Музыка перемен

      Октябрьскими вечерами темнело рано. Рано зажигались уличные фонари, рано искрились блестящие витрины, и рано магазины украсили их новогодними украшениями. В октябре город засыпало первым и постоянным снегом.       За большим окном кабинета кружились огромные снежные хлопья, рваные клочки сахарной белоснежной ваты. Два раза за вечер я открывала окно и выставляла ладонь: снежинки мгновенно сгорали на горячей коже.       Женщина, помощник прокурора, ушла в отпуск, и ее кабинет пустовал. Теперь в нем обитала я как полноправная хозяйка. Поверхность стола, свободные стулья, подоконники были заняты уголовными делами, материалами, карточками и прочей прокурорской ерундой. Михаил приносил «работу» ежечасно, не забывая. Он счел за обязанность носить мне не только свою «работу», но и «работу» других помощников. Я же, пользуясь правами хозяйки кабинета, копила «работу». Разложив перед собой материал для вида, на самом деле читала книгу или слушала музыку.       После окончания сессии университет направил меня на преддипломную практику, связав тему диплома с деятельностью прокуратуры. На целый месяц я вновь стала ее заложницей, расписавшись в журнале у заместителя декана.       Любого студента всегда радует выпуск из университетских стен. В этот раз меня он не радовал, а пугал. Я бы желала продолжить учиться и далее. И этому способствовало множество причин: во-первых, постановка в кадровый резерв прокуратуры (я чувствовала приближение неизбежного всеми фибрами души и представляла, как проведу жизнь в том месте, от которого меня воротит), во-вторых, я так и не могла договориться с Пьеро, он был беспрекословен.       Я впервые осязала себя несмышленым цыпленком, только что вылупившимся из скорлупы, но уже всем и всему обязанным. Я поистине не соображала, что делать и за что схватиться в первую очередь.       Перед сдачей последнего сессионного экзамена я внутренне настраивалась на провал, полностью махнув рукой. Не готовилась, не читала вопросы. Лишняя пересдача или лишний год? Точного ответа я не могла дать. Но мне яростно хотелось оттянуть момент вручения диплома. Временами я фантазировала, что может произойти что-нибудь серьезное, что отвлечет отца и меня от постановки в резерв. Например, болезнь, голод, чума.       На экзамен вместо преподавателя, ведущего лекции и должного принимать экзамен, пришел Кирилл.       — Ой, идет! Препод идет! — вскрикнули студентки. — Идет! Сейчас принимать будет!       И все затряслись от страха перед экзаменом. Я же тоже затряслась, но от нулевой подготовки и своего внутреннего настроя на неудовлетворительную оценку. Подобной дурной выходки я не позволила себе ни за один день учебы как в школе, так и в университете. Исключение составляли курсы английского языка, на которых я витала в облаках, мысленно находясь в кабинете музыкальной школы.       — Проходите в кабинет, — произнес преподаватель не тем голосом, что привычно звучал на лекциях. Кирилл Александрович!       — Вот сука! — вырвалось у меня. На меня все обернулись, в том числе и Кирилл.       — Это ваше приветствие преподавателю? — недоуменно спросил он. Главное, таким презрительным тоном, будто не ему мой брат пригрозил оторвать причинное место за непристойные мысли на мой счет.       — Простите, — выпалила я, вспыхивая как помидор.       Отвечать я пошла самой последней, дабы никто не видел моего позора. В билет постаралась ни разу не заглянуть. Не интересно, сказала я сама себе.       Сев перед преподавателем и поджав под стул ноги, чтобы скрыть бесстыдную дрожь, я молчала. Молчал и Кирилл, не отвлекаясь от зачетки.       — Ваши вопросы, — он пробежал глазами по экзаменационному билету. Нахмурившись и посмотрев на меня поверх листка, произнес чуть сдавленно: — На эти вопросы вы на «отлично» ответили на семинаре. Не вижу никаких причин задерживать вас.       Кирилл Александрович в зачетной графе «оценка» начал выводить первую букву.       — Я хочу отвечать! — запротестовала я.       — У вас автомат.       — У других его нет. С какой стати он у меня?       Кирилл вздохнул и умоляюще посмотрел на меня:       — Вы задерживаете мое время.       — А вы нарушаете мое право на полноценный ответ на экзамене!       — Хорошо, можете отвечать.       И протянул мне подписанную с отметкой «отлично» зачетку.       После экзамена я преследовала Кирилла по пятам, вместе с прицепившейся ко мне как репей старостой группы. Я не упускала из вида мужчину, пока девушка тараторила мне что-то о подписи за преддипломную практику. Кое-как отделавшись от нее, я нагнала Кирилла.       — Кира!       Он испуганно обернулся. Вряд ли нашелся бы еще один человек, звавший его сокращенным детским именем в университетских стенах.       — Что?       — Зачем такие привилегии по отношению ко мне?       — Абсолютно никаких. Все по-честному объективно. Я всегда поощряю студентов.       — Это же не так. Все из-за твоей дружбы с Костей?       — Отчасти.       — И больше ничего?       Он свернул в аудиторию, сославшись на новую пару и избегая прямого ответа на прямой вопрос. Странный человек! На семинарах терроризировал студентов, заставляя их отвечать «без воды» — четко, грамотно и по делу, а сам сбежал, едва я приперла его к стенке. То ли отметка являла собой подарок с барского плеча, то ли поскорее от меня отвязался. Черт бы его знал!       Поставив подпись за преддипломную практику, я вышла из деканата совсем удрученной. Еще никогда время не пролетало быстрее, чем сейчас! Сегодня практика, затем выпускные экзамены, и вот я стою с дипломом в руках и не знаю, кому показать его первому: отцу или Пьеро? «Смотри, папа, мой диплом, но только он мне не понадобится, потому что я улетаю с Пьеро на Сицилию!» Или же: «Пьеро, я останусь здесь, ибо отец меня убьет за неоправданные надежды!»              Оставаясь наедине с собой в кабинете, «работе» я предпочитала сидеть в темноте и смотреть в окно под звучание музыки. Мне нравилось мое вынужденное одиночество.       — Свет-то хоть включи! — говорил Михаил, включая все лампы. — Как ты работаешь в темноте?       И подкладывал что-нибудь новое.       — Ты все еще один материал изучаешь? — изумлялся он.       — Он слишком трудный. Я тщательно разбираю все пункты! — с важным видом отбрехивалась я.       — Тогда останься, пожалуйста, после шести вечера. Надо помочь мне. Я не успеваю.       Я отрицательно качала головой и говорила, что не могу.       — Тогда, может, завтра утром раньше придешь?       — Никак не получится.       — Может, на выходных?       — Миш, я бесплатно здесь.       — А ты хочешь работать здесь? Или нет? Я что-то не пойму? — заводился он. — Хочешь в первый рабочий день вылететь пробкой, не справившись с объемом работы? Ты же из-под «танка» не вылезешь!       — Успею, — протянула я и уставилась в открытый на одной и той же странице уже несколько дней подряд материал.       Михаил оказался разговорчивей Удальцова. А Удальцов вообще оказался хитер, используя меня в прошлом, подходя с четко выработанным методом одновременной симпатии и подхалимства. Михаил же не строил наши рабочие отношения на какой-либо симпатии, он со спокойным сердцем выдавал кипы бумаг, забываясь в радости предстоящего успеха от быстро проделанного объема и позволяя себе высказывать откровенные фразочки в мой адрес.       — А меня не смущает, что ты с женатым встречаешься! — раскачиваясь в кресле Удальцова, говорил он. — Главное, как человек работает, так ведь? — и потер в предвкушении ладони. — После нового года я тебя столькому научу! Столько докладных дам!!! Обалдеешь!       — После нового года я, наверное, больше не буду ходить бесплатно. Попробую встать в резерв, если прокурор подпишет ходатайство. — Ответила я.       — Да я тебя умоляю! Ты у меня еще до следующего нового года будешь ходить! — и завел к потолку глаза.              Стрелка часов перевалила за шесть часов вечера, и я собралась уходить из прокуратуры.       — Уже уходишь? — крикнул вдогонку Михаил. — Не останешься?       Было поздно кричать и разводить руками — я уже мчалась вниз по ступеням.       В театре меня ждал Пьеро, брат же был редким гостем. Так получилось, что он превратился в того, чьего появления боялся отец. Попрошайка, бродяжка…        Пьеро вышел в основной состав, играя главные роли, Макс же отсиживался дома, и точной даты выхода не знал и сам. Брат пропустил премьерный спектакль, роли основного репертуара промчались мимо один за другим, и что творилось в его голове и душе, я и предположить не могла. А спроси — так он отмалчивался и уклонялся. Мы все уговаривали его вернуться из однушки домой, как это сделал Костя.       — К чему сидеть сутками одному в квартире? Ладно, раньше у него был серьезный повод находиться вдали, но сейчас же мы в курсе. Да и Артема больше нет рядом. — Вопрошала мама, не зная, чем помочь сыну. Если бы Максим позволил ей приблизиться, подпустил на свою охраняемую территорию, отдал свое восстановление в ее руки, как говорила мама, давно был бы как огурчик. Я сомневалась. Брат нарочно похоронил себя в однушке, в память перечеркнутых счастливых дней.       Втайне от него родители грызлись в ссорах: мать шипела на отца, что это он довел сына до глухоты, накаркав «попрошайкой». Отец, не веривший в магию, прогнозы, астропрогнозы, картам, талисманам, знахарям и целителям, но безоговорочно доверявший нашему рождественскому мешку с пожеланиями, поник. «Не может быть» — скороговоркой твердил он. Меньше всего отцу хотелось навредить родным детям. И с моим трудоустройством в прокуратуру он руководствовался родительским позывом устроить благополучную жизнь. После первого дня практики, вечером, я несмело завела разговор о прокуратуре, о том, что лучшее место мне, мягко говоря, «не светит». Людей с улицы просто так не принимают, для медалей предпочтительнее выбирать людей высшего сорта. Вкрадчиво, тщательнейшим образом подбирая слова, я наступала на отца.       — Что ты такое говоришь? Как тебя могут не взять? — Отец ласково улыбнулся и взял мое лицо в свои широкие ладони. — Солнышко, ты у меня умница. Тебя не могут не взять.       И расцеловал в обе щеки. От прилива нежных чувств к отцу накатило необъяснимое состояние, сжимающее и разжимающее внутренности: хотелось рассмеяться, пряча голову на отцовской груди, и хотелось разрыдаться. Отец свято верил, что я умница, молодец, достойна лучшего, а в прокуратуре его дочь мало кто уважал. Глупо было отказываться от бесплатного доверчивого и такого наивного помощника.              От прокуратуры до театра я шла, тянув время.       Я по-прежнему обожала театр и все, что с ним связано. Даже земля вокруг него казалась священной. На парадном фасаде до сих пор висела громадная, разноцветная афиша с премьерной оперой «Травиата», с изображением Макса в центре. Хоть Альфреда и играл Пьеро, но афишу никто и не думал снять или изменить. Разве правильно, что я радовалась отсутствию изображенного лица Пьеро на афишах, плакатах по всему городу?       — Ты стала реагировать по-другому на спектакли. Равнодушно, словно тебя не интересует. — Как-то сказал Пьеро, после второго или третьего выхода в роли Альфреда. Пьеро сиял, он был счастлив, что не замечал усталости. После выступлений его энергия била ключом, и он делился вопреки моему желанию ею со мной. Я дивилась, человек ли рядом со мной? С человеком ли я проводила дни и ночи, делила жизнь и разделяла постель? Его внутреннее пламя испепеляло все человеческое. Чем ярче разгоралось его пламя, тем скорее тухло мое.       Перед тем как войти в здание, я еще раз глянула на афишу…       На мой взгляд, я была примерным зрителем: тихонько заходила в театр, при этом, никогда не пользуясь положением брата, отстаивала очередь в гардероб, занимала место и спокойно ждала начала. Удовольствие разглядывать зал, вслушиваться в настраиваемые звуки оркестра, вдыхать неповторимый театральный аромат — было своего рода магическим ритуалом, без которого не обходился ни один поход. Точно таким же был и Артем. Разве что он любил перед спектаклем долгие пешие прогулки со мной. Но вот большинство зрителей не отличались дисциплинированностью, шныряли туда-сюда по холлу, бегали в буфет, успевая там глотнуть спиртного, опаздывали к началу, врываясь в зал после третьего звонка, искали места, и самое страшное, что меня больше всего раздражало, лезли с поцелуями и объятиями к артистам в конце.       С получением главных ролей к Пьеро лезли все кому не лень: молодые и пожилые тетки, с цветами и без цветов. Разглядывали его фотокарточку в холле и умилялись.       Артем продолжал ходить на выступления со мной; мы были друзьями, отличными друзьями. И после разрыва отношений с братом он оставался рядом. В один из таких театральных вечеров мы рано зашли в театр. Артем остановился в холле, просматривая портреты артистов и постепенно приближаясь к заветному. Я же следила за его стальной выдержкой, с какой он задавал, как бы невзначай, вопросы:       — Это кто? Уже не выступает? Ты его знаешь? Это мать Пьеро?       Лицо Макса, я надеялась, он пропустит. Однако Артем остановился прямо напротив него. Он смотрел без злости, без жалости, будто эта фотография когда-то ему и принадлежала, но кто-то занял ее для стенда.       — У нас с ним нет совместной фотографии, — грустно заметил он.       — И у нас с Пьеро тоже нет общей.       — Это плохо. Как бы я ни старался удерживать в памяти его образ, со временем он размоется. Я не хочу забывать его.       — Тогда помиритесь. Ему очень плохо без тебя.       Артем опустил голову, и его губы тронула печальная улыбка. Он еще раз посмотрел на изображение брата — пристально, едко, еще бы миг и от его взгляда вспыхнул портрет. Тут я догадалась, какая борьба ведется внутри Артема: одна половина уговаривала остаться здесь, а другая рвануть в однушку в объятия любимого.       Через несколько фотографий толпа молодых девушек любовалась артистом Брандоллини. Хихикали, разглядывали каждую черточку его лица, шутили, а в заключение нашли его в социальных сетях.       — А если добавить его в друзья? — спросила одна.        По хохоту и раскрасневшимся женским лицам я поняла, что дело было сделано. Каждая подала заявку стать другом Пьеро Брандоллини.       — А вдруг ответит? — спросила вторая.       Этот вопрос интересовал не только ее одну, а уже всю женскую толпу. Вопрос глубоко засел в их головах, и каждая с надеждой на возможное общение и романтическую дружбу вошла в зал. Их места располагались близко к сцене.       Мое настроение не то что испортилось, а я вообще перестала думать о чем-нибудь другом, кроме как об этих девках и Пьеро. А вдруг ответит?       Чем больше я сгорала в домыслах, тем блистательнее выступал Пьеро.       — Успокойся, — прошептал Артем, низко наклонившись к моему уху, и сжал мою ладонь.       Первое действие на сцене пролетело мимо меня. Я с ужасом представляла, что испытал тогда, на премьере, Артем, с какими страхами боролся. Может, во всем виновата роль Альфреда? У Максима разрушилась жизнь, Пьеро носился в облаках на пути к мечте. Альфред или не Альфред, но неприятности происходили именно в моей семье, с моими близкими. Умом я понимала, что каждый человек несчастлив по-своему, но моя скорбь была превыше любой иной. Казалось, все кругом улыбаются, дышат полной грудью, развлекаются, у всех сбываются мечты и достигаются цели: Удальцов, не шевеля и пальцем, стал районным прокурором и получал новые медали и звания; Михаил удачно пристроился в тени величия Удальцова, заняв его рабочее кресло; даже гундлявая профессорша Влада сидела с новым дружком в первом ряду с огромным букетом алых роз.       У Удальцова, поговаривали, сперва все складывалось не так уж и сладко, новый коллектив неприветливо встретил нового начальника. Но Удальцов отлично справился и с этой проблемой, устроив вечернюю посиделку-попойку с коллективом ресторанчике. А у Михаила имелась одна-единственная проблема — как побольше загрузить меня работой и самому расслабиться с чашечкой кофе, как это делал Удальцов. Михаил страшно боялся выглядеть хуже и недостойнее бывшего руководителя.       Во время антракта озабоченные личностью Пьеро девки голосили на весь зал, хохоча и размахивая гривами волос.       — Вот курицы! — свирепствовала я. — Ведут себя, как в хлеву.       — Твоя ревность напрасна, — пытался убедить меня Артем. — Пьеро верен тебе до мозга костей, он по природе однолюб.       — Как и Максим. Тоже однолюб.       Артем не нашел ответа. Я вовсе не хотела обидеть друга. Просто в моей голове не укладывались некоторые понятия. Я допускала измены Кости, ведь, как оказалось, я слишком мало его знала, мы жили с ним как кот с собакой, но Максим… Ближе его только Пьеро. Максима я знала во всех подробностях, во всех недостатках. Максим осуждал Костино поведение и следовал другому примеру — преданности и верности себе и любимому. А тут как гром его измена! Мой любимый брат, мой Максим! Таскался к Владу, изменяя прекраснейшему человеку. Когда Максим попытался объяснить мне свои мотивы, то не смог.       — Будто в заколдованный круг попал, — выдавил он из себя. И я поверила ему.       Если мне не удалось разглядеть всходящее зерно готовящегося предательства в родном брате, то как я смогу заметить его в Пьеро? Меня и Пьеро разделяли двадцать четыре года различной жизни: чужие семьи с их традициями и устоями. Меня и Максима воспитывали одни люди: Максим совершил измену, я же боюсь ее как огня. Пьеро воспитывали чужие люди, вбивали в его голову другие принципы и правила. Да что скрывать, порой я не могла совладать с собственной головой, а что говорить о чужой, да к тому же о мужской, если я женщина? Перед глазами мелькал пример жертв опороченной любви — сумасшедшая от ненависти Ира и почти на грани безумия от любви Артем.       После спектакля я рвала и метала, но молча, подавляя желание разгромить все вокруг. Артем мягко рассмеялся, не спуская с меня глаз:       — Ты похожа на своего брата. Когда злишься.       — И вовсе не похожа.       — У вас один взгляд на двоих. Лоб хмурите одинаково и обижаетесь сразу на весь мир.              Когда я все-таки зашла в театр и обнаружила Пьеро, сидящим в окружении артисток балета, ревность снова захлестнула меня. Полуголые в одних лосинах и коротеньких маечках девушки обмахивались руками, охлаждая свои разгоряченные тела. Пока я давилась горечью, они прогнали еще раз танцевальный кусок. Танец мне не понравился — Пьеро приходилось слишком часто обнимать артисток, а те прижимались к нему. Отвратительный танец, как и отвратительны танцоры! Сейчас я отчетливо понимала, с его способностями он быстро завоюет мировую сцену, а мне останется наматывать сопли на кулак в чужой стране, пока Пьеро будет тонуть в овациях и в обожании своих фанаток. Это здесь, в нашем захолустье, я, может быть, и сойду за подходящую пассию, а в том мире водится рыба куда крупнее и привлекательнее. Меня и представить будет стыдно. «А это моя подруга, она только и занимается, что огребает неприятности на свою голову и выносит мне мозг, довольно-таки редкое на сегодняшний день занятие!»       О том, что я опять не в духе, Пьеро прочитал по моему лицу. До его дома, куда уже переселились с дачи его родители, мы ехали, помалкивая.       Эрколе и Мария обрадовались нашему приезду. Весь ужин Мария хлопотала над нами. Расспрашивала Пьеро о репетициях, беседовала со мной о триумфе сына. Она гордилась им как артистом и принялась пророчить ему великое будущее в театре, которого не сложилось у нее из-за непредвиденной поездки на родину мужа. О годах, проведенных на Сицилии, женщина говорила неохотно, словно вся та жизнь сейчас вернется вспять и заберет ее обратно на землю, окруженную водой со всех сторон. Это было что-то невообразимое! В лице Пьеро ни один мускул не дрогнул. Он либо пропускал слова матери мимо ушей, либо действительно был превосходным актером! Я поражалась его хладнокровию! Не сказать родителям, что скоро покинешь их, а поставить перед фактом своего отъезда. Безумие!       На самом же деле Пьеро прекрасно понимал, скажи сейчас, так помимо меня нервотрепку ему устроит еще и мать. Я же, в свою очередь, лелеяла зверский план: авось ляпну, как обычно со мной бывает, что сыночек вещи собирает! Тут же взорвется скандал, и наконец-то хоть кто-то сумеет удержать Пьеро. Я осознавала всю жестокость своего плана, как осознавала жестокость Пьеро ко мне (заставить жить его жизнью и смотреть, как он будет развлекаться с оперными певичками, мотаясь по странам в гастрольных турах), но изображала мнимую сцену в своей голове, на том и довольствовалась.       Подумать только, я стала свидетельницей необыкновенного события: в сию минуту Мария и Эрколе радуются за сына и совершенно не подозревают, что неприятность уже подкралась и к их порогу, просто пока помалкивает и скрипит от удовольствия зубами. По окончании театрального сезона она распахнет двери и этого дома.              — Ты жестокий человек! — сказала я после Пьеро. — Умалчивать такое серьезное решение. Ты хоть понимаешь, что с ними произойдет?       — Ничего не произойдет. А вообще, более странного желания, чем привязать к себе детей, я не встречал.       Уже у моего дома, на прощание мы страстно целовались. Я не могла оторваться от Пьеро, кусая его тонкие и упертые губы и с силой сжимая на затылке в горсть его волосы. От боли Пьеро постанывал, закрывая глаза. В голове все перемешалось: без Пьеро тяжело и с ним тяжело.