Музыка перемен

      Последующие дни текли как один. Время замерло: утро похоже на вечер, вечер на утро. Днем я работал и старался не думать об утрах и вечерах, которые проводил в одиночестве.       Артем избегал встреч и общения со мной. Игнорировал звонки и сообщения. Я же не терял веры и искал с ним встреч, случайных и коротких. Войти к нему в дом я страшился, потому описывал круги под окнами дома и под дверью мастерской. Лишь через некоторое время догадался, что у мастерской напрасно коротаю время — он больше не рисует.       Однажды, когда я уже отчаялся ждать, его фигура мелькнула во дворе домов. Как сумасшедший при виде святого образа, бросился к нему навстречу.       — Тема!       — Не нужно, — резко и холодно ответил он. Быстрой походкой, почти бегом, достиг подъезда, приложил ключ и скрылся.       На самом же деле Артем не ушел от меня навсегда, его частица осталась жить в нашей однушке. Куда бы ни проникал взгляд, везде я натыкался на вещь, предмет, говорящий о нем. В однушке, в отличие от меня, жили воспоминания и его подаренные книга и картина.       На кухне, где мы завтракали, соприкасаясь пальцами рук или ступнями ног под столом, я закрывал глаза и отчетливо представлял его, сидящего напротив и отхлебывающего горячий чай или кофе. И как после на столе он любил укладывать альбомы, чистые и изрисованные эскизами листы, и эти его сгорбившиеся тонкие плечи над ними. Я обычно бранил его за вынужденную сутулость, клал руки на плечи и разминал уставшие мышцы. Теперь же я завтракал один или же не завтракал вовсе.       В шкафу сохранился его запах, моя одежда также пропиталась его одеколоном, и привычка подносить ворот рубашки или джемпера к носу в любом месте, где бы я ни находился, становилась закономерной. По комнате носился его высокий детский смех.       Ночью в большой постели мне было тесно. Я не менял постельного белья, лишь бы сохранить рядом с собой то, единственное, что напоминало о Теме. Сейчас на его половине всегда посапывал Лучик, тоже тоскующий, как и я. Теснота давила и сжимала в кольцах, но я добровольно отдавался ей.       Если удавалось заснуть, то утром открывал глаза с надеждой встретить солнце. Однако октябрь выдался еще хуже сентября: сплошная мрачность. Был бы Артем здесь, он непременно расшторил окна, я бы закрыл, он снова открыл. На сей раз мы бы уже не поссорились, а занялись любовью.              В одно утро я все-таки раскрыл шторы и впустил тусклый октябрь в комнату. Черную влажную землю покрывал снег, первый в октябре. Провел ладонями по гладкому подоконнику, и волна старых воспоминаний накрыла тотчас.       Артем с ногами взгромоздился на подоконник и с важным видом приложил к стеклу сначала открытку, а поверх нее чистый лист. Еще в магазине, когда он крутил стойку с открытками, я поинтересовался, кому он хочет купить открытку.       — Себе, — загадочно ответил он. — Тебе какие нравятся?       Мне нравились многие. Артем выбирал шуточные, с детскими изображениями, я выбирал рождественские (в конце лета). В итоге мы купили все: с днем рождения, с днем влюбленных, рождественские и просто на всякий удобный случай жизни.       — Зачем они тебе?       — Увидишь!       Карандашом он как через копирку переводил рисунок с открытки, на которую с внешней стороны окна бил яркий солнечный свет.       — Ты же художник! Так нечестно.       — Ну и что? Разве я не могу подурачиться? Лучше присоединяйся.       Я последовал его примеру, и меня с головой затянул чудаковатый процесс.       — Ты так не делал никогда в детстве? — спросил Артем, орудующий карандашом втрое быстрее меня и заканчивающий обводить вторую открытку.       — Не-а. Машинки рисовал, мало и коряво.       — А, ну да, ты же пел. — И Артем рассмеялся.       Давно, в раннем детстве, Артем сделал подобную открытку для матери на праздник. Он перевел красивую советскую открытку, которая досталась ему от бабушки. Мама похвалила сына, всплеснув руками и умиляясь его таланту.       — А мне, наоборот, стыдно стало, что хвалит она не настоящую работу, а чужую — скопированную. С тех пор я больше так не делал. — И снова захихикал.       До встречи с Артемом я счел бы это детское занятие, особенно в двадцать восемь лет, настоящим безумием и посоветовал самому себе обратиться к соответствующему специалисту. Но в тот день меня переполняло новое, неизведанное чувство: я с энтузиазмом подбирал цвета, обводил линии, ретушировал и наблюдал за Артемом — как он справляется со своими открытками. Мы смешно разговаривали:       — Подай мне желтый!       — А ты синий.       — У тебя зеленый?       — Ага, только я тебе не отдам. Он мне самому нужен.       — Максим, зеленого на открытке нет, что ты хочешь разукрасить зеленым?       — Это моя открытка. В ней есть зеленый.       — Да нет же! Зеленый не подходит!       Я заткнул его рот своим и разрисовал зеленым.       А еще в ту минуту я услышал, как звенит вокруг нас счастье. И мне захотелось накупить кучу карандашей, фломастеров, альбомов, пластилина, пастели, да любого барахла, игрушек, одежек… Тут я задумался. А кто должен быть? И кем они станут: художниками или музыкантами? Я припомнил, с какой настойчивостью Артем отговаривал меня использовать зеленый. Наверняка давление будет в сторону художественного искусства! И рассмеялся так громко, что испугал собаку.       Мы подарили друг другу открытки. Я рождественскую Артему, а он мне про влюбленных. В своей Артем красивым и изящным почерком написал длинное любовное послание, я же написал коротко: «Жду, когда разделю этот чудесный праздник с тобой». Артем раскраснелся и провел по сухим губам языком, я же, как шпион, следил за его движениями, готовый выскочить из засады.       — Твой почерк ничуть не изменился со времен писем к Деду Морозу.       Я фыркнул и было отвернулся, как он схватил меня за локоть и испуганно что-то пролепетал, горя еще пуще. Оказалось, это его главная мечта — встречать Рождество и Новый год вместе со мной.       — Я в это не верю, — жарко шептал он мне на ухо, прижимаясь всем телом.       — Во что?       — Что ты со мной.       Остальные открытки я подписал и раздарил всем своим. Мне захотелось это сделать. Отец сдержал удивление, но пару раз незаметно для посторонних глаз погладил указательным пальцем открытку. Мама куда-то сбегала с ней и вернулась с пустыми руками, но счастливая. Сестре и Пьеро я нарисовал две открытки, где каждая являлась продолжением второй.        — Ты молодец! Здорово рисуешь! — похвалил пораженный моим «талантом» Пьеро. — Я вообще не умею рисовать. Так, карикатуры всякие.       — Ой, пусть не бздит! Нарисовал он, — заорал Костя, — как же! Артем все сделал, а этот раздарил от своего имени!       Костя безразлично отложил свою открытку на край стола и со временем сделал вид, будто позабыл о ней. Честно говоря, я расстроился. Однако, когда брат пригласил всех в кино, обида улетучилась.       — Нам в компании билеты подарили, — пояснил он.       — На боевик? — спросила мама.       — Ага.       — А на другие фильмы почему не подарили?       — Там мест столько нет, чтобы вместе сидеть. В смысле, мне так сказали, — позже добавил он.       — А на какой праздник? — не унималась мама.       — Мам, я откуда могу знать? Мне дали — я взял!       Мы все дружно и согласно закивали ему в ответ.       Довольной фильмом осталась мужская половина, женская же фыркала. Я же был просто доволен, что все мы вместе. Первый раз. Никто не ссорился, никто не делал мне замечаний, что я все время стискиваю пальцы Артема, а когда под шум пулеметной очереди сестра с Пьеро украдкой подарили друг другу поцелуй, я чуть не взорвался от радости и поцеловал запястье Артема.       От Артема остались неиспользованные открытки, Коэльо и страстно танцующая танго пара на картине. В тумбочке я нашел его книги по искусству. Сразу же схватив телефон, напечатал сообщение:       «Ты оставил у меня свои книги».       Дальше я растерялся. Написать: приезжай и забирай, или же я сам привезу. Первый вариант мне нравился больше — на моей территории имелось больше шансов на восстановление отношений.       Артем прочитал сообщение и что-то печатал. Сердце молниеносно пропустило удар. Он собирается ответить! Я обшарил всю однушку в поисках его позабытых вещей, чтобы по одной находить и заманивать к себе в логово.       «Как-нибудь заберу. А хотя, все необходимое я забрал. Можешь распорядиться по своему усмотрению».       Ответ раздосадовал меня. Я попытался в тысячный раз, написав:       «Тема, я скучаю».       «Сильно».       «Я виноват, прости».       «Возвращайся».       Он начал печатать. Я замер и перестал дышать.       И вдруг перестал. Не ответил ничего. Передумал. Я попробовал еще раз:       «Я скучаю. Позволь увидеться один раз, всего один раз. Я хочу тебя увидеть, пожалуйста».       «И Лучик скучает. Мы оба скучаем».       Тогда Артем ответил, мгновенно:       «Господи, собаку хоть не втягивай в свои грязные дела!»       Я несколько раз просил его увидеться, но он больше не ответил.              Я с Лучиком гостил у родителей. Я, Костя и пес ютились в детской мальчишеской комнате. Костя храпел, порой приговаривая что-то нечленораздельное. В то время как бессонница стала моей частой гостей.       Ранее за ужином мама спросила про Артема.       — Вы так и не помирились?       — Нет.       По выражению ее лица я не понял, рада ли она нашей размолвке или сожалеет. Скорее рада. Хотя чему? Будто после я благополучно женюсь на соседской девчушке.       — Посмотри, какой крепкий орешек! — начала она. — Все ругаются, мы с отцом тоже ругаемся, почти каждый день. А разве кто-нибудь из нас собирал вещи и уходил? А, отец, было такое?       Папа отрицательно покачал головой. Я немного не соображал, к чему клонит мама.       — Если не одумается, то ему же хуже! Такие парни, как ты, на дороге не валяются!       Вот здесь я сообразил: мать меня подбадривала как родного сына, защищала и попросту встала на мою сторону.       — Мам, дело в другом. Артем не должен возвращаться.       — Это как? — удивилась она.       Неторопливо, растягивая буквы в словах, я продолжил:       — Понимаешь, я совершил кое-что плохое. — Краем глаза заметил, как Костя встал из-за стола и направился в сторону комнаты. — Я обидел его. Если бы меня так обидели, я бы точно не простил. Да не только я, и ты, и папа, вообще любой человек. Я, как бы сказать, я… изменял ему.       — С женщиной? — спросила мать.       — При чем тут женщина? Нет, с парнем.       — С одним?       — Естественно, с одним.       — Сколько раз?       — Господи, мама, какое это имеет значение?       — А-ну, отвечай!       — Я не считал!       — По времени сколько?       Каждый раз, когда мне приходилось называть «четыре месяца», я готов был под землю провалиться.       -Костя! — заорала мама. — Иди-ка сюда!       — Ой, мам, я уже работаю! — послышался его голос из глубины комнаты.        Почему-то мама замолчала и перестала разговаривать со мной, братом и отцом.       — Чем я обидел тебя? — чуть позже спросил у нее я.       — Нет, не обидел, сынок. Все хорошо. Продолжай дальше обманывать людей, можешь объединиться со старшим братом.       Я вскипел. Как получилось так, что теперь она защищает «мальчика», который ей не нравился?       — Сдурел? — закричала она грозным тоном, прямо как в детстве, когда я что-нибудь вытворял. — Ты что сравниваешь? Я тебя этому учила? По бабам, то есть, господи прости, по мужикам бегать? За одного голова горит, так второй туда же!       Мама кричала и стыдила меня, как мальчишку несносного. Даже когда я был ребенком, мне не доставалось от нее столько. От отца — да, но от матери — никогда. Я стоял, подобно мешку с картофелем, и тупил глаза в пол, лишь после заметив, что бубню под нос: «Я больше так не буду».       Отец посмеялся надо мной. Хлопнул легонько по затылку:       — Все образуется, сынок. — Ласково заверил он. — Артем тебя любит, мне можешь поверить.       — Любит, да? — переспросил я, растекаясь в надежде и доверяя отцовскому слову больше, чем очевидным фактам.       — Да. Вернется, вот посмотришь.       Мне показалось, будто дышать стало легче, и я чуть улыбнулся.       — Прощения просил?       — Просил. И умолял, и ползал, и обещал.       — Обещать не надо, — задумчиво произнес папа. — Лучше не давать обещаний, если не можешь их исполнить. Лучше делом доказать, чем словами.       Я закивал. А сам подумал: что-то странное происходит. Много месяцев назад отец выгнал меня из дома, отказывался принять мой выбор, моего любовника, а сейчас довольно похлопывает по плечу и заверяет, что все наладится. Я поразился!              Костя храпел, а мне не спалось. И все-таки жизнь необъяснимая штуковина! В детстве у Кости было все, что желала его душа, — родители не скупились на старшего сына, угождая его прихотям. Конечно, я не был против, его «игрушки» не в моем вкусе, но все же. В то время, когда он рассекал на настоящем мопеде, я мечтал о собаке. Сейчас Костя живет в детской спальне в родительском доме, потому что Ира отобрала у него все, что он имел, заработал, заслужил; вмиг брат оказался «голым королем». У меня же снова ничего нет: лишь мечта, но рядом спит пес. Казалось бы, все изменилось, однако нет.       О Костиных чувствах я мог судить со слов самого брата, который держался как кремень. Я вполне считал, что развод, наоборот, развяжет ему руки, откроет второе дыхание, предоставит новые горизонты. Вот только если бы не одна фраза брата, брошенная «между строк»:       — Можешь ответить? Почему хорошие воспоминания мы стараемся запомнить, а плохие забыть, но на деле же хорошее забываем сразу же, а плохое лелеем и греем в памяти?       — Боль тяжелее забыть, а может, плохого больше, чем хорошего? — предположил я.       — Вот с Иркой. Ведь у нас много хорошего было, а она только о плохом говорит. — Костя думал и курил. Он смотрел вдаль, выше крыш, выше оголенных крон деревьев. — Я виноват, что между нами все так сложилось.       Тогда я поинтересовался причиной его вины. На что Костя ответил: «Не стоило давать обещаний, которых не хочешь выполнять».       Сегодня после разговора с отцом, я вспомнил слова брата. Значит, отец говорил и с ним и дал схожий совет. С отличием в одно слово. «Обещания, которые не можешь выполнить» и «обещания, которые не хочешь выполнить». Я, по мнению отца, хотел исполнить, но не смог. Костя же не хотел вовсе. Это говорило о моей кое-какой имеющейся стабильности. И это, несомненно, радовало, особенно в отцовских глазах.       — Костя, — позвал я брата.       — А?       — Кость, проснись.       — Ага.       — Ну же!       — А?       — Поговори со мной!       Брат лишь помаячил рукой, делая жест «дверь там» или «выход там». Может быть, ему снились его клиенты.       Я поднялся с постели. Лучик, дремавший в ногах, переполз на освободившееся теплое место, поближе к подушке. Я погладил его мягкие уши и потихоньку вышел из комнаты.       В щель под дверью ее комнаты пробивался свет ночника. Я постучал, правда, тихо, будто сил на стук совсем не осталось, и приоткрыл дверь.       — Входи, — сказала она.       С жалобным видом я устроился рядышком с сестрой.       — Можно я свет выключу? — попросил я.       Сестра кивнула. Отложила книгу, и сама погасила свет. Некоторое время мы слушали тишину. Я нарушил ее первым.       — Между нами мир?       — Мир.       — Точно-точно?       — Перед премьерой я видела тебя с Владом в кафе.       — Вот что. И поэтому не пришла?       — Да, расстроилась.       — А я в тот день с Владом окончательно порвал. А вышло все по-другому.       Говорить в темноте гораздо легче, свободнее. Никто не видит твоего лица, слышен только голос и его интонация. Раньше, я был уверен, что могу контролировать ее, разговаривая с Артемом, но я ошибался. Ложь видна — в темноте или на свету. И ложь не любит никто, как и предательство. Мужчина или женщина, любишь мужчину или любишь женщину. Когда дело доходит до предательства, больно каждому. Ложь половой принадлежности не имеет.       Сестра запустила руку мне в волосы, прямо как это любил делать Артем. Она простила меня, я знаю.       В темноте дверь скрипнула, заглянул Костя.       — Вы здесь? — шепотом спросил он.       — Входи, — как и меня, позвала сестра.       Костя третьим улегся на кровать. В беседу он не вступал, больше ворочался. Но единожды вставил и свое слово:       — Да-а, — протянул он, — жизнь суровая штука. Не знаешь, где накроет. Может, в монастырь податься?       — Мужской? — с иронией спросил я.       — Что я там забыл? В женский, конечно.       А потом добавил:       — Мне сегодня первый раз сон приснился. Бабка Шурка. Пальцем пригрозила.       Я не удержался и расхохотался первым из всех. На душе снова потеплело. Как ни крути, а у меня есть дом. Мой дом. Осталось вернуть Артема. С этими мыслями пришла и надежда, которая давным-давно позабыла обо мне. В доме родителей, рядом с братом и сестрой я ощутил в себе скрытую силу. Настроился свернуть горы ради него и перестать разбрасываться обещаниями и пустыми словами. На секунду в мыслях мне представилась картинка, как будто видение из будущего, что у меня все получится — скоро, вот-вот. Мое сердце заново зашевелилось, отряхнулось и забилось, не в привычном страхе, а в правильном, здоровом и уверенном ритме. Я закрыл глаза и начал петь «Notte Stellata».              После случая с «Травиатой» в душе закрался страх сцены. Не ее самой, а того, что это произойдет со мной снова.       К выступлениям я усиленно готовился. Оттачивал каждый звук, каждое движение. Необходимо было оправдаться перед публикой и вернуть заслуженное доверие зрителя. Я старался изо всех сил. Упражнялся до репетиций, во время и после них. Домой же возвращался разбитым: едва доползал до кровати и засыпал как убитый от саднящего горла и шума в ушах, либо ворочался до утра, так как ныло тело, и сверлила головная боль. Такой напряженный распорядок дня помогал отвлечься от мыслей об Артеме, хотя бы на долю секунды.       Все попытки поговорить с ним или же увидеть одним глазком не увенчались успехом. В мастерской не загорался свет. А решившись позвонить в дверь его дома, я встретился с Надеждой Викторовной.       — Его нет дома, — сказала она холодно и неприветливо.       Я извинился за беспокойство и побрел к машине. Только проехав полгорода, начал смекать — а может, его правда нет дома? И его мать не была настолько холодна, как мне привиделось! Озадаченный новым предположением я повернул назад.       — Я же сказала, его нет! — повторила она. Холодно и неприветливо.       Стало понятно, я утратил и ее доверие тоже. Спускаясь по облупленным ступеням подъезда, все же в тысячный раз набрал номер Артема. Привыкшие длинные гудки резко сменились одним коротким. Он взял трубку.       — Да? — спросил он.       Я так растерялся от неожиданности, что не мог выдавить и звука. На заднем фоне не слышно посторонних голосов или еще чего-нибудь. Казалось, будто он говорит из пустой комнаты.       — Это я. Максим.       — И все?       Я выглядел глупо и смешно, потому добавил более уверенным тоном:       — Привет.       — Ну привет, — усмехнулся он.       О том, что я виноват, скучаю, люблю, раскаиваюсь и прочее, он уже не раз слышал и никак не отреагировал. Здесь нужно было что-то действенное и эффективное. Чтобы потянуть время и придумать нужную тему разговора, я спросил, где он находится.       — А где ты? — вопросом на вопрос ответил он. На том конце я все-таки уловил посторонние звуки: шум улицы, кажется, гул автомобилей, немного ветра. Возможно, он возвращался, как всегда пешком. Это был отличный повод! Встретиться на нейтральной территории. Бегом, перескочив четыре ступени, я пустился вниз и окрыленный задумкой выскочил в подъездную дверь, бросив на ходу:       — А я так, по городу катаюсь. Не скажешь, где ты сейчас?       С Артемом мы столкнулись лоб в лоб, я даже чуть не выронил телефон из рук. Он переложил свой телефон в задний карман джинсов и с укором поглядел на меня.       — И по какому городу ты катаешься? По подъезду?       Все тело окутало нервозностью, словно мелкие червячки шныряли по рукам и ногам, от головы по спине, и обратно, кожа зудила и горела. Я опять попался на обмане.       — Я приезжал к тебе.       — Нет, ты снова врешь.       — Ты рисуешь? — спросил я, видя, как Артем намеревается покинуть мое общество.       — Тебя не касается.       — Кружок работает.       — Вот и отлично.       — Все благодарят тебя.       — Хоть кто-то.       — Зачем ответил на мой звонок?       — А зачем ты звонил?       — Ответь первым!       — Ответь ты первым.       — Я и до этого звонил.       — Больше не звони.       — Ты не хочешь?       — А ты хочешь?       — Я люблю тебя.       — И я тебя… — он осекся на полуслове, сверкнув глазами. Пользуясь моментом, я крепко схватил его за затылок, прижался и впился губами в его рот. Произошел невероятный выброс адреналина, меня обдало жаром с головы до ног, что едва не задохнулся от нехватки воздуха, пусть поцелуй и был мимолетен.       Запищала подъездная дверь. Кто-то вышел. Незнакомый мужчина поздоровался с Артемом, тот с ним, поздоровался и я, хоть и понятия не имел, с кем здороваюсь.       Когда мужчина скрылся, мы все еще стояли напротив друг друга. Он не уходил, я ликовал. И тут я совершил ошибку, большую и непоправимую, сказав:       — Поехали ко мне.       — Сексом займемся, да? — ухмыльнулся он.       — Почему сразу сексом?       — Прости, — он кротко улыбнулся, опуская уголок рта. — Это минутная слабость. Не секрет, что нас тянет друг к другу. Мы славно проводили вместе время, лично мне было хорошо. Тебе не знаю, но раз уж искал на стороне — значит, недостаточно хорошо. То, что сейчас произошло, это не вновь нахлынувшие чувства, а отголоски старого. Меня тянет не к тебе, Макс, а к воспоминаниям, к хорошим и теплым отрывкам памяти. Воспоминания имеют свойство забываться. Со временем я все забуду. И тебе советую.       — Зачем ты так говоришь? Это же неправда!       — Так устроена жизнь. Я ничего не придумал нового.       — Ты поэтому больше не рисуешь? Психологией занялся? — иронично заметил я, начиная вскипать от его шагов назад. Секунду назад он целовал меня, а теперь пытается вывернуть все наизнанку.       — Нет, это все знают.       — Я не знаю. Когда мы трахались без обязательств, ты не был таким и не читал мне нотации, перед тем как снять трусы.       Я и опомниться не успел, как Артем приложил ключ и исчез. А ведь я имел в виду «поехали ко мне», а не «поехали ко мне»! Я от всей души желал его возвращения в нашу однушку! Я выразил свое желание простыми словами, которые и подходили под описание! Вычурных, замороченных эпитетов и метафор я попросту не знал для подходящей ситуации. В эту минуту мне почудилось, как будто все вокруг разговаривают на каком-то неизвестном мне языке, в то время как один я стою посреди мира, кутаясь в выдуманные истории, и не понимаю, как донести мысль до человека, с которым желаю разделить жизнь.       Мне не оставалось больше ничего, как повернуть домой.              К вечеру, наверняка от музыки из радиоприемника зашумело в голове, будто заложило уши, что я с трудом заснул.       На следующий день я проснулся в ужасном состоянии с тяжелой головой. Как и все последующие дни.              На примерке костюмов перед «Травиатой» костюмерша отругала меня, что ей приходится во второй раз ушивать костюм. Она что-то ворчала под нос.       — Что вы говорите? — переспросил я.       Женщина снова зашевелила губами, словно издевалась надо мной.       — Я не слышу, говорите чуть громче, пожалуйста.       — Болтается все! — почти закричала она. — Некрасиво!       Последнее слово было произнесено по предлогам. Я встрепенулся как ото сна. Я устал, смертельно устал от всего и от всех.       После прогона генеральной репетиции оперы я как никогда почувствовал себя изможденным. Слух напрягал разогрев оркестра, разогрев других вокалистов и собственный разогрев. Первые звуковые удары оркестра ударили по голове, подобно грохоту грома прямо над ней.       — Максим, с тобой все в порядке? Внешним видом ты начинаешь нас пугать, — обратился ко мне один из артистов.       — Я в полном порядке, все просто отлично! — с твердостью заверил я, буквально прислушиваясь к разговору.       — У него страх перед «Травиатой», — вступился второй артист, — это нормально. Отдохни как следует. Завтра тяжелый день.       Я последовал примеру коллеги и завалился спать, вернувшись в однушку. Уснул, едва голова коснулась подушки. Сон был больной, бредовый. Я не до конца осознавал, сплю и мне снится сон, или же я бодрствую, и Артем начал встречаться с Володей наяву. Они сперва обнимались на диванчике в моей гримерке, потом страстно целовались. Я кричал и хотел помешать готовящемуся событию: если Артем и собирается вступить в необдуманную связь, то Володя делает это лишь из любопытства. Остервенело я махал руками и кричал громче-громче, однако остался не услышанным.       — Как ты мог? — пересохшими от крика губами спрашивал я Артема. — Мне было так больно смотреть на вас. Почему здесь, в моей гримерке? На моих глазах!!!       — Мальчик мой, — Артем погладил по волосам, — так устроена жизнь!       Проснулся я тяжело, вдавленный в кровать. Болели все мышцы, каждый сантиметр тела. Любой вздох приносил адское мучение груди и горлу. Опустив ноги на пол и увидев собачьи испражнения на полу, я удивился.       — Лучик? Почему ты не просился?       Пес исправно будил, если чувствовал желание сгонять на улицу под куст. Он жалобно скулил над ухом до тех пор, пока на него не обратят внимание. Должно быть, этой ночью даже в собачьем организме наступил сбой.       Я протер глаза и поглядел на часы. Уже далеко за полдень. У меня оставалось три часа до оперы. Подскочив с кровати, я кинулся к телефону, дабы обзвонить коллег и предупредить, что с минуты на минуту буду как штык. Одновременно пронеслась мысль, что мне на самом деле никто и не позвонил — не беспокоились?       Взглянув на дисплей телефона и увидев количество пропущенных звонков и непрочитанных сообщений, по спине пробежал мороз. Я ни одного не слышал.              Конец оперы я заканчивал на одном дыхании, ориентируясь по партнерам. Чтобы расслышать оркестр, приходилось напрягать слух. Партнерша звучала глухо. Аплодисменты вовсе растворились в шорохе и шелесте. Вот тут я окончательно испугался, но никому не сказал, продолжая помалкивать о проблеме.       Кто-то хлопнул меня по плечу и что-то произнес.       — Что? — переспросил я, приглядываясь за движениями губ парня.       — Молодец! А ты боялся! — я понял его по губам. Следующая фраза не поддалась.       Парень изумленно поглядел на меня:       — Ты оглох? — его лицо приняло серьезный вид. Это был не вопрос-издевка, а утверждение, констатация факта. И произнес он без вопрошания: ты оглох. Точка.              — Внезапная глухота. Причина, скорее всего, кроется в роде вашей деятельности, работаете со звуком. — Заключил после всех обследований врач. — Придется некоторое время пожить в тишине.       — Сколько?       — До полного восстановления слуха.       — Это что получается? Я не смогу петь?       — Почему? Петь вы сможете, но если будете делать это сейчас, то внезапная глухота перерастет в полную потерю слуха.       — Но шанс на восстановление же есть? — спросил я.       — Конечно, есть. Шансы всегда есть, — мужчина улыбнулся широкой улыбкой.       Мне не стало легче от врачебного напутствия. Врачи самые настоящие лицемеры. Будь я смертельно болен и умер бы прямо завтра, этот мужчина все равно бы улыбнулся и заверил, что шанс выжить есть. Хуже врачей только священники. Они сразу говорят «пути Господни неисповедимы», намекая на смертность человека, — никаких шансов, мы все умрем рано или поздно, кто-то раньше, кто-то позже. И восстановление слуха, по их мнению, зависит от воли Божьей. Я тяжело вздохнул и поборол накатывающую волну отчаяния.       — Я бы посоветовал вам, молодой человек, обратиться еще к одному специалисту, — не отрываясь от медицинской карточки, произнес врач. — Не пугайтесь. У вас проблемы не только со слухом, но и с нервной системой. Вам посоветуют хорошие препараты. Возможно, это ускорит ваше восстановление.       — Спасибо, не нужно, — дернулся я на стуле.       — Я вам советую, а решать вам. Творческим людям свойственно испытывать нервные расстройства, вы не единичный случай.       Я сглотнул подступающий комок к горлу, однако пересилить жжение в глазах не сумел.       — И не сдерживайте себя! — тепло посоветовал мужчина. — Хочется плакать — поплачьте! Все мы люди и все мы болеем, было бы иначе, я не сидел бы перед вами. — И улыбнулся.       Я улыбнулся ему в ответ.       — Ну вот, и улыбайтесь. Хочется смеяться — смейтесь! Но лично для вас одно предостережение — пока не смейтесь и не плачьте. Любая эмоциональная нагрузка влияет на органы слуха, потому принимайте препараты, отдыхайте и не волнуйтесь.       — Спасибо.       Выйдя из больницы, я пешком направился домой. Водить автомобиль бессмысленно — я только создавал угрозу для других водителей. Вернувшись в однушку, принял решение: закрыл шторы, отключил телефон, разделся и лег в кровать. Мой больничный намеревался стать бессрочным — никто не знает, и врач в том числе, стану ли я снова нормальным человеком. В душе пусто и глухо, как в голове. Казалось, кто-то сверху взял и вырвал страницы моей жизни из всеобщей книги жизни человечества за ненадобностью. Кто-то так решил, что отныне мой голос и моя жизнь больше никому не нужны.