Музыка перемен

      В театре я почти не появлялся. Иногда заходил по зову сердца в любимое здание ближе к вечеру, когда стихали музыка и пыл артистов. Вылазки из дома «в люди» я стал совершать после того, как мой целенаправленный покой был нарушен родными. Мне пришлось открыть дверь, ибо Костя ее бы попросту выломал.       В театре я не мог находиться долго — тяжело смотреть, как твои коллеги репетируют, бурно обсуждают, спорят, ругаются и тут же хохочут. Стоило мне войти и поздороваться, все разом смолкали. Так же было и с родными — все шептали, хоть в том и не было необходимости. Те и другие испытывали жалость ко мне. А мне невыносимо ее чувствовать, словно я бездомное, безногое животное, скачущее на трех лапах по улицам. Все жалеют, тычут пальцем, горестно вздыхают и сожалеют, но животному от людской скорби не легче — нога не отрастет. Так и я, видя в глазах родных причитание, удалялся и замыкался в себе.       Пьеро играл Альфреда. Я был рад, что именно он играет эту роль. Только ему я полностью доверял. Пьеро же не радовался переменам.       — Выглядит так, будто я тебя подсидел, — досадовал он.       — Все нормально.       — К «Тоске» восстановишься?       «Тоску», по обыкновению, мы играли на закрытие года, в декабре. К тому времени я надеялся встать в строй.       — Думаю, да.       — Давай, скорее уже.       В театральный кружок я вообще не заходил — мне было неизвестно, какие мероприятия будут в нем происходить, сколько ребят набрали, и что с ними там будут делать. Мысль о том, что кружок функционирует благодаря Артему, убивала меня. В кружке свое время коротал еще более замкнутый в себе Пьеро, что наверняка не накладывало добрый отпечаток на ребят. Дети не разделяли вместе с ним сценической жажды и мировой оперной жизни. Дети оставались детьми, их интересовали яркие костюмы, декорации, яркий свет, сцена, как символ важности и грандиозности, само приближение к артистам, какими бы дети хотели стать. О мировых оперных площадках мало кто подозревал.       Об Артеме я, к своему стыду, ничего не знал. Где он, что с ним, радуется или грустит? Возможно, его воспоминания обо мне уже благополучно стерты? Может, он начал рисовать? Может, рисует спящим кого-то другого?       С ним общались все, кроме меня. Сестра, Пьеро и даже Костя. Они знали, как он.       — Как Артем? — спрашивал у них я.       — Нормально. — Так отвечал каждый из них.       — В каком плане нормально? У него кто-то есть? — обиженно негодовал я.       Все жали плечами. Тихушник. Если кто и был, то он шифровался.       — Он знает обо мне?       — Возможно, — неоднозначно отговаривались они, при этом каждый клялся, что ни слова не сообщил Артему о внезапной глухоте, как я и просил.       «Мог бы и сам догадаться, раз не выступаю, значит, что-то случилось!» — рассуждал я. Да и пошел он к черту! Он не возжелал моей жалости к себе, а мне она и подавно от него не нужна!              Днем я действительно редко покидал квартиру. Взял за привычку гулять ночью или рано утром, пока город спал. Мы с Лучиком бродили по неживым улочкам и дворам. Только тогда я ощущал себя свободнее от боли в голове и душе.       Октябрьский снег плотно покрыл землю. Лучик радовался, носился по первым небольшим сугробам, рыл снег носом — потом чихал и тер нос лапой. Я не мог наглядеться на свое лохматое чудо. Специально для долгих ночных прогулок я купил ему «собачью обувь», чтобы не мерзли лапы.       Ночью город словно вымирал. Мои шаги раздавались чуть ли не на километр вперед. С каждым шагом я обдумывал свою жизнь. Мыслей крутилось много: одни казались сперва верными, затем я передумывал; брал вину на себя, после перекладывал на других; вздыхал и понимал, кого я пытаюсь обмануть? Самого себя?       В одну из таких ночей ноги занесли меня на ту самую детскую площадку.       Смахнув снег с качели, я уселся на нее и принялся раскачиваться. Не выходило. Ноги плотно стояли на земле. В детстве даже качаться на качелях было куда проще: взмахнул на нее, оттолкнулся ногами и взлетел аж до верхних этажей. Взрослых же земля тянет книзу, к себе. Сегодня Артему двадцать шесть. Я долго ломал голову над поздравлением, в итоге написал: «Счастья я тебе не желаю, потому что оно только рядом со мной».       Артем ответил, что это лучшее поздравление, и он счастлив.       Когда я пробежал глазами по его тексту, в сердце затаились злость и обида. В затуманенный рассудок прокрались чудовищные мысли: сделать ему больнее, чтобы он видел, что свет клином на нем не сошелся, что я больше не бегаю за ним, как верная собачонка. Нет! Хватит! Я свободный мужчина: веселый, интересный, привлекательный, нравлюсь парням. К тому же припомнилось подходящее выражение Кости «за мной очередь встанет», и правда, я многим нравлюсь. Так почему должен упускать свой шанс? В конце концов, есть Влад! Я мог в любое время дня и ночи вернуться к нему и возобновить отношения, не сомневаясь, что Влад примет меня. Я тут же представил, как вернусь к нему, как эта новость долетит до Артема, и вот тогда посмотрим, останется он по-прежнему счастлив или нет? Через секунду я гнал от себя все мысли. А что, если Артем совершит подобное? Предположение о близости чужого мужчины рядом с ним выбивало почву из-под ног. Я не относился к числу тех людей, которые жили принципом «любишь — отпусти». Я не отпускал и не желал ему счастья. Я хотел, чтобы он, как и я, кончал свою жизнь в муках без меня. Во мне снова проснулся эгоизм.              После утренней прогулки я лежал. Сегодня мы с Лучиком совершили совместную пробежку. Я нарушил обещание «жить в тишине» и бегал в наушниках. Тихая мелодия, всего одна, установленная на постоянное самовоспроизведение. «А mano a mano» в исполнении Андреа Бочелли. Без музыки, в одной тишине невозможно жить, тишина раздражает, пугает, сводит с ума, кричит громче толпы. Но легкой громкости хватило, дабы вернуть дискомфорт.       В дверь позвонили. Должен был приехать Пьеро. Он хотел кое-что обсудить по работе.       — Я приехал за книгами.       Артем. У меня перехватило дыхание. С мороза румяный, с блестящими глазами. Еще красивее, чем обычно.       — Проходи, — выдавил из себя я.       Он играл с собакой, сидя на полу. Смеялся и изредка поднимал на меня красивые глаза. Это зрелище вскружило голову, и мне пришлось договориться с ней, что интересного ничего не происходит. Просто Артем. Просто сидит на полу. Смотрит на меня.       — Как у тебя дела? — между игрой спросил он.       — Лучше.       — А было хуже?       — Я так выразился.       — Почему Пьеро играет в «Травиате»?       — Так надо.       — Понятно.       Медленно Артем приподнялся, прошел по комнате, заглянул в окно. Потоптался у него и раздвинул шторы.       — Снова в темноте сидишь?       — Тебя не касается, — ответил я так же, как и он насчет моего вопроса, рисует ли он снова. — Ты ведь только за книгами приехал.       — Ты больше не выступаешь?       — Выступаю, что за вопрос?       — Я тебя не видел ни на одном спектакле.       Затылком я ощутил его прожигающий взгляд, тело пробила крупная дрожь. Он был в театре, значит, о моей проблеме ничего не знает и, следовательно, следит за моим существованием. Я обернулся.       Артем сидел на подоконнике, в упор глядя на меня. Наши взгляды встретились, и он закусил нижнюю губу, отчего я нервно сглотнул.       — Что это за пузырьки с таблетками? Тебе нездоровится?       — Осенняя хандра.       — Что ж. Пусть будет по-твоему. Где книги?       Я передал ему их. Не глядя Артему в глаза, спросил:       — Ты ходишь в театр?       — Конечно.       — Из-за меня?       — Разве люди ходят в театр только из-за тебя? — он рассмеялся звонко, что у меня зазвенело в ушах. Я тихо вскрикнул и приложил к ним ладони, машинально закрываясь от внешнего раздражителя. Артем оказался тут как тут, поверх моих ладоней положил свои. Он что-то говорил, но из-за ушного звона я уже не разбирал слов.       — Не трогай меня! — завопил я. — Это все из-за тебя! Ты сломал меня! У меня все разрушилось: жизнь, работа, нервы.       Закрываясь от него и уходя в глубину своей печали, я кричал, что больше не буду бегать за ним, не стану тревожить звонками и сообщениями, оставлю при себе все признания; кричал, что он может забыть обо мне.       — Ты пришел посмотреть на меня! Пожалеть, посочувствовать, проверить, не загнулся ли я тут без тебя в своей глухоте! Нужны только книжки? Забирай и проваливай отсюда!       Вспышкой ярости я кинулся к тумбочке. Найдя в ней Коэльо, швырнул ею в Артема:       — И это с собой прихвати! Какого черта ты подарил мне его? И собаку свою забирай!       Артем стоял бледный, с безжизненной маской на лице. Он был похож на восковую фигуру в музее.       У меня была попытка остановить его, пока он зашнуровывал обувь и надевал пальто, но меня охватила паника.       — Тема? — позвал я, хватая его за руки и пытаясь прижать к себе.       — Я все понял.       Когда дверь захлопнулась, я обессиленно съехал по ней вниз. Поджав колени к подбородку, уткнулся в них лбом. Какой я глупый осел! Книги так и остались у меня, Артем и не собирался забирать их. Он пришел ко мне, возможно, навсегда. Книги послужили предлогом. Я вспомнил, как он целовал меня, накрыв своими ладонями мои. Я вспомнил это только сейчас, потому что в нужный момент по собственному идиотизму даже не заметил. Я ведь опять солгал ему, нагло и грубо. Из-за нелепой и уязвленной гордости я не произнес главных слов: пожалей меня, обними меня, поцелуй меня, люби меня. Единственным человеком, чьей жалости, по правде говоря, я желал, и был Артем. Я мечтал оказаться в его объятиях и ощутить себя слабым, уставшим человеком, которого грызет страшный недуг. Я слишком любил Артема, что сама любовь стала причинять страдания.              Этим же вечером появился Пьеро, нервный и, как я решил, злой. Мы прошли на кухню и за чашкой чая пытались говорить о работе. В том-то и дело, что пытались. Часто я уходил в себя, возвращался к сцене с Артемом, и к горлу подкатывал ком тошноты.       — Что? — переспрашивал я у Пьеро.       Как только я возвращался из бессвязного потока мыслей за стол и заводил рабочую тему, теперь уже Пьеро вопрошающе поднимал черные глаза:       — Что? — говорил он в точности, как и я.       Очевидно, мы оба не намерены были рассуждать о проблемах театральных постановок. Каждого мучило свое личное.       — Кто из вас проболтался Артему? Сестра?       Пьеро откинулся на спинку стула и сморщил нос, дергая оправу:       — Все помаленьку.       — Но кто-то же первый взял на себя смелость?       — Ты удивишься. Это Костя.       Я опешил. Какого черта Костя растрепался с Артемом? И с какой целью?       — Да брось. Он хотел как лучше. Думаешь, всем нравится смотреть, как вы изводите друг друга?       Я решил сменить тему.       — А почему ты один? Где Ксюша?       Пьеро пару раз снова поправил очки, которые находились на своем месте и никуда не сбежали с прошлого раза.       — Ксюша? Где? Без понятия. Она меня бросила. — Он снял очки, повертел их в руках, затем опять надел. Поморщив переносицу и поморгав длинными ресницами, схватил очки и силой запустил их в кухонную стенку. — Как меня задолбали эти долбаные очки!!!       От них осталась оправа, лежащая на полу, и кусочки мелкого раскрошившегося стекла, разлетевшегося по всему полу кухни.