удальцовым за Пьеро следили зрительницы. Стоило ему проплыть мимо их столика, как эффектным движением руки одна из теток взбивала объем прически, поправляла грудь в декольте, другие жеманно улыбались и краснели, как старые девы при виде обнаженного мужского члена; третьи, забыв о толстяках-мужьях, стреляли глазами в сторону Пьеро, и как только их взгляд попадал в цель — поднимали в воздух бокал и эротично отпивали глоток.       Я сидела на пустой коробке и держалась из последних сил, дабы не закатить в душе себе самой истерику. Во мне проснулась страшная половина, о существовании которой я вообще не хотела бы знать. «В зале сидят одни старухи размалеванные, потому Пьеро на них и не обращает внимания!» — успокаивала саму себя я. «Вот именно — одни старухи! Были бы молодые девицы, он бы обязательно кем-нибудь заинтересовался!» — шептала незнакомая вторая половина. Ревность. Она хуже любого заболевания: отравляет разум, застилает глаза, сжимает в тисках сердце. И страшно, что, заболев ревностью, шансов на выздоровление нет, как и лекарства против нее. У больного есть два пути: жить с ней, но научиться договариваться, либо умереть, будучи съеденным ею с потрохами. Я смотрела на Артема и не понимала, как он может пребывать в таком умиротворении, глядя на Макса. Какая разница, кто проявляет интерес к твоему любимому? Женщина или мужчина? Если бы в детстве Максу все-таки купили собаку, и он ее любил, то я бы, наверное, ревновала брата даже к собаке.       Несколько раз ко мне с расспросами лезла подруга. Я сорвалась и прикрикнула не трогать меня. Это получилось не осознанно, но грубо. Поздно спохватившись и не успев извиниться перед ней, я даже прошляпила Дашин уход из филармонии.       — Что произошло? — спросил Артем.       — Ничего, — буркнула я. Единственное, чего бы мне сейчас хотелось, так это поскорее удалиться с праздника, завалиться в кровать и накрыться одеялом по самую макушку, спрятавшись ото всех. Но все равно спросила его самого: — Как ты это делаешь?       — Что?       — На Макса все пялятся, а тебе хоть бы что! Смотришь на него, как на божество безгрешное. Неужели нет ревности, нет злости, что он тоже на кого-то вдруг сможет посмотреть?       Я бы могла продолжить заливать Артема грязью, бившей из моего внутреннего фонтана, если бы не его резкое изменение в лице, которого я никогда не видела, и думала, что таким Артем не может быть от рождения. Он перестал быть похож на дружелюбного парня, молодого красивого мальчика — его лицо заострилось, скулы подтянулись, а синие глаза превратились в льдинки, вот-вот готовые разлететься во все стороны, захлестать и изранить мне лицо. Это изменение продолжалось секунду-две, не больше, и прежний Артем вернулся. Под его взором я виновато опустила голову, а он взял мою ладонь к себе и сложил наши пальцы вместе как в детской игре — чьи пальцы длиннее.       — Я не могу запретить ему смотреть, хотеть, желать. Человека можно запереть, лишить свободы, но желание — никогда. Желание невозможно запереть. Даже если его подавлять, со временем оно станет сильнее и принесет боль и разочарование всем. Нужно уметь доверять друг другу, — спокойно ответил он. Не знаю, что происходило, но от его горячих пальцев исходило нечто магическое. Постепенно я успокаивалась и вместо своей ладони чувствовала мужскую.       — Я не хочу делиться своим парнем. Одна мысль, что кто-то встанет между нами, приводит меня в бешенство. Я сама себе не принадлежу, грублю, обижаю друзей. На Дашу раскричалась.       — Тебе придется многое перетерпеть. Пьеро не так прост. Его амбиции и желание быть во всем лучшим идут впереди него, но разве это тот недостаток, ради которого можно отказаться от любви?       — Я не знаю, — я пожала плечами, смотря на руки. — Иногда мне кажется, было бы гораздо лучше, если Пьеро не был артистом. Сидел бы в каком-нибудь маленьком офисе, в четырех стенах с компьютером и кактусом — тогда бы я не бесилась.       Артем поглядел в сторону ребят, закрывающих праздничный вечер песней.       — Артист или офисный работник. Для того, чтобы ступить на неправильный путь и оскорбить чью-то любовь, профессия не нужна. Можно спуститься в хлебную лавку прямо под балконом собственного дома и спутаться с продавщицей. А можно прикрываться другом и путать имена юбиляров, на чьих праздниках выступаешь.       — Какие юбиляры? — уточнила я, почувствовав, как его ладонь дрогнула.       — Я к примеру. Не принимай мои слова близко к сердцу. Я такой же молодой, неопытный и влюбленный дурак, как и ты! — Артем обнял меня за плечи, и я удивилась, сколько теплоты было в его движениях. Абсолютно без сексуального намека, без пошлости и без развязности. Будто по-другому он не умел. Я сразу же захотела обнять Пьеро и попросить прощения у него за надуманную ревность. — Меня тоже посещают такие же мысли, очень часто. Но без Максима — любого — мне придется сложно во всем, и вернуться в пустую, глухую и слепую жизнь без него, где есть только я, не хочу.       Может быть, Артем мудрее меня по возрасту или еще по какой причине, но его слова давались мне с трудом. Мне все давалось с трудом. Особенно мне с трудом удалось сдержать гнев и не вцепиться в волосы одной длинноногой девке.       Пока мы с Артемом успокаивали друг друга, труппа фотографировалась с гостями. Эта сучка пристроилась рядом с Пьеро и что-то горячо шептала ему на ухо до тех пор, пока фотограф не попросил всех посмотреть в объектив с натянутыми улыбками. В череде вспышек и щелкающих затворов женская рука стиснула задницу Пьеро. Нагло и пошло. Ее руку Пьеро отстранил сразу же, едва та легла.       Спокойствие моментально покинуло меня. Взвинченная и разозленная, я накидывалась на всех: на Пьеро, на Макса, на Артема, на Дашу, которой уже не было. Мне было все равно на кого сердиться и кого ненавидеть. Раздражал дождливый вечер, в темноте которого не было заметно огромной лужи на автомобильной парковке. Я наступила в нее двумя ногами и чуть не плюхнулась, чтобы окунуться с головой, если бы не Пьеро, вовремя подставивший руки под локти и выудивший меня из лужи. Я со злостью откинула его помощь и пошла к машине. В машине меня раздражало также все: неудобное сидение, от которого затекли шея и поясница, дурацкая музыка, голос Пьеро и его прикосновения ко мне. Я смотрела на мужчину, а в глазах стояла его задница с женской рукой на ней. Вряд ли бы продавщица из хлебного себе такое позволила. Запросто подойти к покупателю и схватить его за зад. Во всем виновата его гребаная профессия! Его красота, магический голос, его гребаные очки, делающие взгляд особенным. Безликие Марины будут преследовать его и меня, нас, всегда, где бы мы ни находились — здесь или на чертовом острове! На чертовом острове! Пьеро зовет меня туда, где собирается стать великим, где намеревается обрести славу лучшего оперного исполнителя. Чертов гад! В голове со скоростью света завертелись картинки, как тысячи фанаток сгорают от жгучего желания сфотографироваться с ним, обнять, поцеловать, полапать за зад, провести ночь! Гад, гад, гад!       — Кто? — громко спросил Пьеро, пропуская меня вперед в свою квартиру.       Оказалось, я выругалась вслух.       — Ты! Я видела, как та девица лапала тебя! А ты стоял и скалился от удовольствия!       — А я думал ты об Удальцове, — невозмутимо ответил он. — До сих пор сожалеешь об уходе своего начальника. Сразу же расстроилась, когда увидела его из-за ширмы.       — Откуда? Откуда ты знаешь его???       Он хмыкнул. И промолчал.       — Значит, я прав? — Пьеро воспользовался тем, что от потрясения я не могла и рта открыть.       Вдруг я расплакалась. А глаза Пьеро потухли, он поправил волосы и очки, продолжая стоять, как безжизненный экспонат.       — Я прав? — тихо и несмело повторил он.       Я помотала головой и, бросившись ему на шею, рассказала о том страшном дне, скрыв главные подробности. Не сказала, что не могла сопротивляться, не могла кричать и не могла вырваться.       — Почему ты не рассказала раньше? — кричал Пьеро в гневе.       — Он просто приставал ко мне, а я отшила его. Потом он издевался надо мной и зло шутил. Это все. Ничего больше не было. И к тому же прошло уже больше полугода, зачем сейчас ворошить прошлое? Ты бы ему все равно ничего не сделал, а теперь он прокурор. Проблемы будут только у меня и у тебя.       С нечеловеческим усилием мне удалось утихомирить Пьеро и взять с него обещание не приближаться к Удальцову.              Обычно из окна спальни Пьеро небо хорошо просматривалось. Но не в сегодняшнюю хмурую и плотно затянутую тучами ночь. Я тщетно вглядывалась в чужое окно, как и в чужую душу. Разве об этом я просила звезды, когда в одиночестве выглядывала из окна своей спальни? Тогда мне казалось, будто небесные мудрецы, знавшие все о сотворении мира, улыбаются мне сверху и подают знак ярким свечением — моя судьба в их руках, и скоро случится чудо. Разве сейчас, когда они спустили с небес ангела для меня, имеют ли право требовать его к себе назад? Должна ли я возвратить его им? А если я не хочу и не могу! Господи, как же ты жесток со мной! Найти и потерять. Найти и отпустить. Ради его счастья.       Я остервенело шептала слова-молитвы сначала над спящим Пьеро, лицо которого даже в жестокой тьме имело ангельское обличие, или для меня он стал таковым? Спустился и освободил. Я призывала его остаться здесь, на земле со мной, а не улетать.       Едва успокоившись, перед сном Пьеро долго говорил, поглаживая пальцами мою спину. Говорил пылко и без остановки. Он делился «нашими», подразумевая свои, планами на будущее: сентябрь пройдет быстро — подготовка к открытию сезона, октябрь и ноябрь — обыкновенная осень с его обыкновенным днем рождения.       — Надо же было родиться осенью, в ноябре. — Мрачно отозвался он. — Будто нагрешил, еще не родившись.       В декабре мы должны ждать Новый год — «обожаю этот праздник, наверное, самое лучшее, что здесь существует». Потом сам праздник и Рождество, после моя сдача государственного экзамена и защита диплома.       — Весна пролетит незаметно, будем готовить документы на переезд. Дотянем до лета, до закрытия сезона, и махнем.       Я лишь попыталась заглянуть в его лицо и попросить остановиться, опуститься. Мой голос дрожал и срывался, я только и произнесла:       — Пьеро!       В одном своем имени он услышал невыполнимую просьбу, дернулся на узкой кровати.       — Я задыхаюсь, пойми, задыхаюсь, — процедил сквозь зубы он.       — А твои родители? Как ты им расскажешь?       — Я задыхаюсь, — снова повторил он. — Если они хотят добра для меня, то поймут, иначе мы поссоримся.       Его тело напряглось, стало жестким и тугим, а голос звенел в тишине. На мгновенье я испугалась, что и мы поссоримся, если бы его пальцы не продолжали любовно кружиться по моей коже. Робко я предприняла еще одну, как оказалось, пустую, попытку расспросить — как Пьеро узнал об Удальцове, узнал его фамилию, узнал, что тот стал прокурором, а главное, как помнил его в лицо, если видел его единожды на прокурорском крыльце.       — Много хочешь знать ненужного для тебя, а то, чем бы действительно стоило занять голову, не хочешь! — И, перекатившись на меня, крепко прижав и распластав под собой, уткнулся носом в шею, глубоко вздохнув. Я не чувствовала тяжести его сильного мужского тела, для меня оно в эту секунду было легче перышка, которое приземлилось и ждет нового порыва ветра, чтобы вспорхнуть.       — Иногда мне хочется вжать тебя в себя до самого конца, — горячо прошептал он, — чтобы от тебя ничего не осталось.               В эту ночь я впервые не знала, о чем говорить с небом. Сон не шел, как и мольбы. Послышался шелест одеяла, Пьеро спустил ноги с кровати на пол, с минуту наблюдал за мной: я ощущала его взгляд на себе спиной, этот тяжелый и черный взгляд.       — Почему не спишь?       — Не спится.       — Тебе всегда не спится рядом со мной.       Я улыбнулась и вернулась к нему.       — Ты прав. Рядом с тобой мне никогда не спится. Я боюсь заснуть, боюсь, что, проснувшись, ты исчезнешь.