А тебе я нравлюсь?

      За те пару месяцев, в течение которых они с Тигнари сблизились окончательно, аль-Хайтам узнал ещё много чего интересного и, кажется, влюбился в фенека сильнее.       Тигнари был удивительным человеком: умный, с твёрдым характером, его не пугают чужие угрозы, студент Амурты может дать отпор обидчикам или заговорить так, что тем просто не захочется больше лезть к фенеку. Хайтаму даже временами непривычно видеть возлюбленного в другом ключе: когда Тигнари остаётся наедине с ним, то меняется на глазах. Взгляд разноцветных глаз теплеет, с лица не сходит нежная улыбка, а сам фенек такой «белый и пушистый» и почти урчит каждый раз, когда они болтают наедине о всяком.       Каждый раз, как аль-Хайтам узнаёт всё больше других сторон характера возлюбленного, его повадки, привычки, он не может сдержать искренней радости — ведь Тигнари ему доверяет. Доверяет безоговорочно всего себя, все свои секреты ему. Конечно, Хайтам покорно их принимает и никому не говорит: ни Кавеху, который, наблюдая за счастливой улыбкой соседа по комнате, так и норовит узнать какие-то подробности, ни кому-то ещё.       Он определённо готов и дальше узнавать фенека, принимать его всего и любить каждую эту его интересную сторону.       Но всё же аль-Хайтам не совсем готов к тому, как Тигнари ведёт себя в последние дни.       Фенек довольно тактильный, но стремится он к касаниям со стороны возлюбленного только когда они одни. В остальное же время студент Амурты слишком волнуется и стесняется даже просто взять своего альфу за руку, отчего Хайтаму либо самому приходится касаться возлюбленного, либо вовсе не трогать того, пока они у всех на виду. Но в эти дни… Тигнари, похоже, подменили, других ответов на поведение парня студент Хараварата просто не может найти. Фенек, несмотря на окружающую их толпу, тянется к рукам аль-Хайтама и к нему самому, стараясь обнять. Такое поведение, конечно, нравится пепельноволосому… Но всё это слишком странно, отчего серьёзный разговор с Тигнари парень откладывает лишь потому, что тот смотрит на него каждый такой раз очень уж жалобно.       Вот только чем больше студент Хараварата откладывает этот разговор, тем страннее становится поведение фенека. К частым касаниям добавляется желание Тигнари постоянно быть рядом с Хайтамом, а также желание носить его вещи. Шапочка, кофта или вовсе сумка — неважно, главное, чтобы это была вещь пепельноволосого, которую тот часто носил до этого.       Именно в тот момент, когда ему упрямо не хотят возвращать собственный плащ, аль-Хайтама озаряет.       — У тебя скоро течка?       Тигнари хмурит брови, фырчит тихо и обнимает чужой плащ, явно наслаждаясь его приятной шершавостью.       — По срокам ещё рано, — фенек задумчиво кусает губы и пожимает плечами.       — Вот только, похоже, цикл у тебя сдвинулся, — Хайтам вздыхает тихо, присаживается на край кровати и хмыкает, когда возлюбленный неосознанно к нему прижимается и трётся щекой о крепкое плечо. Тигнари тут же осознаёт, что он творит, и охает громко, отстраняется слегка и смотрит на студента Хараварата, округлив глаза.       — Я… Даже не заметил. Похоже, слишком хорошо себя чувствовал… — фенек смущённо отводит взгляд в сторону. «Пока был рядом с тобой» так и остаётся неозвученным, но аль-Хайтам это и сам прекрасно понимает.       — Что… будем делать? — тихо спрашивает пепельноволосый, осторожно беря возлюбленного за руку. Тигнари в ответ урчит еле слышно и сжимает его ладонь крепко.       — А сам как думаешь? — хмыкает фенек в ответ, укладывает голову на плечо парня окончательно. — Я… Не то чтобы уверен, что готов к такому, в принципе… Но если с тобой, то я бы хотел. Я… Я бы хотел провести с тобой течку, — глаза бегают по комнате, цепляются за руки возлюбленного, а после и за его статный профиль, отчего Тигнари тихонько выдыхает.       — Уверен? — Хайтам обнимает его крепко, но его руки заметно подрагивают, выдавая волнение парня. Фенек в ответ улыбается осторожно и кивает тихонько, тянется затем поцеловать своего парня в щёку успокаивающе и обещает, что всё будет в порядке.       Конечно, аль-Хайтам верит его словам, но всё ещё ждёт того самого дня с беспокойством. И при этом готовится старательно, собирает всё необходимое и таскает в комнату Тигнари: еду, питьё, какие-то салфетки и одеяла, кучу других, вроде нужных, а вроде совсем бесполезных для омеги в течке вещей. Пепельноволосый невероятно переживает, мечется и ждёт, когда миг, в который они станут совсем близки, настанет.       И это случается буквально через пару дней. За обедом Хайтам не находит Тигнари в столовой, лишь замечает одиноко сидящего в углу хмурого Сайно, который старается даже не смотреть в его сторону — и тогда студент Хараварата всё понимает без слов и стремительно покидает Академию, мчится к окраине города, где находится дом Тигнари, и впопыхах, дрожащими руками открывает дверь запасным ключом, после чего захлопывает её за своей спиной поспешно.       В лёгкие тут же проникает аромат леса Авидьи после дождя: отдаёт невероятной свежестью, яркостью и при том чем-то даже нежным, немного приторными экзотическими цветами и пускающими свои поры грибами, которыми лес переполнен до краёв. Аль-Хайтам не может унять дрожь в ладонях, пока впопыхах стягивает с себя плащ, откидывает его куда-то на пол и на негнущихся ногах идёт прямо по коридору, к не до конца захлопнутой двери.       — Хайта-ам…       Тигнари обнимает себя собственным хвостом и мечется по постели, необыкновенно гибко прогибаясь в спине; он хватает свои длинные уши, тянет их к макушке, пытается прикрыть ими горящее лицо, но от того только сильнее рдеет, смущается всё более. Как же ему чертовски неловко от того, что его видят в подобном положении, как хочется закрыться с головой одеялом, дабы не видел никто…       Но от аль-Хайтама пахнет грёбаным чаем с мёдом и страницами новенькой книги — и фенека от этого шлейфа ведёт откровенно, потому он скулит тихо-тихо и скалится зло в сторону стоящего истуканом альфы.       — Либо ты сейчас что-то сделаешь, либо идёшь вон отсюда, — студент Амурты сверкает глазами, бьёт ногой по постели недовольно, показывая парню весь свой спектр эмоций и желаний.       Конечно, Хайтам не может ему отказать: опускается моментально коленями на постель, запутывается пальцами в пуговицах собственной рубашки, пока пытается стянуть с себя ненужные тряпки, и при этом тянется к Тигнари опасливо, для начала лишь осторожно касается чужого прикрытого полами длинных одежд бедра.       — Архонты, ну какой ты медленный! — фенек морщит нос очаровательно, фырчит зло и отпускает свой хвост, дабы затем вцепиться аккуратными ладошками в чужую одежду. Его руки притом дрожат заметно, а в глазах мелькает желание в перемешку с беспокойством — и Хайтам понимает прекрасно, он знает, как омеге сейчас страшно испытывать подобное впервые и впервые такое делать. Особенно ему, неприступному и независимому Тигнари.       — Всё будет хорошо. Я не сделаю тебе больно, — студент Амурты в ответ дёргает краешками губ и смотрит на него с нервной усмешкой. Аль-Хайтам улыбается нежно, аккуратно берет чужие вспотевшие ладони в свои и сжимает успокаивающе, хотя его самого уже потряхивает от накатившего из-за невероятного аромата леса возбуждения.       — Ха-ха… Только попробуй мне больно сделать…       — Знаю, ты откусишь мне мой половой орган, — шутит студент Хараварата взволнованно и после замирает, пока слушает чужой тихий смех, наблюдает за тем, как переливающиеся разными цветами глаза жмурятся очаровательно, а на округлых щёчках аккуратные ямочки появляются.       Тигнари охает затем взволнованно — сухие губы Хайтама касаются его лба нежно, а после скользят на щёки и губы. Пепельноволосый двигается осторожно, целует не торопясь, то ли слишком переживая в этот миг, то ли боясь элементарно спугнуть фенека; он сминает губы Тигнари ласково, касается сначала легко-легко, после жмётся всё ближе и слаще, касается ладонями красных щёк и гладит трепетно большими пальцами, неуверенно пытается лизнуть омегу по пухлым губам. И Тигнари дышит глубоко и часто, хватается то за покрывало, то за Хайтама и боится что-то больше подобного сделать, даже если очень хочется.       — Я могу?.. — руки аль-Хайтама неуверенно цепляются за края чужой одежды, ведут с осторожностью выше, оголяя всё сильнее бледные бёдра. Тигнари издаёт звук, схожий с рыком, хватает за запястья и помогает этому непутевому, по собственному убеждению, альфе стянуть с себя последнюю преграду в виде безразмерной рубахи, а после краснеет очаровательно и смущённо отводит взгляд в сторону.       Хайтама от такой картины только сильнее ведёт. Он покорно тянется к фенеку, касается изящного тела сначала лишь кончиками пальцев, а когда чужой запах совсем крышу сносит, жмётся напористо и, толкая осторожно, укладывает на постель. Прежде чем Тигнари рыкнет на него испуганно и зло, пепельноволосый целует его в губы сладко, потом скользит ниже, расцеловывая алеющие щёки, тонкую шею, острые ключицы… Фенек от таких ласк жмурит разноцветные глаза и тихо урчит, обнимая парня за плечи и притягивая к себе поближе.       Страх перед своим первым разом постепенно оставляет Тигнари: ведь аль-Хайтам до сих пор не сделал ему ничего плохого, а его ласки были невероятно приятны и долгожданны, отчего фенек при аккуратных касаниях к собственным бёдрам послушно разводит ноги шире, позволяя альфе устроится между них и нетерпеливо повести ладонью ниже.       — Не бойся, хорошо? Я… Я не стану делать больно, всё хорошо. Я держу себя в руках, Нари…       Тигнари наблюдает за ним из-под полуопущенных век: Хайтам оставляет на его груди очередную дорожку поцелуев, а затем взволнованно касается истекающего смазкой возбуждения. Фенек издаёт тихий стон, старательно при этом губы сжимает, стесняясь отчаянно звуков, что сам издаёт, а пепельноволосый на это улыбается хитро, издевательски приятно сжимает пальцы на алой головке, трёт маленькую дырочку большим пальцем и после гладит вновь по всей длине. Свободной ладонью Хайтам опускается ещё ниже, отводит в сторону мечущийся по постели хвост, размазывает запачкавшую всё вокруг смазку по краешкам мягких ягодиц. И всё это так дразняще медленно и соблазнительно, что фенека откровенно потряхивает.       — Т-ты издеваешься… — Тигнари хнычет, пинает парня в плечо недовольно и фырчит обиженно, когда слышит чужой хриплый смешок. — Тебе ведь хочется… А медлишь… Зараза-ах! — внутри внезапно ощущается чужой палец, что давит на зудящие стенки невероятно хорошо и правильно, отчего слова студента Амурты утопают в полном удовольствия стоне.       — Кого ты там заразой назвал? И я, между прочим, за тебя и твоё состояние беспокоюсь, — выгибает бровь Хайтам, не скрывая довольной улыбки, добавляет ещё один палец — и омега раскрывается для него легко, отчего пальцы скользят в нём идеально.       — Тебя… Ты та ещё, ах, зараза… — Тигнари тянет собственные уши к голове, закатывает глаза от непривычных ощущений, но уже совсем скоро готов вновь начать пинать студента Хараварата недовольно — ему становится мало, пальцев слишком мало, они не могут унять противный зуд.       — Но ты меня любишь, — констатирует аль-Хайтам с улыбкой. Конечно, в ответ ему не говорят ничего колкого или опровергающего — сейчас парень абсолютно точно прав в своём убеждении.       Тигнари требовательно стонет, старается в противовес своим стонам недовольно поторапливать альфу, говоря о том, какой тот медленный, как себя явно переоценивает. Хайтам лишь хмыкает в ответ, сверкает глазами хитро и толкается третьим, четвёртым пальцем внутрь, растягивает фенека тщательно до тех пор, пока длинные фаланги не двигаются в том без каких-либо препятствий, громко хлюпая при этом смазкой. Только после этого пепельноволосый оставляет подготовку, стягивает брюки вкупе с бельём, демонстрируя себя во всей красе.       — Тоже мне… И ничего такого… Выдающегося… — бормочет, фырчит Тигнари, сверкает при этом глазами заинтересованно и ёрзает на постели, нетерпеливо хвостом бьёт по чужому бедру. Аль-Хайтаму жутко хочется в ответ что-то съязвить ласково, поддеть омегу, раздразнить, но от одного только вида полностью обнажённого, растянутого, раскрепощенного возлюбленного пепельноволосый молча кусает собственную губу и просто жмётся бёдрами к чужим ягодицам.       Толкаясь наконец осторожно внутрь, Хайтам ощущает, как у него в глазах темнеет от такого нового, приятного до дрожи чувства, отчего стонет хрипло, переходит на короткий глухой рык. И Тигнари вторит его стону, откидывает голову на подушку и требовательно скулит, хватая любовника за плечи, тянет на себя с молчаливым приказом. Аль-Хайтам покорно начинает двигаться; держит бедра фенека крепко, гладит кончиками пальцев, пока делает пока что короткие, неловкие толчки, которых с каждым разом всё больше становится. Запах леса постепенно влезает ему под кожу, заполняет не только лёгкие, но и разум парня, а Тигнари лучше не делает, требовательно на себя тянет — и в этот момент студента Хараварата срывает окончательно, вся выдержка в миг улетучивается. Хайтам жмётся к возлюбленному, целует жадно, в чужой влажный рот своим языком проникая, и при этом толкается всё сильнее, быстрее и глубже. Шершавые ладони начинают скользить по бледному телу, оглаживать каждый его участок; пальцы жмут на каждую чувствительную точку, скручивают дразняще соски и затем их слегка оттягивают, вырывая из фенека порцию новых приглушенных из-за поцелуя стонов, а после перемещаются ниже и сжимают кончик непослушного хвоста, который, казалось, стал своей жизнью жить — хаотично по постели метался, бил альфу по бокам и ногам. Горячие ладони хвост гладят от самого кончика и до основания, сминают в ладонях, отчего Тигнари начинает даже кусаться и, стоит аль-Хайтаму ненадолго отстраниться, стонет невероятно громко, хватается за чужую шею и толкается бёдрами назад, на возбуждение любовника, которое не переставало в нем всё это время двигаться.       — Ох, ты ж… Душа моя, Нари, ты… — Хайтам шикает тихо, закатывает глаза и послушно увеличивает темп, двигается сильнее. Он меняет угол проникновения, отчего натыкается на чувствительный комочек нервов глубоко внутри и вызывает волну поощрительных стонов со стороны омеги, порыкивает довольно, гладит пушистый хвост, вызывая у фенека волну мурашек по всему телу, а затем жмётся пальцами к колечку мышц, что плотно обхватывает его быстро двигающийся член, и трёт дразняще — в ответ омега скулит, царапает короткими ноготочками его плечи до ярко-алых полос, а после утыкается лицом в плечо пепельноволосого. Прежде чем аль-Хайтам успевает что-то осознать, в сгиб плеча впиваются чужие острые зубы: прокусывают больно, до крови, помечая своё. И альфа в ответ рычит громко, довольно, толкается ещё жёстче, глубже, так, как его омеге сейчас хотелось.       Тигнари урчит удовлетворенно, лижет неровную рану, обильно покрывая собственной слюной, и после откидывает голову назад, демонстративно подставляясь в ответ, дабы затем самому ощутить, как чужие челюсти смыкаются на нежной коже.       — Мо-ой, — бормочет фенек, пока дрожит всем телом от одного только ощущения приобретенной метки на своём плече.       Аль-Хайтам в ответ лишь улыбается искренне, осторожно вылизывает укус и при том не перестаёт двигаться в чужом теле. Он уже чувствует, как Тигнари начинает на нем сжиматься сильнее, вздрагивает крупно и закатывает глаза чаще, от того ускоряется, вжимаясь в фенека всем телом, шепчет тому всё подряд: признания в любви, всякие нежности, пошлости, желания и планы. Хайтам уже сам на грани — ему хватает буквально нескольких громких стонов любимого, несколько глубоких толчков в его тело, извивающееся в оргазме, чтобы едва успеть выйти и бурно излиться на чужой уже перепачканный живот.       Он тяжело опускается на постель, рядом с неподвижно лежащим Тигнари, который дёргает ушами и хвостом и дышит тяжело, постепенно отходя от своего первого такого яркого финала. Аль-Хайтам подрагивающей ладонью тянется к чужому лицу и осторожно убирает с него мешающуюся выбившуюся прядку волос: в этот момент фенек слегка поворачивает голову в его сторону и устало смотрит прямо в глаза напротив. Студент Хараварата улыбается нежно и придвигается ближе, покорно выполняя чужую молчаливую просьбу — обнимает возлюбленного, утыкая того лицом куда-то в район собственной шеи.       Тигнари что-то бормочет на грани усталости и сна; запах леса значительно приглушается, даёт парочке немного времени, чтобы отдохнуть и пока что просто побыть вместе вот так, нежась в объятьях друг друга. Течка продлится ещё день, может два — и после им придётся со многим разобраться, отчитаться перед профессорами за свою внезапную пропажу, а ещё как-то объяснить готовому рвать и метать Сайно, отчего их запахи смешались и на сгибах шей обоих сияют красноречивые метки…       Но всё это будет потом. Пока что есть только тихое чириканье птичек за окном, пробивающиеся из-за небольших шторок лучи солнца, что скользят по всей маленькой комнате и в конце достигают разворошенной постели, пушистый хвост Тигнари, которым тот всё старался обвить ноги альфы, и аль-Хайтам, который сквозь также внезапно накатившую полудрему нежно поглаживал своего любимого Нари по спине…