Музыка перемен

      Всю последующую неделю я и Пьеро ругались друг с другом. Между нами росла толстая и непроницаемая стена. Я кричала с одной ее стороны, Пьеро с другой. Из-за плотности стены мы не слышали друг друга. Бывали моменты, когда я с трудом припоминала причину ссоры, кто первый начал, а кто продолжил.       Все началось с букета цветов.       После выступления я без зазрения совести перебирала каждый стебель в букете, раздвигала бутоны — искала любовную записку. Она там имелась. Теперь я знала, как выглядит Марина.       Марина брюнетка, естественный ли это ее цвет волос или же крашеный, предположений у меня не находилось. Волосы длинные, почти до пояса — на прямой пробор. Высокого роста — девушка была в полусапожках на очень высокой шпильке, — и на пару сантиметров, может, на десять, выше Пьеро. Когда она поднималась на сцену вручить букет своему фавориту, мужская половина зрителей и артистов провожала ее сальным взглядом. Чтобы успеть с цветами, девушка засеменила тонкими ногами по сцены.       «Прямо как лошадь!» — про себя отметила я. Синьорина Лошадь пристроилась к Пьеро, что-то эмоционально рассказывая, при этом ее толкали другие поклонники, артисты, которых вызывали на поклон. Букет она пока не вручала, чего-то выжидала. По губам Пьеро я прочитала «спасибо». Боже, какой вежливый! По дальнейшим действиям я, в конце концов, сообразила — Лошадь желает сфотографироваться. После фотосессии она вручила букет.        В нем и находилась любовная весточка: замученный слезливый стишок, говорящий о ее высоких чувствах, номер телефона и подпись «Марина».       Прежде чем рыться в цветах, я уже была на нервах. А найдя записку, терпению подошел конец.       — Твоя Марина! — объявила я Пьеро и выставила записку вперед, будто развесила флаг.       — Кто такая?       — Ну как же? У вас с ней теперь есть совместное фото.       — Девушка, с которой я фоткался?       — Может, и с ней. А может, ты еще с кем-то фоткался.       Слово за слово мы сцепились из-за Марины. Пьеро утверждал, что не помнил ее предыдущих букетов, да и вообще саму девушку видел сегодня впервые. Я же загибала пальцы у него перед носом, подсчитывая Лошадиные букеты; позже я пересчитала всех женщин, подошедших к нему после выступления.       — У кого-то в школе проблемы с математикой были, а? — захохотал он. — У тебя четверка по ней, ты наверняка обсчиталась.       Попытка перевести тему у него не удалась, потому мы продолжили ссориться в его тесной гримерке и дальше.       — О каких обожательницах ты говоришь? Они бабушки старые! — Пьеро, казалось, совсем потерял связь с миром, стараясь перекричать меня, выплескивающую свою ревность как из пулемета. — Старые!!! Бабушки!!!       — Я бабок там не видела! — стояла на своем я. — Это ты успел всех оценить, разглядеть, какая помоложе, какая постарше!       — И в их букетах будешь записки искать? — съехидничал он. — А то, не дай бог, какая-нибудь Клавдия Ивановна жаждет меня!       Скажем так, шутка Пьеро вовсе не удалась. Я оскорбилась и замолчала, предварительно швырнув букет на стол.       — Не нужен он мне, — Пьеро швырнул его со стола на пол.       В общем, мы пинали злосчастный букет до тех пор, пока его обтрепанными ветками было можно подметать полы.       — Что ты цветами разбрасываешься? — кричала я.       — Я что, похож на цветочницу? — кричал он мне в ответ.       В итоге я ушла домой одна. Сказав, что у Пьеро больше нет обязанности возить меня, и, возможно, Марина от его услуг не откажется. Я шла темным вечером до остановки, поглядывая по сторонам и дрожа от злости. Едва я добралась до дома, то приметила машину Пьеро, он уже ждал меня здесь. В душе потеплело, раз он приехал, значит, я ему нужна. Я и только я.       Увидев меня, он выскочил из машины и двинулся с улыбкой навстречу. Моя фантазия дорисовала рядом с ним Марину, точно так же он улыбался ей, когда принимал букет. Я снова распсиховалась, и мы перестали разговаривать друг с другом на полтора дня.              Как и в дни летней практики я вычеркивала будни преддипломной практики в календаре. Это был второй календарь за этот раз. В первом я уже зачеркнула все дни и обвела красной пастой последний, заключительный, день. Сегодняшний день я обвела рано утром, сразу же, как сработал будильник.       Все просьбы Михаила я плавно сводила на «нет». «Не успеваю», «думаю», «трудновато», «завтра доделаю».       — Все учишься — учишься, дипломы получаешь, а работают другие, — однажды сказал он и ехидно засмеялся.       — Что это значит? — спросила я, подразумевая известный мне ответ.       Михаил замешкался, почмокал губами, ему явно не хотелось отвечать, он пожалел, что брякнул языком лишнее.       — Я к тому, — потянул он, — что, пока ты получишь диплом, мы возьмем кого-нибудь другого.       — Кто мы? И кого конкретно возьмем?       — Ой, да что я тебе толкую. Ну встанешь ты в резерв, отправят в деревню, жалобы от бывших колхозников, фермеров недоделанных и пьянчужек рассматривать. В этом резерве одни шизофреники из твоего универа, полным-полно, выбирай любого придурка! Только кому они здесь в городе нужны? В деревнях им самое место, у коров жалобы принимать на доярок.       — То есть я могу завтра вообще не приходить и смело искать другую работу? — тут я встала в позу.       — Ты что! Ты-то здесь причем! Ты нам нужна. Мне нужна!       И притащил коробки с материалами. «Надо все сформировать, подшить, пронумеровать, подписать — одним словом, сделать конфетку!»       Меня поразили одновременно два факта. Первый — шизофрениками Михаил назвал всех студентов университета, который сам закончил. Следовательно, следуя его логике, кадровый отдел уже взял когда-то из этого списка придурка или двух придурков, так как Удальцов окончил тот же самый университет. Да практически все прокурорские имели одни и те же корки! Получалось, придурки и шизофреники здесь в чести. Меня к придуркам он не отнес, но и должность помощника прокурора тоже маячила далеко за горизонтом. Тут я вообще не поняла логики Михаила: либо брали одних придурков, либо я пока не дотягивала до придурковатого уровня. Я запуталась раздумывать над его идеей и перешла ко второму факту: надо мной уже открыто насмехались.       Сегодня я со злостью формировала материалы и с силой пробивала листы дыроколом. Михаил пообещал, что на выходных перепроверит сформированные материалы. «В субботу проверю, а в воскресенье доделаю остальные сам!» Он не сделал ни первого, ни второго.       К обеду я чуть успокоилась. Надя предложила во время обеденного перерыва прогуляться.       Стоя перед зеркалом и запахиваясь в пальто, я была почти готова к короткой прогулке. Как неожиданно в приемную завернул Михаил и удивленно, с расширенными зрачками, посмотрел на меня.       — Ты куда?       — С Надей, на обед.       — А материалы?       — После обеда, естественно.       Сам он стоял полностью одетый: в шапке, перчатках, шарфик на три раза обворачивал шею, словно канун крещенских морозов, сумка через плечо, как у сельского почтальона. Михаил уезжал обедать в любимое заведение Удальцова. Я подозревала, что с Удальцовым они там и встречались.       — Я погляжу, ты совсем работать перестала! — завизжал он. — Я что не попрошу — остаться после шести не можешь, на выходных выйти тоже не удосуживаешься!       С разинутым ртом я слушала, как меня, бесплатного и неофициального помощника, обвиняют в нарушении рабочей дисциплины, невыполнении трудового объема, закрепленного за сотрудниками. Все претензии Михаила дали мне основание полагать — кое-кто обнаглел и с жиру бесится.       — Я. Здесь. Никому. Ничего. Не должна! — мой тон стал стальным. То ли я встала на порог, то ли Михаил резко убавил в росте, но я возвысилась над его шапкой. Я смотрела на него сверху вниз и еле сдерживала себя, дабы не натянуть ему шапку на глаза и дать хороший пинок под зад, чтобы катился до самого Удальцова, плакать тому в жилетку.        — Ты на практике под моим руководством!       — Я два года чертовых практикуюсь, и где благодарность?       — Два года не считаются, — как маленький ребенок завопил он, которому не разрешили пить из лужи, а сильно хотелось.       — Вот как?       — Если бы не некоторые … кому глазки строили … Ну, мы все … там знаем…       Я прислушивалась к его невнятному бормотанию и не могла понять, о чем он: кто и кому строил глазки? Я или мне? Если он имел в виду Удальцова, то явно скоро пожалеет о сказанном. Не успев открыть рот и высказать все, что скопилось на языке, потому что кто-то подхватил меня под локоть и потащил к выходу. Надя волоком тащила меня к лестнице, стараясь избежать назревающего конфликта.       Во время прогулки я скрежетала от злости зубами, проклинала день, когда впервые пришла в прокуратуру, злилась на отца, злилась на универ, выпускающих придурков, и желала самой стать дурой, чтобы больше никогда не уметь думать, чтобы в конце концов научиться подстраиваться под гребаный мир, а не идти ему наперекор.       Остаток дня я колотила дыроколом что было мочи, ведя немой диалог сама с собой. «Уйду, уйду, уйду!» — твердила я. Закончится последний день практики, уйду ко всем чертям отсюда, и наплевать на все.              Этим же вечером мы с Пьеро собирались гулять, сходить в кино, зайти в кафе поесть мороженого или пиццы. Но Михаил не вылетал из головы, и я то и дело, вспоминая инцидент с ним, приходила в ярость. Настрой на прогулку отсутствовал, и мне хотелось просто закрыться дома вместе с Пьеро.       — Как скажешь, — легко сказал он.       В перерывах между переодеванием он рассказывал историю, как сегодня утром встретился с одноклассником. «Я думал, ты уже на родину укатил, — сказал ему одноклассник. — Неужели так и останешься здесь?» Пьеро не посвятил друга в свои планы, отшутившись. Но сейчас, когда он говорил об острове, его лицо менялось: становилось чистым, лучезарным, как после хорошо проведенных каникул на море.       — Скоро все Михаилы исчезнут из твоей жизни, — нежно замурлыкал он, усаживаясь на корточки передо мной, сидящей на стуле. — Тебе не придется обо всем думать.       — А Марина?       Он заулыбался и потянулся ко мне за поцелуем. Я же отвернулась.       — Марину оставим Михаилу, идет?       — А что ты скажешь моим родителям?       — Опять ты за старое? Что ты все время за них держишься?       В какой момент наша перепалка переросла в скандал, самый первый и самый крупный, я не заметила. Глотая слезы, я упрекала Пьеро в желании подчинить меня себе, а именно, что он специально нашел такую дуру, молчаливую и терпеливую.       — Почему все решили, что могут командовать мной? Я только и делаю, что угождаю каждому! — сквозь всхлипы возмущалась я, перечисляя отцовские приказы: запрет на музыкальную школу, запрет ходить вместе с Максом в музыкалку, запрет не ходить на английский, потом его преогромное желание впихнуть меня на юридический вслед за Костей, оттуда веревочкой потянулась прокуратура. А сейчас я упрекала Пьеро в том, что у него на уме три вещи: опера, остров, и про третью промолчала.       — До конца говори, раз начала, — взорвался он.       — Бабы твои! — выпалила я. — Как они меня бесят! Как ты меня бесишь! Жмешься рядом с ними, скалишься. Думаешь, я не догадываюсь, зачем тебе нужна на Сицилии? Обстирывать, кормить, успокаивать, пока ты будешь бегать по итальянским театрам. А когда прославишься, то найдешь себе подружку получше, а меня чемоданом в Россию?       Когда я произносила эти слова, то не соображала, какую околесицу несу. Я была зла, расстроена, мне было обидно, что я потратила два года на прокуратуру, где так и не заслужила обыкновенного уважения, где Удальцов смешал меня с грязью, где он унизил не только себя, но и меня. Мне было обидно, что все друзья и знакомые жили собственной жизнью: работали в удовольствие, создавали семьи, рожали детей, гуляли по паркам и ни перед кем не отчитывались. До одури, до удушья, мне было обидно перед Зинаидой, живущей по зову тела. Вот уж точно, кому повезло в жизни: что хотела, то и делала, наплевав на все. Я боялась признаться Пьеро, что попросту переезд меня страшит: я боюсь не справиться, оказаться слабой, не оправдать его надежд, начать скучать по дому и рыдать по ночам в подушку, как делала его мать. «Я не мой отец, назад не вернусь!» Так говорил Пьеро. Я страшилась, что сломаюсь и стану не нужной, балластом, тянущим его жизнь вниз. Но вместо этого завопила, будто от разговоров об острове меня тошнит.       — Остров то, остров се! Хватит! Надоело! Уезжай ты уже, когда хочешь! Уезжай и развлекайся на мировых сценах, с кем твоя душа пожелает! Меня только оставь в покое!       Пьеро переменился в лице. Его смуглая кожа побледнела, а губы посинели. Я никогда не видела его таким опустошенным, словно он в разгар оперы позабыл слова и все световые прожекторы направили на него. Едва двигая губами, он тихо произнес:       — Будь проклят этот остров.       Выставляя ладонь вперед, я заявила, что одолжений мне делать не нужно.       — С островом мы разобрались. Что дальше тебя не устраивает? — Пьеро вытянулся во весь рост, расправил плечи и стоял, пожирая меня глазами. Его голос был до боли звенящим, колючим, царапающим слух. Он говорил четко, отбивая каждый звук. Он пребывал в ярости не меньшей, чем я. — Бабы? Я, по-твоему, гуляю? Сплю со всеми подряд? На репетициях, после, перед, так? А тебе лгу?       Я молча отвернулась, уставившись на вешалку с одеждой. Стыд прожигал меня изнутри, наверняка со стороны я казалась чокнутой истеричкой, устроившей целый спектакль.       — Молчишь? Значит, согласна?       — Я этого не говорила!       И тут завелся он, выплескивая свою обиду на меня. Я никогда не видела его таким. Обиженным, до глубины души, ближе к детской обиде, беззащитным, рвущим свою душу в клочья.       — Что мне сделать? Сцену бросить? — не своим голосом произнес он.       — Да, — с притворным удовольствием закричала я, хотя вовсе и не хотела этого. Сказала, лишь бы до сих пор сохранить кое-какое воздействие над ним.       — Ты серьезно?       — Да.       — А иначе?       — А иначе все. Нам не о чем будет разговаривать.       — То есть ты уйдешь от меня?       — Да, — смело выкрикнула я. Это был, своего рода, мой первый женский ультиматум мужчине. Так поступают некоторые женщины, когда хотят повышенного внимания к себе со стороны мужчины. С моей же стороны это больше напоминало смешную угрозу водяным пистолетом; я заделалась гордячкой перед любимым, после того как опозорилась перед Михаилом. Неосознанно, на уровне инстинкта, я вдруг ощутила, что и мои желания должен хоть кто-то уважать! На минуту, на секунду, но познать чувство, когда тобой, как личностью, дорожат, и кинутся с распростертыми объятиями останавливать.       Пьеро замер на вдохе. Чуть пошатнувшись в сторону, поправил очки и волосы. Его лицо приняло серьезнейшее выражение, подобное я видела, когда мы встретились с ним в гримерке Макса, первый раз. Надменность и высокомерие.       — Считай, что ты только что это сделала.       Прихватив пальто, он нетвердой походкой, лишь в дверном проеме ухватившись за дверь, покинул меня.       Я пробежалась глазами по пустой гримерке. Наступила тишина. Пару секунд простояв, я разрыдалась. Пьеро бросил меня.