Музыка перемен

      В том, что случилось с Максимом, я винила себя.       Для начала я отказалась идти на премьеру «Травиаты».       — Ты не идешь? — спросил Макс с таким невиданным изумлением.       — Нет, не иду.       — Как так?       — Я занята.       — Чем?       — Представь себе, что я тоже могу быть занятой. Я взрослый занятой человек. Мне надоело быть вашей служанкой и бегать по первому хозяйскому звонку. Оставьте меня в покое.       Максим не показал вида, что расстроился, а расстроился он сильно, что пошел красными пятнами. Вид был у него хуже, чем у бродячего избитого пса с помойки, но мне было его не жаль. На мой взгляд, он этого заслуживал. В тот день я была чертовски зла на него.       В тот день он посмел заявиться в дом родителей с Артемом. Как назло, родители находились в приподнятом настроении благодаря Косте и Артему, которые сводили всяческий разговор на приятные всем темы. Никаких подробностей личной жизни. Складывалось впечатление, что за столом сидел не парень сына, а друг семьи.       Я переводила взгляд с Макса на Артема, и обратно. И не могла понять, кто из них больший придурок — тот, кто обманывает, или тот, кто обманывается. Артем держал себя в руках, а Максима так и тянуло к нему, как липкой лентой. Под шумок он хватал его пальцы, сжимал, поглаживал запястье. Когда Артем отлучился в ванную, то Максим прошел за ним следом, а мне, как в плохом киношном сценарии, мать велела сходить на кухню, на которую бы пришлось пройти мимо них.       — Сейчас? — огрызнулась я, понимая, что она не понимает того, что понимаю я!       — А когда?       Естественно, в ванной они целовались.       — Прикройтесь! — прошипела им я.       Возвратившись за стол, оба сияли, но больше всего, конечно, брат. Он так и смотрел Артему в рот, проглатывал каждое его слово, а тот смущался и под столом впивался тонкими пальцами в коленку брата. «Вы еще потрахайтесь здесь!» — так и срывалось у меня с языка. Один из них был профессиональный актер, а второй учился у первого и не отставал ни на шаг, я бы сказала, даже во многом преуспел. Отец был прав, как всегда, говоря, что Ира лучше Артема и Пьеро.       Пока я мыла посуду, сзади подкрался Максим. Он радовался, подобно ребенку: родители оживленно болтают с его парнем, Костя во всем с ним согласен как истинный старший брат; только что целовался с Артемом в своей спальне, уведя его туда под глупым предлогом показать какую-то хрень.       — Ты что такая мрачная? С Пьеро поссорилась?       — Нет.       -Тогда чего?       Я молча мылила тарелки, боясь от гнева и злости не раздавить их в руках. Или начать швыряться ими, кидать на пол, в стены, в окно, в брата. Тогда он спросил меня про премьеру.       — Отстань от меня! — оскалилась я.       — В чем я виноват? — понуро спросил он.       Резко повернулась и, глядя ему в глаза, спросила:       — Ты любишь Артема?       — Конечно.       — Правда-правда?       — Да, правда.       Он говорил так искренне и правдиво. Без слов, одними глазами, дыханием. Но передо мной стоял актер, который умел признаваться в любви со сцены так, что в это верили сидящие в зале женщины. Они верили мужчине, и некоторые питали к нему теплые чувства. Бедным женщинам говорил «я люблю тебя» гей!              Для всех в премьерный день я оказалась занятой. Сослалась на подготовку к семинарам. Началась последняя лекционная неделя — всего-то две недели, из которых в университет мне нужно было наведаться шесть раз. Дабы не злить отца, я совмещала учебу с прокуратурой. И в премьерный вечер на самом деле я была абсолютно свободна: сидела за столом и пялилась в открытый учебник, не перевернув и страницы, создавая удрученно занятой вид, чтобы у матери не было вопросов ко мне. В универе нам ничего не задавали. В учебном расписании стояли всего две дисциплины, одну из которых вел Кирилл Александрович.       Появление Кирилла стало еще одним «подарком». В его жизни произошли два бесценных события. Об одном я узнала сразу же, едва переступив порог университета. Его фотографиями был улеплен коридор факультета, под каждой красовалось поздравление с получением кандидата юридических наук. О втором я услышала позже, перед непосредственной встречей на семинаре.       Кирилл задерживался, и группа торчала под дверью в нервном ожидании — кто-то продолжал ждать, кто-то подговаривал группу уходить. Когда преподаватель появился в тусклом свете ламп, по узкому коридорчику прокатился шепоток. Женский.       — Лапуська какой!       — В жизни он еще лучше, чем на фотках.       — Сексуашка!       Молодой преподаватель смущенно извинился за опоздание, осторожно проталкиваясь между группой студенток, решивших начать знакомство с более тесного контакта. Добравшись до аудитории, подергал ручку закрытой двери и посмотрел в нашу сторону:       — Мне сказали, что сотрудник деканата открыл аудиторию. Тогда вам придется подождать, пока я за ключом сбегаю.       Взгляд Кирилла остановился на мне, и он так и застыл на месте. Через секунду ожив, убежал вниз по лестнице на вахту за ключом. О Кирилле продолжили болтать.       — Губы закатайте обратно! — сказала одна девушка, приблизительно одного возраста с Кириллом. — Он мой сосед, у него жена и трехмесячная дочь.       Так мне стало известно о втором событие. Кирилл стал отцом.       В аудитории студенты одним махом, будто сговариваясь, заняли «лучшие» задние места, и я остановилась в раздумьях посреди аудитории. Свободной осталась парта напротив преподавательского стола, куда я уселась от безысходности.       После переклички начался семинар в формате вопрос-ответ. Кирилл не любил разводить дискуссий: он задавал прямой вопрос по конкретной проблеме и требовал прямого и точного ответа на него. Кроме того, он поддерживал размышления студентов по проблемным темам, требующих множества подходов, любил слушать предложенные пути разрешения этих проблем. Без воды, сухо и точно.       Так близко и долго, целых полтора часа, к Кириллу я была впервые. На озере мы купались минут пятнадцать, наш поцелуй после семинара в аудитории для лекций длился не дольше секунды. Он безотрывно смотрел в листки, лежащие перед ним, и изредка рисовал пометки на них рядом с фамилиями отвечающих студентов, двое из которых несли откровенную чушь, не понимая заданного вопроса. Но Кирилл в списках поставил им «отлично».       На следующий вопрос желающих отвечать не нашлось, потому я подняла руку. Кирилл Александрович обвел взглядом всю аудиторию, не задерживаясь на мне, и предложил сделать перерыв. В аудитории он не остался — вышел в коридор и в затемненном углу говорил по телефону.       На вопрос я так и не ответила, так как преподаватель решил перестать спрашивать желающих и перешел к более строгой форме — называл фамилии из списка, пропуская «Надеждина».       Когда, слава богу, семинар закончился, пряча списки в сумку и все так же не поднимая головы, Кирилл Александрович поинтересовался:       — Это правда, что Костя развелся?       — Да. Вы с ним не общаетесь?       — Редко. Я кандидатскую писал.       — Поздравляю. Вы хороший преподаватель.       — Говорят, ты уезжала в Италию с парнем. У тебя все серьезно с ним?       — Говорят, у Вас трехмесячная дочь.       Только сейчас он прямо поглядел мне в глаза. И попросил быстрее освободить аудиторию. Вахтер не любит ждать возвращенные с опозданием ключи.       Этим же вечером я долго думала о Кирилле. Все мое детство он был рядом, рядом с братом. Между нами может быть и могло что-нибудь проскочить, однако я не замечала в нем мужчину, а он не старался выпустить «внутреннего мужчину» на волю. Я думала о его жене и дочке, к которым он вернулся вечером. Тогда что же в его мыслях делала я? Какое место занимала, и для чего хранить воспоминания, давно покрывшиеся горсткой пыли?       Поскольку уснуть не удавалось, я поднялась с постели и направилась на кухню — заедать стресс. Там уже был Костя, сидел за столом и что-то печатал на ноутбуке.       — Очки? Ты носишь очки? — я застыла как вкопанная в дверном проеме. К такому зрелищу я не оказалась готова. Очки на тридцатичетырехлетнем брате смотрелись не визитной карточкой Пьеро, а первым признаком старения.       Костя снял их и провел ладонью по покрасневшим глазам.        — У меня кабинет темный, да и за монитором много времени провожу. Кажется, с годами читать и писать без очков не смогу.       У меня подкосились ноги. Я с трудом обошла брата и встала за его спиной, заглядывая в монитор. Он писал длинное исковое заявление. Я не могла сосредоточиться на объяснениях брата, поглядывая на лежащие на столе очки. Я боялась к ним притронуться, будто они были чем-то страшным и неизведанным. Фасон, как у Пьеро, но предназначение другое.       — Тебе же нравятся очкарики! — подразнил Костя меня.       «Очкарик», Костя им не был. Всегда, с самого рождения у него было ясное зрение. Во дворе, на тренировках он был самым лучшим: сильным, быстрым, метким, ловким, прыгучим, зорким. А теперь вот эти очки! Через шесть лет ему стукнет сорок. После сорока, говорят, время спешит. Затем полста, шестьдесят. Я ужаснулась, и по спине пробежал холод. Наши родители состарятся, я не буду молодой. Максиму через два года наступит тридцать, а Пьеро? Где он встретит старость? С кем он встретит старость? Со мной? Или с итальянкой? Закружилась голова от мысли, что он поставил меня в условие выбирать, чьей старости не быть свидетелем: его или родителей. Останусь я здесь — горе, радость, печаль и тревога, счастье и неизбежная старость Пьеро пройдут вдали от меня, уеду с ним — последние годы жизни родителей, которые я должна буду провести с ними, как первые годы моей жизни проводили родители со мной, останутся в стороне, разделенные тысячами километров. Чтобы избавиться от тяжелых мыслей, я спросила у Кости:       — Ты хоть ел чего-нибудь?       — Не-а.       — Голодный сидишь?       — Угу, — промычал он, не отрываясь от монитора.       Пока я варила кофе, готовила бутерброды, изредка оборачивалась и бросала на брата взгляд. Темная копна на голове, без единой седой волосинки. Я так хотела прикоснуться к его волосам, приложиться к его макушке губами, погладить по голове. Восполнить то, чего не делала по собственной детской обиде столько лет. И все-таки я это сделала. Сначала невесомо подушечками пальцев дотронулась до волос, пробуя почву. Костя не пошевелился. Тогда я пропустила все пальцы. Мягкие, шелковистые пряди. Никакой он не старый! Чуть осмелев, поцеловала его в макушку, в висок, щеку, вторую. Обняла за сильные и надежные братские плечи и, не стесняясь, покрыла его обе щеки поцелуями, пока не ощутила, как брат уткнулся носом мне в грудь.       — Костька, дурной наш!       — Так уж вышло! — пробормотал он. — Вы с Максом умные, взяли бы да поделились со мной умом!       Мы расхохотались.       Костя жадно ел бутерброды, запивал кофе, пальцами бил по ноутбуку и подспудно рассказывал все, что печатал. Рассказывал о работе, о друзьях так по-детски, что у меня защемило сердце. Многое я упустила из его жизни.       — Кость, а почему ты запрещал Дружинину Кириллу со мной дружить?       Брат нахмурился, завел глаза к потолку, вспоминая. Пожал плечами:       — Я ему ничего не запрещал.       — Он мне сказал, что обещал тебе меня не трогать.       — Это да, обещал. Но дружить я не запрещал. Ты же девчонкой была, а он парень взрослый, с мыслями ниже пояса. Я лишь пригрозил не трогать тебя, пока сама не захочешь. А любить ему никто не запрещал.       Тогда все встало на свои места. Я попросту вспомнила слова Пьеро, впервые ждавшего меня у прокурорского крыльца. «Я думаю о тебе», — выпалил он с ходу, дергая дужку очков. Это было его желание видеть меня, думать обо мне, желать меня. Для Кирилла братский запрет стал своего рода оправданием для бездействия.       С Костей я провозилась до самого утра, помогала с исковым, кормила, слушала и смеялась, подперев голову двумя руками. Раньше я была уверена, что успеху в юриспруденции Костя обязан Ире, однако ошиблась. Брат соображал гораздо лучше меня и мог с легкостью объяснить мне то, до чего я не додумывалась.       — А ты не хотел преподавать?       Костя хищно ухмыльнулся, и вот тут до меня дошло — глупость ляпнула. Но нам было весело и хорошо вдвоем, что моя глупость стала забавной шуткой.       Как всегда, взятой по собственной воле привычке, брат утром подбросил меня до прокуратуры. По дороге я, расслабившись, дремала. Сначала клевала носом, а затем и вовсе провалилась в сон. Разбудило меня легкое прикосновение Костиного пальца. Он водил им по моей переносице, останавливался на самом кончике и нажимал, как в дверной звонок. Я никогда не видела брата таким, нежным и заботливым. Это был не простой жест, а знак проявления любви, чистой и искренней. Так играла со мной мама, с Костей и Максимом, когда будила по утрам. Указательным пальцем она дотрагивалась сперва до щек, лба, губ и в конце до кончика носа, приговаривая:       — Стенка, стенка, потолок! Две ступеньки — дзинь, звонок!       Это было самым первородным природным чувством, какое может испытывать человек! Настоящее и бессмертное: мамина игра и папина широкая ладонь, сжимающая крохотные пальчики. Или когда я проводила бессонные ночи с Максом, глядя в раскрытое окно на летнюю теплую ночь. Мы, не моргая, наблюдали за блестящими точками и ждали мимолетного полета, дабы вскрикнуть друг другу прямо в ухо «смотри, смотри, смотри». Я держалась за хрупкие мальчишеские плечики, хохотала с Максом, обнимая со спины, и ничего другого не желала. Или, может быть, любовь — это рассматривать каждую черточку любимого лица Пьеро? Его брови, спрятанные под оправой, бездонные глаза и тонкие стянутые губы. Я любила рисовать его очертания, водя по ним пальцем. Или ощущать любимый запах и тепло мужского тела на его стороне постели? Или, может быть, любовь — это целовать собачье пузо, приговаривая, какое оно сладкое и вкусное, как это делали Максим и Артем с Лучиком. Они тискали собаку, целовали сероватые шероховатые лапы, потому что для них именно эти собачьи лапы были любимыми. Максим играл с Лучиком, как с ребенком, в ту же игру. Дотрагивался до лба, ушей, носа и спрашивал у собаки:       — Где ушки? Где наш носик? Где наш хвостик?       Теперь и Костя. Тот самый Костя, что считался бабником, неспособным любить. В нем проснулась любовь. Не рано, не поздно, в самое время, тогда, когда это стало нужно.       -Спасибо, — проговорил он.       — За что?       — Что помогала мне ночью, да и вообще, что возишься со мной.       — Кость, я люблю тебя.       Костя замолчал. Но я в словах не нуждалась, я знала, что он любит. Этого было достаточно. Потому открыла дверь машины и успела выбраться наполовину, как Костя придержал меня, взяв за руку. Хриплым голосом он добавил:       — И я.       В прокуратуре все наши с братом действия в машине не остались незамеченными. Всем стало ясно, с братьями подобных нежностей не проявляют. Однако, любовники. Этим утром я выглядела паршиво, с черными кругами под глазами и помятым лицом, но внутри все пело и сияло. Я как никогда любила своих близких. Любовь не бывает разной, она одна на всех.              Я вспоминала тот день как раз тогда, когда шла премьера, и задавалась вопросом. Почему? Почему он так поступил? Я отчетливо представляла сцену с ее сказочными декорациями из больших висящих золотых клеток. Я видела репетиции, и сердце сжималось от жалости к самой себе, к Максиму, который блистал в роли Альфреда. В душе и в сердце я была за него! Но не могла простить ему того, что не мне предназначалось прощать. Естественно, я понимала, что взяла чужую ответственность на себя, но разве не мне провидение указало на предательство?       Если бы тогда я засунула гордость куда подальше и бросилась в театр, возможно, ничего не произошло бы. Максим не отвечал на звонки. Ни родители, ни Костя не могли дозвониться. Было ясно, он находился в своей квартире, но отказывался из нее выходить. В театре брат не появлялся. Ему больше нечего было там делать. По очереди мы дежурили под окнами и ждали, пока он впустит одного из нас. Иногда свет в квартире включался, но через минуту или две выключался снова. Это было верным знаком, что он еще живой. В один из таких дежурных дней он ответил на звонок.       — Максим!!! — закричала я, забывшись и тут же снизив голос до шепота.       — Я тебя не слышу, — закричал он в ответ. — Я тебя не слышу! Я тебя не слышу!       Он кричал громко и надрывно, отчего я зарыдала, не смев прервать ужасающий крик. Тогда Костя решился. Перемахнув лестничные пролеты одним прыжком, он быстро добрался до двери брата и с размаху ударился всем корпусом о нее. От такого удара и грохота повыскакивали все соседи. Если бы дверь не была металлической, Костя бы ее снес. Он долбил рукой и ногой и грозился всевозможными ругательствами достать брата. Вскоре затвор щелкнул, и мы попали в квартиру.       На полный бардак было бессмысленно обращать внимания. Скорее всего, Максим даже не поднимался с кровати. Мне понадобились все силы, дабы просто стоять и сохранять спокойствие. Костя оказался закаленным для подобных ситуаций: одной рукой он держал телефон и сообщал матери, что Максим в порядке, другой сжимал тонкую шею брата. Костя продолжал говорить шепотом, не надрываясь, при этом со звериной силой тащил Макса, который болтался тряпичной куклой. Поговорив с матерью, Костя оглядел брата и замахнулся… Я вскрикнула, и прозвучал хлопок. Костя действительно ударил Макса, пощечиной, наотмашь. И еще раз по другой щеке. Я кинулась на помощь, но Костя, сверкнув ошалелыми глазами, выбросил вперед ладонь:       — Стой, где стоишь!       И еще несколько раз несильно ударил безжизненного Макса.       — Сдохнуть задумал? — Костя говорил тихо, но размеренно. — Ты мне всю душу вытрепал!       Со словами он выпустил шею Макса, и тот рухнул на кровать. Не своими ногами я прошла на кухню и открыла холодильник — он почти не ел. Что-то стояло подпорченное, что-то даже не начатое. Скоро должны были примчаться родители, и что они увидят? Призрак. Тень. Худое, истощенное и изможденное тело с длинными висящими вдоль него руками. Бледное, с бесцветными глазами и губами, лицо. Как его бросил Костя, так он и лежал.       Во многом присутствовала моя вина. Тем утром, когда я рассталась с Костей у прокуратуры, я пребывала в состоянии некой эйфории. Мне было плевать на сплетни и пересуды, плевать на подражающее Удальцову поведение Михаила, на то, какие он давал указания и задания. После обеда Михаил снарядил меня отправиться на почту и отправить целый мешок корреспонденции.       День впервые выдался не дождливым. Холодным, но сухим. Мне до одури надоело сидеть в проклятом офисе, смотреть на чужие лица, и я с радостью схватилась за письма. Лучшего момента покинуть прокуратуру просто бы не нашлось.       Шагая по длинным узким улицам, тянущихся вдоль аллей, я много размышляла. Мне вдруг захотелось позвонить Максу и радостно сообщить, что я выполнила условия нашего с ним старого спора! Я проиграла! И с чего вдруг я вообще решила, что Владу могут нравиться мужчины? Какая самонадеянность!       И поддавшись яркому всплеску, позвонила Максу и на одном дыхании выпалила:       — Помнишь тот дурацкий спор? Не помнишь? Ну насчет Влада мы спорили! Так вот, я проиграла! И сегодня выполнила условия. Можешь спросить у Кости!       Максим отвечал загадочно, будто находился на президентском приеме. Чересчур важно и официально. Что-то промычал, пробубнил, что занят на репетиции и не может говорить.       — Я тебе перезвоню позже, — добавил в конце он и кинул трубку.       Странно, сказала я. Что это еще за важные тайны? О разговоре я долго не думала, окрыленная хорошим настроем. Только когда перед самым носом всплыла припаркованная у одного кафе машина Макса, я забеспокоилась. Ясно одно, он уже не на репетиции. Зачем мне лгать? Ведь можно было сказать, что просто занят. На самом деле я собиралась пройти мимо, если бы не широкое окно кафе, выходящее на проспект. То ли злая сила, то ли рука провидения, то ли еще какая бестелесная сущность заставила меня заглянуть в это чертово окно, точного ответа я не могла дать. Я заглянула мельком, и этого хватило, чтобы срисовать фигуру брата и мощную фигуру его собеседника. Влад. Чертов Владислав! Макс опять с ним спутался! Я старалась гнать мысли о давнишней влюбленности брата прочь, самой себе растолковывая, что Макс с Артемом и они любят друг друга — это видно за версту невооруженным глазом. Такую любовь не сыграешь, не выдумаешь, не придумаешь — она существует внутри них и делает их одним целым! Я приказала себе идти вперед и только вперед, не оборачиваясь. А потом меня осенило, а вдруг это вовсе и не Влад? Знакомый, друг или еще кто. Под глупым предлогом я вернулась до окна и пригляделась.       Макс сидел вполоборота. Влад напротив. На первый взгляд, они мирно разговаривали, больше шевелил губами Влад, как-то настойчиво. Максим же отвечал редко, словно не собирался участвовать в разговоре вообще. Когда ладонь Влада легла на руку брата и стиснула пальцы, а Максим встрепенулся и завертел головой по всем сторонам, меня будто окатили из ведра холодной водой.       Не соображая зачем, я набрала Артема и спросила, где Макс.       — На репетиции. Что-то случилось?       — Нет. Хотела с ним поболтать, но не могу дозвониться.       — Приходите к нам с Пьеро и поболтаете.       Тут я замешкалась.       — Я скоро сдаю фреску, думаю, успеть до премьеры. Можно отметить всем нам? Как думаешь?       «Максим уже отмечает. С Владом». Вот что я думала. Репетиция. Так вот как это называется. Из-за подобной лживой истории в старой детской комнате уже живет старший брат, а его бывшая, отравленная многолетней обидой, рвет и мечет. Что ж, видимо, пришло время младшему брату донашивать за старшим. За циничное отношение к людям, любящих их, я разозлилась на обоих. Рассерженная на Максима, я отказалась быть на премьере. Вместо меня там оказались Артем и Влад.              Вернувшись с кухни, я нашла Костю, сидящего на кровати около Макса, лежащего ничком и зарывшегося лицом в подушку.       — Все образуется! — уже успокаивал брата Костя, ласково проводя ладонью по его влажному затылку. — Это же не навсегда?       — Никто не знает, — ответил Максим в подушку. — Может, и навсегда.       — Разве такое бывает? Внезапная глухота. Что за диагноз такой?       — Как видишь, бывает.