Музыка перемен

Максим       Эту женщину я видел первый раз в жизни. Незнакомка, с которой я целовался и собирался играть постельную сцену. Она фыркала, тем самым выражая свое недовольство мной как партнером.       А мне постоянно мешала черная маска на лице как у мистера Икса. Она давила на переносицу и на затылок.       — Это не мой репертуар, — огорчился я.       Сцену освещал яркий луч прожектора, и мы копошились на ней, будто под огромной лупой на виду у всех. Сцена была удивительно старой: трухлявые доски, грязные и пыльные кулисы, сверху свисали гирлянды паутин.       — Ну и что, что это не твой репертуар? — обернулась незнакомка с лицом «Ирки-дырки». — Я, может быть, вообще не хочу с тобой целоваться. Ты беззубый!        Ее обидное заявление меня совсем расстроило. Это у нее с детства щель между передними зубами! И все же я осмелился взглянуть на себя в зеркало, старое, как сцена, и мутное с темными крапинками. И правда, во рту ни одного зуба! Я был похож на странное существо с пышными черными волосами, черной маской на лице и с пустой ротовой полостью. Мне стало так смешно, что я принялся хохотать в беззубый рот…       Проснулся я весь в горячем поту. Часы показывали четыре утра, но за окном темно, словно в разгар зимы, а всего лишь последний день сентября.       Я высвободился, вытащив ноги из-под спящей собаки, и отправился на балкон вдохнуть запах прохлады. Едва открыл окно, как холод моментально сковал потное тело. Сегодня премьера, а я полностью разбитый. Деревянные мышцы, непослушный голос уже несколько дней. Никто не представлял, сколько усилий я прилагал, дабы рвать глотку как подобает. Бессонные ночи и постоянные мысли, которые бродили в голове, как бездумное стадо. Я нервничал и ждал удара от Влада.       Я напрасно надеялся на его длительное отсутствие. Он вернулся гораздо раньше, чем я предполагал. Что-то не вышло или кто-то что-то сломал, то ли упал, то ли ушибся. Я пропустил весь Владов монолог, ошарашенный новостью его скорого возвращения.       Он сидел напротив меня в небольшом кафе и страстно шептал о том, что хочет сделать со мной и что обязательно сделает, когда мы останемся наедине.       — Ты же сказал Артему?       — Почему ты имеешь право что-то с меня требовать? Когда я тебя любил, ты повернулся спиной. Если кто и вправе требовать, так это я.       — Что значит «когда ты любил»? — голос Влада насторожился.       Я проговорился, сам того не подозревая. Сворачивать назад было поздно, да и вдруг я испытал невиданный прилив сил, что вздохнул глубже и приготовился выложить правду. Сейчас. Все, как есть на самом деле, и будь что будет. Я больше не мог притворяться, я медленно иссякал, и жизненные соки вытекали наружу.       — Да, я любил тебя. Тогда.       — А сейчас?       — Сейчас нет.       — Если я не глухой идиот, то ты сам сказал мне, что любишь меня.       — Я лгал тебе.       Влад крепко сжал мои пальцы. К моему удовольствию, посетителей кафе было пара человек, и настойчивый жест остался незамеченным. Я освободил руку под вопрошающий взгляд Влада и такое же вопрошающее молчание.       — Зачем ты сейчас лжешь? — мягко и не так настоятельно спросил он. — Если я требую, то только ради нас. Ты же понимаешь, чем больше тянешь с Артемом, тем тяжелее будет признаться. — Он оглядел меня и добавил, задевая рукой мои волосы: — Ты так и носишь это безобразие на голове?       Я тряхнул головой, сбрасывая его руку.       — Мне нравится, нравится мой волос. Ты сказал, что видишь меня насквозь, знаешь, когда я лгу, то почему сейчас не видишь, что я честен с тобой?       — Потому что ты врешь. Ты всем врешь, и мне сейчас в том числе. Ты боишься расстаться с Артемом. Тебе жаль его, и всего-то.       — Нет. Ты не прав. Я люблю его. И только его.       Влад откинулся на спинку стула и с непонимающим видом принялся крутить в пальцах маленькую ложечку. Затем для самого себя утвердительно подтвердил:       — И мне ты говорил, что любишь.       — Я же сказал, я лгал!       — Хорошо, я понял тебя. Ты хочешь, чтобы я перестал давить на тебя и позволил разрешить все самому. Хорошо, я услышал тебя. Сколько для этого нужно времени? Я готов подождать.       Я бы никогда не подумал, что рассказать правду так сложно. Люблю — не люблю, любил — разлюбил. А если и не любил? Как сказать и с чего начать? Все переплелось и запуталось, что я не видел начала и конца. Если я сам не способен толком все объяснить, то как и Влад поймет, что я пытаюсь донести до него?       — Нет. Больше никакого времени, никаких встреч. Мы не будем встречаться с сегодняшнего дня, с этой самой минуты, — начал я.       — Что ты хочешь от меня? Ты решил меня таким образом наказать, или что?       — Ты не понял!       — Это ты не понял! Я ради тебя жизнь свою перевернул, мало того, сижу и распинаюсь перед капризным мальчишкой, который не в состоянии понять, что ему нужно! Я не желаю дальше продолжать в том же духе: понял или не понял, уйду — приду! Я взрослый мужик, и, мне кажется, ты прекрасно понимаешь мои дальнейшие намерения.       В том-то и дело, я их понимал. Влад мог наделать все что угодно. Избить Артема, как в прошлый раз намеревался толкнуть его в кофейне, рассказать ему о нас. Именно этих последствий я боялся.       — У тебя есть ровно минута, чтобы дать мне ответ. Либо ты со мной, либо продолжаешь мозги пудрить и мне, и Артему. Я устал, что ты тянешь кота за хвост. Это вечное ожидание изводит меня.       — Мне не надо делать выбор. Я всегда выбирал его.       — Это все из-за него? Весь спектакль ради тощего и однобокого художника?       — Заткнись! Я люблю его, слышишь? И только его.       Внезапно Влад с силой швырнул ложку на стол и, перегнувшись через стол, схватил меня за воротник джемпера:       — Какого хрена ты несешь чушь? О какой любви ты говоришь, если первым трахнул меня? Забыл?       — Ты тоже это делал! Забыл? Ты же знал, что я несвободен, соглашаясь на секс со мной! Больше, ты этого требовал! Ты унижал Артема в моих глазах, умалял его достоинства перед своими! Все твои разговоры, что Артем ничтожество рядом с тобой, глупый мальчик, трясущийся за мой член. А я, видимо, по твоему мнению, трясусь за его задницу, так? Так я скажу! Я люблю его и всегда любил. Тебе не понять моей любви, к черту, мне самому ее не понять! И да, я тебя трахнул. Считай, мы расквитались за обиды и каждый поимел друг друга. И убери руки от моего лица!       Влад побагровел, он задыхался от услышанных слов и немо шевелил губами. Конечно, слова крутились на языке, но он не мог их выразить либо же собрать в кучу. Он молча встал, задвинул стул за собой, шатающейся походкой сделал два шага и снова вернулся к стулу.       — Зачем ты это сделал?       Я пожал плечами, сохраняя внешнее спокойствие, хотя меня самого колотило. Я желал нарваться на ссору — вот она, пожалуйста! Оставалось надеяться, что она последняя в наших законченных отношениях.       — Я не знаю. Прости меня.       Тогда Влад перестал двигать взад-вперед стул, привлекая внимание сотрудников кафе, подошел ко мне и, схватив мои волосы на макушке в кулак, процедил:       — Ты пожалеешь еще об этом.       — Мне жаль, правда.       — Засунь свою правду себе в задницу, — он разжал кулак и быстро пересек зал кафе, расталкивая столики и стулья, толкнул дверь выхода, и она с грохотом закрылась за ним. Только тогда я выдохнул и почувствовал облегчение. Не полное, но вполне ощутимое. Конечно, я снова выкрутился и предстал в глазах Влада подонком, но это лучше, чем затянуть нудную пластинку о своей юношеской влюбленности в друга брата, которого я толком не знал, что влюбленность была не прочнее мыльного пузыря, давно лопнувшего, оставив после себя мутные круги на вечную память.              Я закрыл балконное окно и вернулся в постель. С тех пор Влад исчез. Ждал ли он подходящего момента, дабы сделать больнее или еще обдумывал? Пусть делает, что угодно его душе, лишь бы не тронул Артема и не поведал ему о нашей с ним скоротечной связи.       Я уместился за спиной Артема и, обняв его, закрыл глаза. Еще есть время, есть.              Зрители занимали места. Одиннадцатый ряд сегодня пустовал без сестры. Я так и не понял причины ее отказа. Даже Костя сперва согласился, но затем передумал.       — Это концерт? — недоверчиво спросил он.       — Нет. Опера.       — Девки, как кошки, будут голосить?       — Если для тебя это звучит так, то да.       — Тогда не пойду.       — Приходи просто на девок поглазеть.       Костя призадумался. Предложение показалось заманчивым.       — Нет, не пойду. Следующий раз. Вот когда танцевать будут — позовешь!       Без Ксюши зал осиротел, без ее любимой привычки вертеть головой по зрителям. Впрочем, уже на ряд по широким и пологим ступеням поднимался Артем, только что сдавший фреску богам с Олимпа.       Изначально заказчик рассчитывал продолжить божественную серию, дополнив ее портретами супругов и, может быть, еще чем-нибудь, что говорило бы о важности хозяев особняка гостям. Артем готовился отказать ему, он больше не хотел работать с женой заказчика и с ее вульгарными подружками. Однако мужчина сам отказался в дальнейших услугах Артема, неоднозначно поглядев в сторону хлопающей глазами супруги.       — Приревновал, наверное, — рассмеялся Артем. А мне не понравилась эта причина отказа. Я понимал, глупо ревновать Артема к женщине, но фантазия рисовала продолжение женской фантазии, и результат приводил меня в бешенство.       Подглядывая за Артемом, я испытывал редкое чувство наслаждения, насыщения. Между нами происходил тонкий обмен энергией: я насыщался его силой и мог отыграть тысячу спектаклей. Я лукавил, говоря, что сцена для меня означает обмен энергией со зрителем. Аплодисменты, восторг, ликование, узнавание, поклонники и просто любители. Безусловно, мне это по душе, я этим живу, и без взаимного ответа нет смысла в моей работе. Но сколько бы зрителей ни находилось в зале — десятки, тысячи, миллионы, — количество незнакомых лиц не заменит единственной пары глаз, пары рук и одной улыбки. Люди могут любить меня или же нет, могут понимать сердцем или не понимать совсем, могут льстить или молчать, все это неважно. Важно лишь одно: тот, кто делит с тобой жизнь, делит ее не только пополам, но и вдоль и поперек, держа за руку и не позволяя свалиться с узкой неизвестной тропы, куда мы идем вдвоем. И Артем был таким, он сумел восполнить мое творческое одиночество, которое я провел в бесплодном ожидании родителей и брата на одиннадцатом ряду.       Артема, кажется, окликнули, и он кивнул головой, отчего-то хмурясь. Я перевел взгляд в сторону его знакомого…        Моментально почувствовал, как потею во всех частях тела, как пот градом полил со лба, как повлажнели ладони и волосы. Влажные волосы испортили прическу, нависнув на лоб. Я ухватился за шершавую ткань кулисы, дабы удержаться, ибо самостоятельно стоять не позволила схватившая ноги слабость. Кулиса «поехала», и я вместе с ней, открывая раньше времени декорации. Меня вроде кто-то оттолкнул, над ухом пролетела брань, пихнули в бок, но я в лихорадке снова припал к щели.       Влад уже сидел рядом с Артемом. Они говорили. Влад, как всегда, настойчиво что-то доказывал, а Артем, не поднимая головы, внимательно слушал, изредка кивая. Я готов был поклясться, будто Влад рукой показал в мою сторону, отчего Артем поднял голову и кинул на закрытую сцену холодный, полный презрения взгляд. Он теперь все знал.       Как я оказался в нескольких метрах от сцены, я не соображал. В голове молотком стучала единственная мысль — он знает. Вот как Влад отомстил! Изощренно, дожидаясь главного для меня дня, зная мою излюбленную привычку следить за залом, он отплатил прямо у меня на глазах!       — Максим, чтоб черт тебя побрал! Какого хрена стоишь на меня смотришь? Иди, иди! — кто-то кричал на меня. — Да приди ты в себя, твою мать!       Меня толкнули, и яркий свет ударил по глазам. Я тут же их прикрыл ладонью и отступил назад. Играла музыка, клетки, множество клеток раскачивалось на весу с полуголыми девушками.       Я замер где-то посередине. За кулисами шикали и показывали мне руками различные знаки. Оркестр разогнался и давно проиграл мое вступление, Виолетта вытаращила глаза, а хор спасал ситуацию, затянув мою арию.       Сцена поплыла под ногами, все закружилось и завертелось: люди, клетки, цветы, балет, рампа. Стало душно. Нечем дышать. Я потянулся к воротнику, оттягивая легкую ткань рубашки от горла. Мне нужна была опора, и я нашел ее второй рукой. Девушка в клетке завизжала, когда я накренил клетку, заваливаясь на нее телом.       — Извините, — сказал я и покинул сцену.       Занавес моментально закрыли, и мужской голос в микрофон объявил пятиминутный технический перерыв.       Наверное, вид у меня был ужасный, потому как все кругом забегали, переполошились: кто-то сунул под нос что-то вонючее, кто-то принес воды, а кто-то вызывал скорую.       — Я в порядке, — мне казалось, я говорил достаточно громко и внятно. На деле же волочил сухими губами. Горло пересохло.       Отдышавшись, я вышел на сцену. Мы начали эпизод с того места, которое я испортил. Теперь же я искусно улыбался и влюбленными глазами смотрел на испуганную Виолетту, подыгрывающую мне. Я словно очутился в заколдованном круге: как и на предыдущих репетициях просачивался хрип. В «Libiamo ne' lieti calici» я сорвался почти до визга, вместе с визгом оборвалось сердце и все, что я наработал за годы.              Снимать грим, переодеваться, развешивать сценический костюм на вешалку и отдавать его помощнику костюмера — я научился это делать на автомате за несколько лет. Когда в гримерку заглянула девушка, я сидел на полу в полной темноте.        — Ой, извините! — залепетала она, запинаясь о мою выставленную ногу. — Вы еще не готовы?       — Я скоро.       Помощница раздраженно скрылась в коридоре. По-хорошему ей бы получить костюм и отнести его к себе в цех, а не дожидаться окончания моего срыва. Привычными движениями я избавил себя от фальши с лица и тела. Так уж вышло, что Влад оказался прав. Я хреновый актер. Не смог отличить сцены от реальной жизни: заигрался, втащил фальшь в дом, в постель, перепутал партнеров, перепутал сценарий. Много чего еще напутал.       Перерыв между действиями не сделали, потому как законное время на перерыв украл у зрителя я. Это было худшее исполнение. Фальшивые ноты сыпались из моего привыкшего лгать рта, словно я был единственным учеником, которого с первого курса обучали не игре, а как опозорить самого себя.       Тем не менее, это первый театральный вечер, когда постановкой на сцене я был занят меньше всего — в зале больше не было его. Все вокруг происходящее потеряло смысл. И, в конечном счете, Влад мог наслаждаться победой. Он имел на это право.       Снятие грима и переодевание казалось бесконечной тягомотиной. Хотелось поскорее выбежать из театра и пуститься что есть сил по дороге — бежать в ночную даль, убегать от себя, скрыться и потеряться в шумных городских улицах. И в то же время я не мог сделать и шага из гримерки навстречу правде. Гримерка превратилась в клетку, что еще болтались на сцене, я бы с радостью разогнул прутья и вырвался на свободу, которая бы меня и убила.       Труппа хранила молчание со мной. Все понимали: что-то произошло, о чем я не хочу говорить. Моя скрытность впервые сыграла мне на руку. Одни спросили, не случилось ли плохого с родными? — я отрицательно покачал головой; другие уточнили, не со мной ли? — я вновь помотал головой. А случилось это со мной, и уже давно, когда я поклялся любить Артема раз и навсегда.       — Ты сделаешь кое-что для меня? — спросил он тогда, прижатый моим телом к стене. Я ненасытно поглощал его губы, блуждал руками по стройному телу, я так хотел его, что терял голову, не мог насытиться в обладании этим парнем.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя?       — Не отпускай меня, — попросил Артем.       Я лишь заткнул его рот своим. К чему разговоры? Рядом с ним страсть оглушала меня и делала слепым, я отдавался ритму тел и дыханию, а все остальное? Об этом мне не хотелось думать.       Прислонившись головой к двери, я нашарил включатель: щелкнул — свет погас, щелкнул — горит. Монотонное щелканье. Я проделывал манипуляции с выключателем в течение нескольких минут. Сколько бесценных разговоров с Артемом пролетело мимо моих ушей? Я будто всегда игрался с ним, как сейчас со светом. «Макс, я люблю тебя!» — щелк; «Не отпускай меня!» — щелк; «Не говори мне неправды!» — щелк; «Кого ты ревнуешь: нынешнего или будущего?» — щелк; «Позволь мне сейчас владеть тобой!» — щелк; «Я виноват, что у тебя неприятности!» — щелк; «Я продам все картины, если будет нужно!» — щелк …       Зато когда я оказался на месте пылко влюбленного и умирал от желания подарить свою любовь и жизнь Артему, щелкал включателем рьяно, зажигая одновременно все лампочки: «Видишь, как Я тебя люблю! Только Я так могу!»       Возможно, Влад ждал в холле. Спустившись туда, я остановился не в силах двигаться дальше.       Артем стоял, подпирая спиной стенку с фотоснимками артистов. Держал руки в карманах и ждал. Вид у него был тоскливый и подавленный. Я не был уверен, что Артем заметил, под чей как раз карточкой находился — я противно с нее улыбался. Уже в те далекие дни, чувствуя нужду и внутренний позыв, я набирал его номер телефона и оказывался в его постели. Какой же циничной тварью я был, раздумывая лежа в его кровати, в своей кровати вместе с ним или на полу его мастерской, как Артем может быть согласным на такие слишком свободные отношения? Ведь Я же ощущал уколы совести, и, дабы искупить вину, обещал, что больше не разделю с парнем постель. Впрочем, как оказалось, в те дни я уже только о нем и думал, меня тянуло к нему, будто давно пришит крепкой нитью.       Из коридорного полумрака я запоминал, пожалуй, в последний раз его черты. Для меня любимые черты не скрывала одежда. Кончиками пальцев я очерчивал каждый изгиб его тела, втягивал запах краски и штукатурки, я занимался с ним любовью последний раз.       — Пойдем, — я вышел из темноты и позвал его в сторону парадного выхода.       — Увидят.       — Да какая теперь разница.       — Максим? Зачем рушить все?       Я усмехнулся. Рушить все.       На удивление, Влада нигде не было.       — До свидания, — выкрикнул кто-то из зрителей.       Я кивнул, натягивая вымученную улыбку. Зрители аплодировали стоя. Кричали «браво» и не отпускали меня после поклона. В любой другой раз я бы прослезился от переполнявших меня чувств. Маленькая девчушка поднесла небольшой букетик и застенчиво улыбнулась, вручая его мне в руки. О том, что Артем будет ждать, я не подозревал.       Он шел позади, я ощущал его взгляд между лопаток.       — Скажи хоть слово, перестань молчать, — я услышал его подавленный тон.       — Влад тебе все сказал. Мне нечего добавить.       Артем промолчал. Не оборачиваясь, я спросил:       — Теперь я тебе противен?       Его рука легла на плечо. Тут я вздрогнул, не ожидая с его стороны проявления дружелюбия. Тогда уже две руки легли на оба плеча и притянули крепко себе. Я подался назад, откидываясь на него. Я не чувствовал земли под ногами и ничего не видел перед собой — кромешная темнота и его грудь за спиной, и руки, сцепленные в замок. Ни меня, ни Артема не заботило, станем ли мы достоянием общественности.       Он поцеловал оголенный участок шеи и проговорил так спокойно, что у меня заколотилось сердце:       — Я все прекрасно понимаю, слышишь? Я всегда с тобой. Как ты можешь думать иначе?       Пользуясь темнотой и пустой парковкой, мы целовались, как подростки. Между поцелуями я просил прощения, шептал слова раскаяния, обещал, что никогда не отпущу его, что все исправлю и мы начнем все заново. Я был в не себя от радости, из-за того, что он не ушел, не бросил меня.       — Просто ты устал, — заключил Артем, поглаживая меня по щеке, когда мы вечерними дорогами неслись домой.       — Устал?       — Конечно.       — Тема, такие чудовищные поступки от усталости нормальные люди не совершают.       Изменяют по глупости, по пьянке, от скуки, от любопытства, во имя мести, со злости, от отсутствия воспитания, от скотского внутреннего содержания, от недержания и еще по куче причин, но никак не от усталости. Я же вообще непонятно зачем таскался к Владу. Теперь же Артем все знал, и между нами исчезли тайны, мне больше не придется лгать. Главное, несмотря ни на что, Артем здесь, со мной, любит и не собирается бросить. Я держал его руку, я осязал его.       Мы начали говорить одновременно, в два голоса. Я благодарил Артема за подаренный мне шанс, еще раз произнес слова раскаяния:       — Я виноват, во всем. Главным образом, что ты узнал от Влада, не от меня. Я должен был рассказать все сам, как только это произошло. Но я боялся, боялся, что ты оставишь меня.       Артем, перебивая, вторил самому себе. «Разве жизнь из-за этого остановится? Со всеми бывает, все мы люди — устаем, совершаем ошибки, изматываемся по пустякам, а где необходимо, не можем собраться с духом». Он говорил такие неясные мне вещи. Послушать его, так то, что я путался с Владом, было сущим пустяком, встречающимся у каждого второго гражданина в стране, а у артистов — так вообще норма. «Сколько сил и энергии ты отдаешь? Я бы никогда не смог осилить твой график. Конечно, фрески тоже труд не из легких, но я предоставлен сам себе, у меня нет партнера, я ответственен сам за себя». Вдруг Артем замолчал и уставился на меня. Я на него, чаще поглядывая на ночную дорогу, ведя автомобиль. Я обдумывал происходящее, собирал несовпадающие крупицы в одну. От того, как безжизненно лежала его рука в моей, а глаза, не моргая, испепеляли — до меня, наконец-то, дошло.       — Влад ничего не говорил тебе?       — Нет. Мне сказал ты, только что.       Прилив крови ударил в голову, и я чуть не выпустил руль из рук. Все время поездки, время нашего нахождения в холле театра мы оба находились на разных волнах: я обдумывал предстоящий разговор с Артемом, а он думал о том, что случилось на сцене. Он не знал ничего.       — Это не то, о чем ты подумал, — как в дешевых мыльных операх, замямлил я, сжимая его пальцы. И вывалил добрую часть вранья, путаясь во всех своих словах: путал дни, путал слова и события. Набрехал, что Влад заходил в гримерку после «Травиаты».       Артем внимательно посмотрел на меня, как учитель смотрит на нерадивого ученика:       — И как? Понравилось ему твое выступление?       — Наверное, не знаю, не спрашивал. Да, как обычно.       — Боюсь тебя расстроить, но Владу вряд ли понравилось. По простой причине, что он не присутствовал на премьере. Девятый номер упал с велосипеда и сломал ногу, он уехал его навестить, точнее, со злости сломать вторую ногу, так как завтра важная игра.       Я смотрел перед собой, на дорогу, прибавляя скорость машинально. До дома осталось пару минут. В голове я прокручивал всевозможные варианты дальнейших действий: лгать или наброситься на Артема прямо в коридоре, предлагая себя. Да все что угодно!       В коридоре, едва дверь захлопнулась, я вжался в Артема, осыпая поцелуями и сдавливая его лицо в ладонях. Еще никогда Артем так жестко не отталкивал меня. Опустившись на столик у двери, он прикрыл лицо одной рукой.       — Боже, — почти шепотом заговорил он, — я же допускал мысль, что это Влад, но слишком неправдоподобно звучало.       — Что Влад? О чем ты? — начал выкручиваться я, изображая наивного дурачка.       — Я знаю, что у тебя интрижки на стороне. Нет, молчи! Не лги мне сейчас! Сколько ты встречаешься с Владом?       Я опустился на колени и продолжил вкрадчиво уверять его в обратном.       — Сколько ты с ним встречаешься?       — Пару месяцев, мы просто общаемся.       — Пару месяцев? С июня по сентябрь у тебя называется «пара месяцев»?       Резко соскочив, я заходил по коридору. Под ногами путался Лучик. Я накричал на него. Это было невыносимо. Если Артем все знал, то почему мучил меня молчанием?       — Господи! Ну откуда ты взял это? — заорал я.       — Соглашаясь быть с тобой, я не просил тебя о верности, потому что знал — ты не любишь меня. Я сам навязался, Боже, как же я жалок! Я бы закрыл глаза на любую интрижку, но вот так … за спиной, четыре месяца крутить роман. Это, это, это же предательство? Зачем?       Я лишь повторял, что Артем выдумывает. Я был готов нести любую околесицу.       — Ты думаешь, я так глуп, что не замечал присутствие другого мужчины? Не видел следов на твоей коже? Не чувствовал чужого запаха? Не видел, как бегают у тебя глаза, когда ты переписывался с ним, или когда по ночам гремел посудой? Или я настолько бестолковый, чтобы не заметить, какой ты бывал растянутый? Господи, Максим, ну зачем? — вдруг он посмотрел на меня так, словно ему открылась вся истина. — Подожди, я кажется, понял. Ты меня жалел. Жалел того мальчика, безумно влюбленного в тебя. Как же я виноват! Только зачем я все рассказал тебе? Ну конечно, а Влад это тот парень-натурал, в которого ты безответно был влюблен в юности?       Я стоял молча и не находил ответа. Артем закивал.       — Да-да. Это он. Ты даже не помнишь, как поведал мне свою тайну.       Он прав, я не помнил.       — Вот что. Хватит. Тебе больше не придется испытывать ко мне жалость.       Артем собирал вещи молча, иногда зависая над собственной сумкой, словно забывая, как в нее можно уложить предметы. Ему под руку я бубнил просьбы остаться, повторял, что люблю его, порой впивался в его руки своими, не позволяя застегнуть молнию на сумке. В эти минуты Артем стоял, выпрямившись во весь рост, и ждал, когда я заткнусь. А я умолял. Одним «я тебе не верю» Артем отмел все мольбы и просьбы.              Я злился на Влада и стучал в его дверь ногой.       — Какого хрена ты приперся в театр?       — В театр вход свободный! Пошел вон из моего дома! — он закрыл дверь у моего носа, но я успел вставить носок ботинка в щель дверного проема. — Ноги убери!       Все-таки Влад пустил меня, дабы не вызвать у соседей каких-либо подозрений.       Меня до сих пор мутило и пошатывало после ухода Артема. Я не помнил, когда ел или пил, и не знал, нужно ли принять пищу или воду. Я плелся за Артемом по лестничным пролетам, не своим голосом упрашивая поговорить.       — О чем говорить? — он развел руками.       — О нас.       — Ты спал с Владом?       Я выдохнул, прикрывая глаза ладонью.       — Четыре месяца?       — Да.       — Ты просишь поговорить, а я не понимаю, как завести разговор с человеком, который утверждает, что когда-то кого-то любил, потом разлюбил, потом полюбил другого, но изменял с тем, кого разлюбил или вообще не любил. У тебя в голове каша, или хуже — болото, ты затянул себя и тянешь меня. Я не верю ни одному твоему слову. Четыре месяца дурачиться в цирке, это слишком.       — А что мне нужно было сделать? — я выглядел совсем отчаявшимся.       — Выбрать, Максим, выбрать. Если тебе изначально нужен Влад, то я отпускаю тебя. Ты мне больше ничего не должен.       Артем уселся на заднее сидение такси, но я удерживал дверцу рукой, как дальше выяснилось, под ошарашенный взгляд таксиста.       — Руки убери от дверцы. Макс, пальцы!       Меня взбесила забота о моих пальцах. Это последнее, что я мечтал услышать от него напоследок.       — Эй, вы что, из этих? — вмешался таксист, меря нас презрительным взглядом. — Эти самые, что ли?       — Не ваше дело, — ответил ему я.       — А ну-ка, проваливай из машины!       Назревающий скандал с таксистом я расценил как подарок судьбы. По крайней мере, Артем уже никуда не уедет, но он жестом руки «тихо» остановил меня и пообещал доплатить мужчине, если он все-таки исполнит заказ. Таксист, зашуршав купюрами, пообещал сделать все, что пожелает «душенька».       Когда автомобиль свернул за угол дома, мне стало зябко. И страшно, как после просмотра фильма ужасов. Только тогда я сообразил, что стою в одной футболке и джинсах, без верхней одежды, а на ногах нет обуви — я выскочил за Артемом в одних носках.       Я задыхался и ругал себя. Как назло, на площадку высунулась соседка снизу.       — Весь дом переполошили! Полицию вызову!       — Лучше себе кого-нибудь вызови, — на ходу бросил ей я.       — Еще в театре работает! Быдло! — и она скрылась за металлическим засовом.       «Что вы все в мою жизнь нос суете?» — уже в закрытую дверь прикрикнул я.       Каждый, кому не лень, норовит втиснуться с советом: как жить, как спать, как есть, как играть, кого любить! Отец с детства занимался нравоучениями: попрошайка, бродяжка, денежку клянчишь, займись мужской работой и прочее. Я же тратил годы детства и юности, дабы доказать, что могу петь, возможно, лучше других, быть для него лучшим ребенком, сыном. «Посмотри, папа, сколько народа в зале! Они аплодируют мне, любят меня и восхищаются мной!» — но папы даже в зале не было, больше, он не знал репертуара, не отличал тенора от баса и баритона. «Певун, завывало, клоун». Вот отцовская оценка моему труду.       Костя же вечно вешал на меня своих девиц, будто только он обладал свойством нравиться женщинам, а, между прочим, я им тоже нравился, может быть, больше, чем Костя! Но, по его мнению, я непременно обязан был замутить роман только с той, которую Костенька одобрит!       Мать тоже хороша! Узнав обо мне и Артеме, закрутила идиотскую пластинку о внуках. Не открыто, а тонко и колко. Как бы напоминая, как мой выбор больно задел ее материнские, и в будущем потенциальной бабушки, чувства. Я же все видел, все замечал, как она кривит носом в присутствии Артема: на его месте бы сидеть длинноволосой, длинноногой с сиськами, а не с членом между ног, девке. Сколько раз я сдерживался и успевал сглотнуть кричащие фразы: разве ты родила меня только для использования моего семени? Одни внуки на уме, а как же моя жизнь, моя судьба, мое счастье? Почему я должен думать о вашем счастье? Я сын, ребенок, который появился на свет и прожил двадцать восемь лет не по собственной прихоти, а потому что вы, родители, так захотели! При матери я вовремя закрывал рот и позволял ей напевать одну и ту же песню. Я не мог возразить, не имел права. Дети априори не обладают правом протеста перед родителями: ни повысить тон, ни сказать слово поперек, сплошное согласие, унылое и безропотное повиновение и благодарность за рождение, которому многие дети предпочли бы смерть.       Перебирая по цепочке всех присутствующих в жизни, виновным оказался именно Влад. Если бы он не вернулся из Питера, все пошло по другому пути. Кто знает, возможно, мне и Артему понадобилось бы чуть больше времени на сближение, но третий между нами уже не встрял бы. И именно Влад был виноват в уходе Артема, какого черта он заявился в театр? Рассказать, пожаловаться на меня, ударить «пощечиной презрения» Артема?       Разъяренный, я выплескивал на Влада все, что хранил на сердце, — гнев, обиды, злость, будто он действительно был виновен во всех моих бедах и неприятностях.       — Ты слышишь себя? — кричал мне он в ответ.       Я не слышал никого, кроме самого себя и своего обиженного голоса. На повышенных тонах я высказал Владу: он и сам ко мне ничего не чувствовал, все это было от желания доказать всем — отцу, матери, бывшей жене, вышедшей благополучно замуж за другого и ждущей ребенка, что он мужик. «Еще бы! Ты всем доказал свою мужскую уникальность, имея другого мужика!» Я так и сказал ему. И нашел в этом некую мазохистскую удовлетворенность, разогревая и распаляя его раздражение. У Влада надулись желваки, и, казалось, он сам увеличивался в размерах.       — Признай! Тебе нравилось, как кто-то впервые корчится под тобой!       — Если ты не закроешь рот, я ударю тебя! — еле слышно прошипел Влад, сжимая руки в кулаки.       — Да давай! Не робей!       И толкнул его в плечо. Под его тяжелым весом зеркальная дверца шкафа треснула. Тонкая паутинка трещинок расплылась по центру зеркала, Влад въехал в него локтем, откидываясь назад от моего толчка.        Следующий миг, и я почувствовал адскую боль в переносице. Будто нос вогнало в самый мозг. Я схватился обеими руками за лицо, которое тут же наверняка распухло и расплылось. В глазах защипало, а в уголках глаз собрались слезы. Боль жуткая. Я пропустил ответный удар Влада. Но нежданно для самого себя я испытал невероятное облегчение и внутреннее опустошение, исчезли предыдущие негативные эмоции — физическая боль вытеснила душевную.       — Извини, — просипел Влад, потирая кулак.       — Засунь извинения себе … — я хотел было ответить ему его же фразой, но на полу под ногами образовалось красноватое пятно. Я провел ладонью по лицу — с пальцев стекла приличная струйка крови. В носоглотке стало вязко, и я с трудом сглатывал, а, сглотнув и поняв, что это та же самая кровь, что на полу и пальцах, на языке почувствовал металлический вкус.       Кинувшись в ванную, я едва успел принять меры — меня моментально стошнило, а голова закружилась.              Влад назойливо тарабанил в дверь собственной ванной, пока я приводил себя в порядок. Переносица оказалось целой, не сломанной, но опухла порядочно. Кровь во рту оказалась следствием прикушенной щеки, вероятно, я не рассчитал молниеносного удара Влада и стукнул зубами по ее поверхности.       — Максим, открой долбаную дверь! Что там у тебя происходит?       Мне было же необходимо не только остановить кровь, но и успокоить себя. Перевести дух, унять усиливающееся желание выскочить за дверь и продолжить обвинять Влада, дабы выхлопотать еще одну порцию добавки. Боль в носу ослабевала и пропускала мучительно-тягостную боль в душе.       — Если ты не откроешь дверь, то я снесу ее к хренам собачьим!       Я поглядел на покалеченное отражение. Ни я, ни тот парень в зеркале не знали, как дальше быть. Тупик.       — Ну и придурок же ты! — сказал я ему в разбитое лицо и открыл дверь.        Влад снова извинился, он выглядел не лучше меня, конечно без ушибов, но вид был угнетенный.       — И ты меня извини, — последовал я за ним.       — Может, пройдешь и поговорим по-человечески? — указал он рукой вглубь квартиры.       Его квартира изменилась. Сегодня она смотрелась по-другому — чужой и неуютной, словно не в ней мы провели множество часов. Я уселся на кровать, и она скрипнула. Ужасно! Я не помнил, чтобы кровать скрипела, и ощутил прилив крови к лицу.       Мы сидели молча, стараясь не смотреть друг на друга. Назревал сложный разговор. Во-первых, я обязан был объясниться по-человечески хотя бы с одним. А во-вторых, не подозревал, с чего начать: с появления Влада в компании брата много лет назад или его появления на рабочей вечеринке у брата?       Влад слушал внимательно, не перебивая, иногда хмурясь и ерзая на месте.       — Как ты мог решить, что я способен на жестокость? Причинить тебе или ему вред? — вспылил наконец он. — Я что, в твоих глазах монстр? Да я за всю жизнь и котенка не обидел! Ну комара прихлопнул, таракана, но так то ж таракан.       — Неправда! Ты ударил Артема в кофейне, преднамеренно! Точнее, хотел ударить, если бы я не прикрыл его собой! И у Кости на дне рождения ты набросился на меня с кулаками! Скажешь, я снова лгу?       Он сделал вздох во все легкие и потряс руками в воздухе.       — Боже, как с тобой сложно! — протянул он. — Я Артема бы и пальцем не тронул! А тогда я злился на тебя! Я не понимал, что со мной происходит, почему думаю о тебе, представляю не в тех образах, в которых положено представлять мужчину. Ты вынуждаешь меня говорить об интимных подробностях, в которые я не намеревался посвящать тебя! Я злился, психовал, ведь меня к тебе тянуло во всех смыслах. Я боялся себя и своих желаний, сочтя это аморальным!       Он встал и заходил кругами, продолжая рассказ. А я все сильнее чувствовал себя виноватым.       — И сейчас я не собирался бить тебя. Так получилось! Ты выпросил, буквально нарывался, говорил жуткие и гадкие слова! Что и кому я доказывал? Я тебя люблю! Господи, Максим! Какие доказательства мужественности? Я никогда не испытывал таких чувств. Я с ума схожу от страсти к тебе, только рядом с тобой я чувствую жизнь. Разумеется, я заставлял тебя скорее рассказать Артему, но это же естественно! Мне не нужна половина тебя, я хочу целиком! Я не хотел, чтобы мы были тайными любовниками — скрывались, обманывали, — это омерзительно. К тому же я верил тебе, твоим словам, что ты тоже любишь меня. А оказалось вот как…       — Влад! — умоляюще попросил я.       — А ты как хотел? Правду нелегко слушать, так придется.       И в театр Влад приходил просто посмотреть на меня. Еще раз проверить свои чувства. Он был глубоко обижен на мои слова, брошенные ему в лицо в кафе.       — Но меня будто магнитом туда притащило, опять к тебе. Думал, увижу — либо екнет сердце, либо же вычеркну из жизни. Ну, еще надеялся поговорить, честно говоря.       Увидев Артема, Влад поднялся к нему, разумеется, сравнить себя с ним, встретиться лоб в лоб с соперником, оценить его параметры со своими. И понял удивительную вещь: сам он точно такой же обманутый, как и Артем.       — Помнишь, я тебе говорил, что вижу тебя насквозь, всю твою ложь? Это невероятно, я видел ее в отношении Артема и других людей, но не к себе. И правду люди говорят, что любовь ослепляет. Я только не пойму одного, зачем ты так жестоко поступил со мной? Да, я сбежал в тот вечер, повел себя не как мужик, но играть на чувствах. Ты же знал, как я переживал развод! Пусть и не любил жену, но я пытался строить семью.       Мне нечего было ответить. Я запутался сам и запутал всех вокруг.       Влад оглядел меня с ног до головы и приблизился.       — Между нами все кончено? — спросил он. В голосе звенела надежда, несмотря на все высказывания и обиды. Настоящая, искренняя надежда на отрицательный ответ.       — Прости меня. Я желаю тебе счастья, — ответил я.       На выходе он опять спросил, чем Артем лучше его.       — Не лучше. Он самый обыкновенный. Просто он мой.