Музыка перемен

      Стоял солнечный день. Заснеженная округа блистала в своем великолепии: ослепляющий снег и лазурного цвета чистейшее небо. Я с лета не была вдали от города, от его шума, от его надоедливой суеты. Потому с жадностью вбирала в себя ноябрьский день.       Весь ноябрь простоял на удивление теплый, тягучий в снегах и не щедрый на солнце. Оно выглянуло сегодня нежданно-негаданно и озарило мою комнату летним теплом. «Сицилийское солнце», — подумала я, и внутри что-то глухо ухнуло, раздаваясь эхом по телу. Было бы там сердце, то оно непременно бы остановилось, сжалось и задребезжало. Но его больше не было — разбилось, растрескалось, развалилось, да что угодно. Внутри остались лишь колкие осколки.       С первыми лучами я забеспокоилась, вдруг растопит снежный покров и разбудит октябрьскую грязь вместе с октябрьскими воспоминаниями. Но нет. Тепло, однако, воздух достаточно промороженный, свежий, слегка терпкий от незастывшей реки. Вода медленно журчала, неся за собой куски серых и белых льдин. Скоро мороз скует речные «руки и ноги».       Ноябрьский пейзаж был фантастическим. Как подарок ко дню рождения Пьеро. Зря он недооценивал ноябрь. Пьеро бы здесь обязательно понравилось: широкий простор, безграничная даль с белоснежно-лазурной кромкой, где заканчивался мир. И вода… Наверное, после Сицилии он больше всего любит воду. Он мог проводить на воде, на ее зеркальной глади, бесконечное количество часов. На воде замирает время, и забываешь о том, кто ты, говорил он мне на Таорминском пляже:        — Придешь в шесть утра, на пляжах ни души, только море и ты. Сколько бы ни вдыхал воздух, сколько бы волн ни рассек, глянешь на часы — снова и снова шесть часов, — он рассмеялся.       Я рассмеялась ему в ответ:       -Так не бывает!       Пьеро вскинул голову, посмотрел за горизонт, приложив ко лбу ладонь козырьком, а потом внезапно подскочил на ноги, распыляя песок во все стороны и подхватив меня через плечо, потащил в море.       «Нет, ему бы здесь точно не понравилось» — передумала я. Река не море, она мала для тех, кто несвободен в своей свободе.       Сегодня я прогуливала день практики. Шагала по сугробам и наслаждалась природой, ее тихим спокойствием.       — Я никогда не писал зимние пейзажи, — сказал Артем. Он шел рядом, кутаясь в мягкий, теплый шарф по самый нос. Его щеки горели здоровым румянцем на чистой коже, по-детски озорные глаза и пухлые алые губы. Мальчик, подумала я и заулыбалась. Наверное, это и подкупает всех в натуре Артема — его детская чистота. Дети — чистые создания, призванные на землю для всеобщего спасения: в их непорочных душах нет зла, ненависти и лицемерия, зависти и гордыни. Они любят открыто, распростертой душой. Но в какой миг ангелы превращаются в демонов, переполненных грехами?       — Ты никогда не повзрослеешь! — ответила ему я и провела тыльной стороной ладони по его холодной щеке.       Он смутился:       — Для зимы нужен определенный возраст?       — Да нет же. Просто ты и правда мальчик. Максим нашел в тебе то, что потерял в себе. По крайней мере, он так думает.       — А ты как думаешь?       Я не успела ответить. За спиной послышался всплеск воды. Костя и Максим швыряли камни в реку. Братья ползли позади нас на достаточном расстоянии, чтобы не слышать наших с Артемом разговоров, а нам их. Максим старательно делал вид, что увлечен бросанием камней, но искоса поглядывал на Артема: смотрит ли тот на него или нет.       Артем повыше натянул шарф, скрывая нос и оставляя глаза в виде узких щелочек.       — Так что ты думаешь? — обратился он ко мне.       — Ты Питер Пэн. Мальчик, который никогда не станет взрослым.       Мы оба рассмеялись. Но попали в неловкий момент, когда Максим, скользнув по краю берега, чуть не свалился в воду. Он моментально кинул взгляд в нашу сторону.       — Хотя … — протянула я. — Наверное, все мужчины мальчики по своей сути. В глубине души Максим желает чистых отношений, спокойствия, счастья, семью и дом, свой собственный. Ты даже не представляешь, как он обижен на родителей, не любящих приходить в театр. Он их ждет, каждый раз, надеясь на чудо. Ему постоянно приходится доказывать, что он не попрошайка, а человек, обыкновенный человек, заслуживающий тихой и счастливой жизни. Просто, когда однажды Бог послал ему тебя, он растерялся и не сумел сделать все правильно. В первый раз все дается тяжелее. Нет опыта, нет ума. Теорию вроде бы прошли, а на практике застряли. Тебе изменяли — ты ушел, мне и не собирались — я ушла. Вот объясни, какой черт меня укусил?       Проблема была в одном. Пьеро не Артем. И сказав единожды, он не вернет слова назад. И от этого становилось хуже. Целый месяц мы не виделись и не общались. От Макса я узнала, что Пьеро по голову увлечен работой, ни на кого не отвлекается, попусту языком не болтает с артистами: гримерка — работа — гримерка — уехал. И с Максом обо мне ни слова.       Я тоже перестала появляться на выступлениях, театр обходила боком; боялась встретиться с его надменным взглядом.       Тысячу раз я пыталась сделать шаг первой, но что-то тянуло назад: стыд за содеянное, страх за то, что может произойти что-то еще. Все чувства перемешались, и я словно падала в эмоциональную яму. Ночью придумывала шикарный, чувственный текст, который скажу Пьеро при встрече. Он проникнется признанием, распахнет объятия и прижмет меня крепко-крепко, что перехватит дыхание. Утром придуманное казалось мне полной чушью — пустые слова туго соображающей влюбленной девочки, и ничего взрослого, стоящего внимания. Записульки! Как и те записульки, спрятанные в Лошадиных букетиках! На место сожаления и раскаяния приходили гнев и желание разорвать Лошадь и Пьеро (если он только пялился на нее) на мелкие кусочки!       Разозленная с самого утра, я готова была удушить всех встречных и поперечных. Ехидная ухмылочка Михаила действовала на меня ярчайшим эффектом. Но вспомнив, что нахожусь на практике под руководством Михаила, бросалась к рабочему столу, хватала материалы и проверяла их от корки до корки, забываясь о времени. Накопленные стопки уменьшались — Михаил подпрыгивал от радости. Принимая от меня материалы, он недовольно поморщился, заводя руку за шею. Я насторожилась, возможно, допустила ошибки. Но он снова и снова проделал это движение. Потер ладонью шею, затылок и потянулся в кресле:        — Все тело затекло.       Я сделала вид, как будто обращение адресовано не мне.       — Массаж умеешь делать?       — Нет.       — А чего так?       — Не умею, не научили.       — Надо научиться — талантливый человек должен быть талантлив во всем. Твои бы ручки, да на моей шейке…       И мерзко похихикал.       Глядя на Михаила, я словно вернулась в недалекое прошлое, когда Удальцов перемещал коридорное пространство своей пустой беготней. Вот прям вижу — Удальцов, Михаил и второй заместитель сидят за столом в кафе, обедают: Удальцов у окна, те двое по бокам. Бывший начальник смачно пробует блюда первым, причмокивает губами, обжигаясь, смакует вкус. Остальные смотрят и ждут, исходя на слюну. Одобрил! Можно приступать. Речь Удальцова не громкая, но быстрая, как жужжание, что дружкам приходится редко отвлекаться на обед. Он красочно пересказывает свои отпускные истории, разбавляя их заученными жестами: руки широко разведены в стороны — «Вот такой бассейн!» или «Вот такая задница у той бабы!»; руки у головы, изображая головокружение, — «Хоть обожрись и нажрись в стельку!»; взмах рукой — «Устал, последние три дня проспал!». Второй заместитель, попивая чай или кофе, сам себе думает: «Все твои истории уже костью в горле стоят. Ну ничего, я тоже скоро куда-нибудь рвану! Еще расскажу и о себе!» Михаил же, придерживая рукой голову и удрученно ковыряя десерт, улетел бы хоть на край света, но в отпуск ему не попасть. Перед прошлым Новым годом он пропьянствовал, отмечая развод, и прокурор теперь глаз с него не сводит, да и работенки скопилось, что лучше не думать об отпуске вовсе, дабы не травить душу. Михаил горько вздохнул и отправил последний кусочек десерта в рот:       — Эх, опять на работу.       Удальцов лениво потянулся на стуле, завел руки за шею и помассировал ее:       — Ей-ей, а я завел себе отличную служанку.       Выходя из кабинета Михаила, я поклялась ненавидеть всех мужчин, живущих на планете и за ее пределами, если таковые существовали. Запиралась в другом кабинете и долго смотрела в материал проверки. Все обернулось гораздо хуже, чем я себе представляла. Кругом фальшь и обман, жизнь — театр, и единственный бездарный в нем актер это я, отыгрывающий свою роль настолько плохо, что остальные актеры обхохатываются. Через черно-белое полотно материала я припомнила все свои неудачи, горькие обиды и неразрешенные проблемы. Только со мной Удальцов вытворял «чудеса», любая другая бы давно его раскусила или взяла в настоящий оборот — ухаживает симпатичный начальник? — покрепче бы ухватила его за прокурорские яйца, и отпускная история была бы у них одна на двоих. Я во всем была бездарна.       Домой уже возвращалась в подавленном состоянии от того, что мир вокруг ежесекундно рушится; моя жизнь никогда не изменится, и вообще, видимо, судьбой предначертано ползать. Конечно! Ползать! Рожденному ползать, летать не дано! Ишь, захотела красивого тенора, по которому девчонки сохнут, Сицилию, море и песок, уютный домик на морском безлюдном побережье… Постепенно моя печаль приобретала вселенские масштабы. Порой я ловила себя на мысли, что, если бы со мной что-нибудь случилось, например, я попала под машину или серьезно заболела, что вызвало бы жалость ко мне, то Пьеро бы сам примчался. Тут уж точно! К живой и невредимой он и на сантиметр не приблизится, а от больничной койки, где я лежала бы бледная и обессиленная, но переполненная любовью и благодарностью, он не отходил бы.       В полном раздрае я пребывала вечерами. Отец совершенно не понимал причины нашего разрыва. «Глупость несусветная. Вы, женщины, своей ревностью нас замучили!» — как-то смущенно произнес он, пряча взор от матери.       — Да-да, — встрял Костя, поддакивая отцу. — Чокнулись. Вы лучше профессиональных ищеек, обнюхиваете, обыскиваете. Вам бы с преступностью бороться.       И расхохотался, постучав костяшками пальцев себе по голове, указывая, что я чокнутая.       — Ты своим бабам по голове постучи! — перебила его смех мама. Она стояла на моей стороне, но только при мужской половине семьи, а в такие минуты читала мораль.       Косте разом стало не смешно. И уловив момент, пока не добрались до разбора его полетов, смылся.       Ближе к ночи я не могла жить без Пьеро. Как он задыхался без острова, так я задыхалась без него. И эти чертовы самолеты, мигающие в окне, сводили с ума. А если он уедет, и я больше никогда-никогда не увижу и не услышу его? А если увижу и услышу, но только по телевизору, смотря мировую оперу? Мне становилось до жути страшно. Ведь там, рядом с ним может быть другая женщина! Женщина… Чужая женщина… По всей вероятности, ею может стать Синьора Лошадь, которой он наверняка уже позвонил по номерку телефончика из букетика, и она жалеет его на своей груди, поглаживая по шоколадным волосам и вдыхая его шоколадный запах. Я вскакивала с постели, хватала книгу, вытаскивала детскую фотографию Пьеро и, смотря ему в лицо, выкрикивала обидные слова. Затем прятала в самой глубине книжного шкафа, чтобы через полчаса найти ее снова и, прижимая к себе, рыдать. Именно в этот переломный момент рождалось признание, способное высечь искру в ледяном сердце Пьеро. Утирая слезы, я засыпала с надеждой на утро. Утром все начиналось заново.              Всплеск воды вернул меня. Братья камнями разбивали льдину. Костя кидал сильно и метко, откалывая приличные куски. Макс не уступал, но делал все рассеянно. Его движения неловкие, несмотря на грациозность тела. Понятное дело, что в присутствии Артема у него все из рук валится.       Поездку за город выдумал Костя. Он тоже прогуливал рабочий день. Как обычно с утра мы ехали сперва в прокуратуру, и мне было все настолько безразлично, что я не прислушивалась к играющей музыке.       — Дерьмо поют, — сказал брат.       — Ага.       — Тебе же нравится такое? Завывают.       — Да мне все равно.       Костя резко повернул в другое направление.       — Ему полезно будет прогуляться, — заявил он, останавливаясь у дома Макса. — Набери Артема, пусть тоже собирается.       Я опешила. Артема? И Макса? Однажды я уже чуть не сосватала брата с Владом, затеяв спор. Этим лишь все испортила.       — Ты уверен?       — Уверен. Звони давай.       — А как ему сказать?       — А ты ничего не говори, просто позови и все.       Ничего не подозревающий Максим сидел на заднем сидении, рядом с ним лежал Лучик. Сообразив, куда ведет автомобиль старший брат, Максим изобразил на лице одновременно ужас, боль, гнев и счастье. Все в равных долях, потому я подавила смешок.       Машина остановилась, и он кинулся открывать дверцу.       — А ну сидеть! — рявкнул Костя. Лучик сел. А Макс замер в предвкушении.       Из-за тонированных стекол Артем не заметил подвоха, открыл дверь и, встретившись с собакой, обрадовался. Прийти ему в себя не позволил Костя, газанувший с места.       За все время прогулки они так и не обмолвились друг с другом словом. Максим не отлипал от Кости, а мы с Артемом шли впереди. И только бедный Лучик разрывался между нами, бегая взад-вперед.       Когда мы высадили каждого у своего дома и остались одни, я сказала Косте одну вещь, в которую давно хотела его посвятить, но боялась неверно сформулировать мысль и ввести его в заблуждение. Я спросила, кому, по его мнению, хуже: Ире или Артему?       — Ирке.       — Почему?       — Ну, наверное, потому что я не любил ее так, как любит Макс Артема, не пытался вернуть ее, не просил прощения, не пытался измениться. Как-то так.       — Нет. Ты не прав. Ире повезло больше. Она тебя ненавидит. Ненависть защищает ее от тебя, не позволяет совершить повторную ошибку. Благодаря ненависти она будет искать нового мужчину, лучше тебя. Кто знает, найдет ли она и успокоится, вопрос времени. Артем тоже ненавидит. Но только себя, за любовь. Он любит Максима и готов нести ему свое разбитое сердце, зная, что, возможно, вместо ремонта его расколотят опять вдребезги. И уже после второго предательства он, подобно Ире, будет искать кого-то лучше, подпитываемый ненавистью к Максу.       Костя нахмурился. Я продолжила. Может, эта прогулка больший урок именно для него.       — Не умеешь любить — не берись, но никогда не обижай любовь любящего тебя человека.                     — Пожалуйста, пожалуйста! — Надя упрашивала меня в сотый раз. Она бегала за мной хвостиком и жалобно умоляла пойти с ней на корпоратив по случаю предстоящего дня юриста.       — Я попрошу прокурора, очень-очень, он разрешит! Ты не представляешь, как мне не хочется тащиться туда одной и сидеть в углу, а не пойти я не имею права.       — Не разрешит! Я — никто, чужие уши никому пользы на корпоративе не принесут. — Уверяла ее я.        Но Надя настояла на своем и каким-то чудом уболтала прокурора разрешить мне присутствовать, при одном условии, что я буду ниже травы и тише воды. Да я, собственно, никогда и не горела желанием посещать рабочие посиделки.       После рабочего дня мы вместе с ней отправились в заведение, где происходило мероприятие. Многие работники, кто были на машинах, уже вовсю праздновали: угощались напитками, галдели и веселились.       Как выяснилось, все присутствующие соблюдали черно-белый дресскод в одежде. Сперва я решила, что после уличной белизны в глазах мельтешат мух, и помещение рябит. Прошло время, а рябить не перестало: зал оформлен в том же стиле. Мучающая меня тоска на черно-белом фоне захлестнула с новой силой.       Зря прокурор волновался моему присутствию — я практически ни на кого не обращала внимания, ничего не видела и ничего не слышала. Разве что сине-розовая мужская фигура отплясывала жаркий танец посреди зала. Я пыталась не глядеть на мужчину, но перед его танцевальными па мало кто мог устоять. Удальцов был единственным танцующим мужчиной на празднике. Остальные предпочитали держаться в стороне от танцпола, делая вид, будто разговаривают о работе. Танцевали женщины и Удальцов. Его розовую рубашку, особенно в отблесках мигающих лампочек, было заметно за версту. Вряд ли он точно такой же весельчак дома с женой. Зато рядом пляшущие женщины довольны. Мужчины, что разыгрывали из себя недотрог и прятались за обстановкой зала, посмеивались над ним.       Удальцов оказался ярым фанатом поп-эстрады и во всю глотку выкрикивал песни, крутя вокруг себя женщину из отдела статистики. Я засмотрелась на танец, отчего не расслышала обращения к себе. Неизвестный, уже не молодой человек приглашал потанцевать. Я отрицательно покачала головой.       — Может, все-таки согласишься?       — Я не танцую.       — Что? Совсем?       — Совсем. Не умею.       — Я научу, — все никак не отвязывался от меня он. От мужчины доносился запах алкоголя.       С танцплощадки исчезли Удальцов с партнершей по танцу, и мне больше некуда было прятать глаза от назойливого ухажера.       — Я же сказала — не умею! Ничего я не умею! Ни танцевать, ни массаж делать! Дура я!       И вскочив с дивана, распихивая толпу, направилась искать выход.       — Ты куда? — Надя побежала за мной.       — Домой.       — Подожди, я с тобой. Только у прокурора отпрошусь, скажу, что-нибудь срочное случилось.       Тем временем я вышла на крыльцо и выдохнула. Шум и галдеж остались за плечами.       На том же крыльце вместе курили Удальцов с дамой. Она, вскинув голову (ее рост был значительно ниже Удальцовского), с восхищением взирала на него. Удальцов пьян, в морозном воздухе отчетливо разлетался запах спиртного, и смотрел он на нее сверху вниз. Подружка ему соответствовала, сексуально облизывала губы после каждой затяжки. Она затягивалась своей сигареткой, затем Удальцов разрешал ей затянуться своей. Похихикали, теснее прижавшись друг к дружке. Благодаря выпитому алкоголю они не стеснялись ни меня, ни кого-то другого.       Я отошла в сторонку и мысленно умоляла Надю поскорее возвращаться. До меня долетали обрывки разговора. И я нервничала, что они пристанут ко мне. Удальцов, выпендриваясь, рассказывал историю о вручении ему премии на дне города.       — Тебя разве не было на вручении? — спросил он у нее, слегка отстраняясь и поглядывая с изумлением, дескать, такое событие и пропустила.       Она вульгарно засмеялась и мотнула головой:       — Пригласил бы — может, и пошла.       «Уже перешли на «ты» — отметила я. Быстро, ничего не скажешь. Алкоголь прекраснейшее средство, связывает порой людей до гробовой доски: под рюмочку заводят лучших друзей, скрепляют браки и рожают детей. Далее речь приглушилась, сменившись на возню и чмоканье. Я поглядела на часы — Нади все еще не было — и нервно задергала ногой.       Вдруг женщина отлипла от Удальцова и скачком вернулась в зал. Он медленно, держась рукой за любую опору, приблизился ко мне. Достав еще одну сигарету и поднеся к ней огонь, закурил:       — На ее месте могла бы быть ты.       Я лишь хмыкнула. Боже, и действительно же могла! Если бы была другой. И место свое знала бы. Прокуренное крыльцо или кабинка туалета. Или заднее сиденье в его внедорожнике, либо же под его рабочим столом!       Я столько раз злилась на судьбу, проклиная ее за все свои неудачи, за проявленную ко мне человеческую несправедливость. Мы все с рождения желаем летать и огорчаемся, едва какая-нибудь на самом деле крохотная и завистливая злюка в виде Удальцова, Михаила, второго зама, преподавателя, который пока не берет, Зинаиды, соседей и любых прохожих, которым не нравится цвет наших глаз, подрезает крылья. Это все мелочи, пережитки и недостатки самой природы, как небольшой прыщик на кончике носа, — покрасуется пару дней и бесследно исчезнет. Лишиться крыльев и упасть на землю — больно, саднят руки и ноги, в глазах слезы, а сердце замирает в адских муках. Окровавленные, вырванные с корнем крылья напоминают о былых полетах, где тело невесомо и легко, где каждое движение вызывает трепет и восторг. Жить на земле, стоя на ней двумя ногами, страшно. По земле разбросано слишком много тропинок, и по какой бежать? Какая приведет к счастью? Упрешься в тупик или слетишь в болото? Выйдешь на свет или заблудишься в темном лесу? Верного ответа не знает никто, даже те, кто остался летать, ведь счастливые под ноги не глядят. Что скрывать, я петляла. И чересчур долго. Но, если бы не заблудилась, знала бы я, как страшно заблудиться? А тонуть и захлебываться, не черпнув воды носом и ртом? Говорят, шрамы на коленках остаются вечно на память, так говорят только те, кто упал и разбил их. Знает ли никогда не падавший жгучей боли содранной кожи после падения на крутом вираже? Нет, пока не знает — ему страшно. А упав и прижав к ране намусоленный слюной палец, махнет рукой и помчится вперед, позабыв о коленях.       Если бы отец не запрещал заниматься мне музыкой, желала бы я ее так же страстно, как сейчас? Благодаря отцу я научилась хранить и беречь свои мечты и желания, научилась не делать так, как делал он. Папа и не представлял, какой огромный и бесценный вклад внес в мою жизнь.       Судьба уже давно преподнесла мне подарок. Пьеро. Музыка. С пеленок я грезила о музыке, стать ее частью. Пьеро и Музыка — одно существо. Разве не его ли голос я теперь слышу в каждой песне, не его ли сильный, раскатистый и мощный голос слышится мне повсюду? В шепоте ветра, в мерцающей болтовне звезд, в ночной лирике? Там, в Таормине, он готов был дарить мне рассвет каждый день: его нежные слова будили, пальцы перебирали волосы и поглаживали, а руки… Пьеро всегда обнимал меня. В любую минуту, в добрую или трудную. Он не предлагал мне летать, он предлагал жить на земле, вблизи с Вулканом.        Глупая! Жители вулканического подножия поистине счастливые люди. Старушка Этна следит за ними. Под ее присмотром муж крепче обнимает и целует жену; женщины вручают свои сердца в мужские руки; родители любят детей, а дети возвращают им свою любовь. Эти люди знают, что завтрашний день может не наступить, стоит Вулкану пошевелиться. И Пьеро это знал. Пьеро научил меня любить. Он подарил мне рассвет…       До этой минуты я не догадывалась, какое лицо у музыки, какой аромат и какая улыбка. Сейчас я утвердилась в этом. Он здесь, он повсюду, он во мне.       Так и не ответив Удальцову, я пропустила, как он растворился в чужой и холодной темноте.              Первого декабря, с утра пораньше я распахнула кабинет Михаила. В открытое окно за его спиной ворвался сквозняк и разбросал многочисленные листки. Михаил завел заезженную пластинку — принялся ныть, что все перепуталось и перемешалось, ему придется битый час потратить на приведение документации в порядок, а у него отчеты на носу.       — Я вчера весь вечер раскладывал! Ты же не захотела остаться после работы, мне пришлось делать все одному! — тряс листками он, но поднимать их с пола не спешил. — У меня абсолютно нет времени! Я в работе по уши!       Пропустив его причитания мимо его и своих ушей, выложила прямо перед его носом характеристику на подпись.       — Сегодня последний день практики, нужно подписать.       — А ты хорошо поработала? — с нажимом спросил он.       — Тебе решать.       — Ну … я не знаю … Если бы ты разобрала все упавшие карточки, я бы подумал.       — То есть к двум моим годам бесплатной помощи недостает поднятых листков? Так?       Я изобразила улыбку в стиле Пьеро. И сработало. Поежившись, Михаил поставил подпись.       — Когда защита практики?       — Сегодня.       — После же придешь?       Я промолчала и оставила загадкой свое решение.       По узкому коридорчику бегали сотрудники. Щелкали офисные лампы, где-то шумел ксерокс, где-то громко говорили по телефону. Навстречу двигался мужчина, держа документы в руках, но резко развернулся и скрылся в кабинете, наверняка что-нибудь забыл. Из одного кабинета доносился шум закипающего чайника, брякали ложками и чашками. Переливалась женская болтовня. Хлопали двери и створки окон. Булькал кулер с водой. Раздавались трели телефонов и хлюпающие звуки степлеров и дыроколов. Я замерла посреди коридора и закрыла на мгновение глаза, прислушиваясь к этой чужой музыке. Для меня она так и осталась чужой и холодной, непонятной и пустой. Я долгих два года занимала чужое зрительное место в странном концертном зале. И вот настало время освободить его и впустить уставшего, притаившегося за дверью зала, настоящего зрителя, для которого здешняя музыка станет любимой. Жалела ли я? Нисколько. Стоя в коридоре, с закрытыми глазами, я улыбалась прошлому, настоящему и будущему. Я улыбалась самой себе, всему миру, яркому солнцу и лазурному небу над головой, теплому прибою и сухому песку, пробуждающемуся дню… Я улыбалась счастью, находясь на узеньком балкончике из тоненьких прутьев, что заставлен горшками с цветами.       — Ксюш?       Надя.       Я крепко обняла ее и удержалась от слез.       — Все хорошо? — спросила она.       — Теперь да, теперь все хорошо.       Перед парадной дверью все же рука слегка дрогнула. Я набрала побольше воздуха в легкие и на выдохе толкнула ее…       Сегодня, первого декабря, был не просто последний день практики. Сегодня ровно два года, как я проработала в прокуратуре. Сегодня это просто сегодня, сегодня наступит завтра, а завтра станет сегодня, из сегодня произойдет послезавтра, а из послезавтра завтра, и завтра снова обернется сегодня!       Я позвонила Максу.       — С ума спятила! — на одном дыхании выпалил он.       — Я тебя тоже люблю!       Чужая музыка осталась позади. Я покинула зал. Что же я чувствую теперь? Я слышу ее. Слышу. Свою музыку. Я слышу ее зов.       Привычным движением достала из бокового кармашка сумки связанные бантиком наушники. Francesco De Gregori «Sempre e per Sempre». Любимая песня Пьеро.