Я полностью в своём уме

Лето — действительно удивительное время года. Это время солнца, это время каникул и отпусков на песчаных или гальковых пляжах, это время небольших холодильников с мороженным на каждом углу города, но самое главное — это время тепла. Как же потрясающе после холодной и суровой зимы не заботиться о нескольких слоях одежды: нацепил шорты с футболкой — и пошел гулять до самого рассвета, не прерываясь на посещение каких-либо магазинов, чтобы только погреться в них. Да, тепло — исключительное преимущество лета. Но, к огромному сожалению, иногда этот градус тепла повышается до чересчур высокой отметки, и тогда становится уже не просто тепло, а невыносимо жарко. Еще хуже, когда эта жара застает где-то за городом, где нет даже банального вентилятора, но зато есть обилие раздражающих насекомых на любой вкус и цвет, так и норовивших или укусить, или угрожающе прожужжать прямо перед лицом. Сигме казалось, что он словил джекпот. Параллельно ему казалось, что он скоро издохнет прямо здесь, под единственной на все чертово поле плакучей ивой. — Чтобы я еще раз согласился на какую-то идею Гоголя… — Недовольно простонал парень, ощущая, как ему на лицо упала очередная практически невесомая капля воды. — И ладно я, но ты-то как мог по собственному желанию оказаться здесь? Слева послышался тяжелый вздох и шуршание травы. Отвечать парню не торопились, хотя, может быть, на это просто не было сил. Причина, по которой Сигма сейчас находился в тридцатиградусной жаре в поле, а не под кондиционером в своей уютной квартире, сейчас радостно резвилась где-то неподалеку, то ли собирая ягоды, то ли гоняя по всей округе бабочек, не обращая при этом абсолютно никакого внимания на палящее солнце. Серёжа время от времени только наблюдал за бегающей туда-сюда светлой макушкой, злым взглядом провожая ее обладателя до очередных кустов, в которых он вскоре и скрывался. В какой-то момент Сигму окончательно сморило и он повесил голову, задремав, однако не прошло и пяти минут, как его разбудил донельзя звонкий и запыхавшийся голос сверху, пробуждая не только самого парня, но и его желание безжалостно убивать. — И долго вы планируете тут сидеть? — Гоголь, ты сам виноват, что потащил нас в ёбаный полдень через ахрененных размеров поле на речку, — Натурально прорычал Сигма, из-под приоткрытых глаз метая молнии в радостные глаза напротив. — Да в смысле? Вечером у вас, видите ли, комары, а утром у вас кое-кто «отсыпается за все студенческие годы», — Коля сильно повысил голос, цитируя. — Что, Фёдор Михайлович, барин вы наш родимый, удалось ли вам наконец отоспаться на нашем скромном ложе, али ещё пару денечков для восполнения жизненной энергии не помешает? Достоевский, сидя по левое плечо от Сигмы с закрытыми глазами, приглушённо хмыкнул, чуть растянув губы в мимолетной усмешке. После чуть ли не судьбоносного Нового Года прошло ровно семь месяцев. Фёдору действительно нравилась семья Коли. И он действительно был рад, что, кажется, к нему настолько привыкли, что считали его ещё одним родственником. Со своим отцом и матерью Достоевский так и не связался. Может быть, потом, если вдруг судьба приведет его в Петербург, он и решит заглянуть к ним, но произойдет это однозначно не скоро. Сейчас же он абсолютно доволен той жизнью, которая постепенно у него складывается. Он счастлив рядом с Колей, хоть и заметить это порой трудно, ему нравится его учеба, и вся жизнь, кажется, действительно постепенно начала окрашиваться в другие, более яркие цвета, помимо того серого, который постоянно преследовал раньше. Абсолютно то же самое происходило и с Гоголем. Таким настоящим и действительно живым он не чувствовал себя, пожалуй, примерно никогда. Когда в январе выписали Аню, то он находился с ней и Лизой рядом практически все свое свободное время, даже Фёдора порой с собой прихватывая, помогая ему хоть как-то социализироваться. А тот как будто был даже не против. Особенно запоминающийся момент произошел, когда родители и сестры Коли впервые побывали в его с Достоевским квартире. Гоголь тогда запоздало понял, что забыл предупредить о небольшом таком, с черной шерстью и маленькими лапками сюрпризе. И так получилось, что если Лиза, Аня и Василий пришли в восторг от мыши, сюсюкаясь и тиская довольного от такого внимания Рэки, то Мария боязливо наблюдала за всем этим издалека, поджав под себя ноги на диване и кидая на довольного сына недовольные взгляды. Но в общем и целом тот день они провели очень хорошо, по-семейному комфортно. Фёдор тогда впервые сыграл произведение собственного сочинения, после которого Коле казалось, что он заново в него влюбился. И именно в тот день Гоголь впервые задумался о том, чтобы рассказать родителям их с Достоевским небольшую тайну. Коля даже не представлял, какой была бы их реакция, потому что на эту тему они не разговаривали никогда, и их отношение к его ориентации он абсолютно не знал. Гоголь советовался об этом с Фёдором, который предложил ему всё-таки подождать и не спешить. Кажется, что Достоевский уже был на хорошем счету у его родителей, так что в будущем проблем возникнуть не должно. Наверное. В любом случае все знали, что Коля и Фёдор действительно не расстаются практически никогда. И если однажды они заявят, что встречаются, то люди вокруг, по идее, просто пожмут плечами и скажут, что удивились бы в том случае, если бы они не встречались. Но как бы то ни было, Гоголь и Достоевский все равно решили пока что сохранить все в секрете. Ведь им, по сути, и так хорошо живётся, даже без официального заявления. А живётся им и правда очень хорошо: они без проблем сдали все экзамены и теперь находятся на заслуженном отпуске. Коля долго думал, чем бы им заняться этим летом, и решил, наконец, «вспомнить молодость» и навестить своих бабушку и дедушку. На предложение съездить на недельку в деревню, Фёдор отреагировал неоднозначно. Он как будто бы был и не против, но и особо энтузиазма в нахождении в полной глуши не высказал. Но Коля, кажется, и мертвого уговорит, так что уже спустя три дня ранним утром они стояли на автовокзале с рюкзаками. Достоевский тогда думал, что они ждут автобус, но, как оказалось, ждали они одного конкретного человека, и человек этот пришел в довольно скверном настроении, скомканно поздоровавшись. Позже Сигма расскажет, что Гоголь нагло и очень не по-товарищески манипулировал им, надавив на то, что он уже слишком давно не навещал своих родственников. Фёдору с Сигмой было до тошноты странно смотреть на словно светящегося изнутри Колю, который повел их всех в самый конец автобуса и уместился прямо между ними. Почти всю дорогу эти двое проспали у Гоголя на плечах, пока тот, будучи самым довольным среди, кажется, абсолютно всех пассажиров, просто смотрел в окно, наблюдая, как городской пейзаж постепенно изменяется на сельский. И все было бы прекрасно, если бы к полудню не поднялась сумасшедшая температура, заставившая проснуться Достоевского и Сигму, которые недовольно и так похоже сморщили лица, отстраняясь от Гоголя, походившего больше на печку. Через часа четыре они единственные покинули автобус на нужной им пустой остановке, расположившейся прямо в поле. И если Коля бодрячком спрыгнул с лестницы и, как первооткрыватель, жаждущий приключений, устремил свой взгляд вперёд, взяв в обе руки лямки от рюкзака на своих плечах, то Фёдор с Сигмой больше походили на сонных мух. Они, еле переставляя ноги, с трудом вышли из автобуса, и Достоевский тут же прислонился спиной к пыльной остановке, пока Серёжу, кажется, малость укачало, и он, держась рукой за стену, отошёл в сторону. Гоголь, подождав пару минут, взял своих умирающих попутчиков под руки и бодро зашагал в сторону виднеющейся деревни, успокаивая их тем, что там прямо на въезде будет магазин, и он лично купит им чего-нибудь попить. С божьей помощью добравшись до магазина, Коля терпеливо ожидал, пока Фёдор с Сигмой осушат литровую бутылку воды и наполнятся силами идти дальше. Сережа тогда бесцеремонно заявил, что он пошел к своим родственникам, и пусть до него не докапываются минимум часов пять, на что Гоголь только улыбнулся и, проводив друга взглядом, повернулся к Достоевскому, что в теньке под берёзой задумчиво рассматривал белую кошку, которая крутилась вокруг его ног, ластясь. Через минут двадцать они благополучно добрались до нужного им дома, из которого сразу же выбежали два пожилых человека, набросившись с объятиями на любимого внука. И пока бабушка крепко обнимала Колю, всё причитая, как он похудел и вытянулся, то дедушка, размашисто взъерошив его волосы, тут же обратил внимание на скромно стоящего в стороне Достоевского, с улыбкой наблюдающего за всем. Пускай Фёдор и был на полголовы выше Афанасия Демьяновича, но под цепким взглядом уже довольно потухших голубых глаз было все равно немного напряжно находиться. Пожилой мужчина как будто бы изучал Достоевского, поочерёдно наклоняя голову то к одному плечу, то к другому, а потом вдруг улыбнулся и протянул свою руку, заставив этим Фёдора незаметно вздрогнуть. Музыкант тогда на рукопожатие, конечно, ответил и представился, но в голове сделал заметку о том, что, похоже, в семье Гоголя все немного не от мира сего. А вот с Татьяной Семёновной знакомство произошло намного спокойнее. И, как ни странно, в дальнейшем Фёдор общался с этой женщиной гораздо чаще, чем с Афанасием Демьяновичем или даже Колей. Как оказалось, Татьяна Семёновна раньше тоже была в составе оркестра театра и играла на фортепиано, так что они с Достоевским очень быстро нашли общий язык. Весь первый день пребывания в деревне Гоголь с Фёдором рассказывали о своей жизни в Москве, не без удовольствия пробуя все то, что успела наготовить бабушка Коли. Но вскоре, когда Достоевский упомянул о своем роде деятельности, за столом разговаривали только он и Татьяна Семёновна, обсуждая сначала только обучение в консерватории, а потом и всю классическую музыку в целом. Гоголю было странно смотреть на свою бабушку, подпирающую подбородок ладонью и внимательно слушающую Фёдора, который откинулся на спинку стула и с очень умным видом говорил что-то про недавно прошедшую премьеру оперы «Князь Игорь» в их консерватории. Особенно ему был непонятен выбор на роль Кончаковны, из-за чего их с Татьяной беседа приобрела ещё большую эмоциональность, поскольку женщина была абсолютно с ним согласна. Афанасию Демьяновичу, кажется, надоело, и он положил руку на плечо Коли, шепнув ему, что это надолго, и так как про них явно забыли, то лучше бы им по-тихому сбежать из-за стола. Так и произошло: Гоголь с дедушкой, будучи абсолютно незамеченными, покинули кухню и вышли в сени, усаживаясь в два стареньких кресла. Афанасий, поджигая спичкой сигарету, тогда назвал Фёдора «довольно любопытным парнем», на что Коля охотно кивнул головой, расплываясь в довольной улыбке и устремляя взгляд на постепенно алеющий закат, нависший над густым зелёным лесом на горизонте. «Да. Он именно такой». Мечтательно произнес тогда Гоголь, из-за чего его дедушка неопределенно хмыкнул, выдыхая изо рта дым и тоже погружаясь в созерцание последних лучей солнца вдалеке. На следующий же день началась рабочая деятельность двух приезжих городских. И если Коля охотно бегал по огороду, поливая и пропалывая грядки, то Достоевский, только издалека посмотрев на Гоголя, перемазанного в земле, и кинув презрительный взгляд на топор в огромном пне рядом с дровником, добродушно предложил Татьяне Семёновне помощь по дому, на что женщина охотно согласилась и довольно сильно потрепала Фёдора по бледным щекам, успевая подметить, что надо бы его как следует откормить. Коля, в один момент забежав в дом попить воды и заметив, как Достоевский на пару с пожилой женщиной протирает пыль на антресолях, откровенно не понимал, как этому мрачному музыканту удается так хорошо расположить к себе людей. Особенно женского пола. Вечером Гоголь хотел позвать Фёдора на главную достопримечательность деревни — речку, но тот, к огромному удивлению, уснул здоровым и крепким сном уже в восемь вечера. Его настрого запретила будить Татьяна Семёновна, шепотом объясняя, что «парнишка заслужил хорошенько отоспаться». Именно поэтому Достоевский с Сигмой и Колей находились практически ровно в двенадцать часов дня в поле под плакучей ивой. Гоголь посчитал это идеальным временем для их небольшого похода, но, похоже, так считал один лишь он. — Да давайте, вставайте уже. Нам ещё топать и топать, — Чуть ли не разнылся Коля, нагнувшись и схватив сидящего на земле Фёдора за руку, потянув на себя. Достоевский с большой неохотой наконец поднялся, после тяжёлого вздоха раскрывая глаза и отряхивая себя от маленьких травинок. — Ладно, Сигма, пойдем. Лучше правда побыстрее добраться до воды, — Устало произнес Фёдор, сверху вниз наблюдая, как Серёжа, недовольно цыкнув, поднялся на ноги, поправляя свою мешковатую футболку. Так трое юношей снова направились сквозь колосья травы, колючки, полевые цветы и орду насекомых прямиком к лесу. Коля рассказывал Фёдору, что через этот лес можно дойти до высокого обрыва, а там спуститься прямо к довольно глубокой реке, вода в которой, по слухам, всегда остаётся прохладной, чистой и освежающей. Гоголь по уже устоявшейся традиции шел впереди, пока Достоевский с Сигмой, изнывая от жары, еле волочились за ним, изредка приговаривая, какой их знакомый всё-таки отбитый псих, на что этот самый знакомый, нагло подслушав, отвечал, что он, вообще-то, полностью в своем уме, и его «отбитость» — лишь часть характера. С каким же наслаждением все трое входили в лес: Коля, радостно вдохнув древесный запах, отбежал вперёд, с придыханием оглядывая знакомый пейзаж, а Фёдор и Серёжа были просто рады банальной тени над головами. Но вокруг было действительно потрясающе: где-то стучал по стволу дерева дятел, куковала кукушка, шелестела листва на макушках деревьев и кустарниках, ветви редких елей тяжёлым грузом спадали прямо к земле, а листья рядом растущего орешника приятно щекотали лицо, пока Гоголь, чуть приоткрыв рот и пораженно улыбаясь, словно под гипнозом стоял статуей на одном месте. — Может, пойдем уже дальше? — Послышался голос Сигмы, и Коля сразу же отмер, оборачиваясь и хватая за руки юношей, утягивая их все глубже в чащу. Фёдор с любопытством осматривался, иногда запрокидывая голову. Легкая прохлада и пение птиц, разносящееся отовсюду эхом, приятно расслабляли, из-за чего на его лице даже появилась слабая улыбка, немного обескуражившая идущего рядом Сигму. Сам же Серёжа значительно успокоился и остыл во всех смыслах, с лёгкой ностальгией шагая по неровной земле. Здесь он не бывал действительно уже очень давно, и сейчас даже был благодарен Коле за то, что тот притащил его сюда. Именно в этом лесу когда-то он и потерялся, а потом набрёл на Гоголя, ставшего впоследствии его другом детства. И несмотря на всю чудаковатость Коли, Сигма действительно дорожил им и любил, как родного брата, поэтому и не смог отказать ему и в этой поездке, и в этом походе. — Эй, ребят, слышите? — Вдруг остановился Коля, из-за чего Фёдор с Серёжей одновременно врезались в его спину. Прислушавшись, юноши смогли отчётливо уловить, что так удивило Гоголя: какая-то птица щебетала совсем рядом, и ее пение как будто бы значительно отличалось от всего, что они слышали ранее. — А помните, как в «Голодных играх» Китнисс переговаривалась с помощью свиста? — Коль, но там была сойка, а в этих местах вряд ли- Голос Сигмы перебил звонкий, но мелодичный свист Гоголя, задравшего голову и внимательно слушавшего звуки вокруг. И какого же было удивление всех троих ребят, когда отовсюду раздалась точно такая же, как у Коли, мелодия. Парень растянул свою улыбку практически до ушей, опустив голову и посмотрев поочередно на попутчиков, мол, поняли? Вон, как я могу! Коля снова направился вперёд, насвистывая точно такую же мелодию, как у добровольца из двенадцатого дистрикта, и чуть ли не хлопая в ладоши от радости, когда ему отвечала тем же невиданная птица откуда-то сверху. — Как ребенок, ей-Богу, — Выразил свое мнение Достоевский, на что Серёжа красноречиво несколько раз кивнул головой. Однако оба они вынуждены были признать, что звучание этой мелодии было очень даже красивым и прибавляло некой таинственности лесу. Такими темпами они довольно долгое время шагали по практически заросшей протоптанной дороге. Когда же Фёдор начал задумываться о том, что они уже как-то слишком далеко зашли, откуда-то спереди как будто бы приглушенно начал раздаваться шум от воды, из-за чего все трое ускорили шаг, желая поскорее оказаться около реки. Раздвигая перед собой ветви деревьев, юноши медленно ступили на голую землю, оказываясь прямо на краю обрыва и заглядывая вниз, где в свете дневного солнца плескалась река, поблескивая в его лучах, как самое настоящее золото. Все трое остановились, завороженно разглядывая округу. — Я и забыл, как здесь красиво… — Почти шепотом произнес Сигма, с наконец-то появившейся улыбкой уставившись в лес на противоположном берегу. — Да, очень красиво… Прыгай. Сережа не успел сказать ни слова, как вдруг ладонь Гоголя с размаху опустилась ему на спину и подтолкнула вперёд, из-за чего парень, вскрикнув, полетел вниз. Хорошо хоть, что высота была не такой большой. Коля довольно смотрел, как его друг устремился вниз и с громким всплеском погрузился под воду. — А хорошо полетел, да? — С улыбкой спросил Гоголь у Фёдора, с приподнятой бровью наблюдавшего за шоу. — Очень хорошо. Давай за ним. Коля даже не осознал, когда руки Достоевского толкнули его в грудь и он с громким смехом отправился туда же, куда отправил Серёжу. Успев задержать дыхание, Гоголь опустился под воду, сразу же всплывая и, не переставая смеяться от такой подставы, убирая со лба намокшую чёлку. Но не стоило ему ослаблять бдительность и забывать, что здесь, в воде, он находится не один… Справа послышался громкий плеск воды. Коля повернул голову, и на него тут же обрушилась волна и холодные руки, схватившие его за плечи. — Я убью тебя, Гоголь, — Со злостью почти что рычал Серёжа, пытаясь утопить заливающегося смехом Колю. — Это у тебя тенденция — каждый раз сбрасывать меня с этого обрыва?! — Сигма… Сигма, да постой же! — Весело кричал Гоголь, прерываясь на бульканье каждый раз, когда Серёжа все сильнее пытался опустить его под воду или агрессивно брызгал в него водой. Краем глаза Коля заметил, как Достоевский не спеша спускается с обрыва по тропинке, с коварной ухмылкой наблюдая за представлением. Когда же тот, наконец, ступил на небольшой пляж и присел на бревно, Гоголь что есть мочи завопил: — Федя! Федя, меня убивают, помоги! — Никто тебе не поможет, мелкий ты засранец, — Сквозь зубы проговорил Серёжа, вновь вцепившись в уже покрасневшие плечи Коли. А Фёдор, сняв с себя обувь, только опустил ноги в воду и достал из кармана телефон, включая камеру. — Прости, дорогой, но плаваю я, как камень, так что помочь ничем не смогу, — Достоевский направил телефон прямо на раскрывшего рот от такого заявления Колю, в лицо которого тут же прилетела вода. Продолжалось это убийство недолго, Сигма вскоре выдохся и, напоследок толкнув Колю, поплыл к берегу, недовольно замечая, что вся его одежда теперь будет неприятно липнуть к телу. Серёжа выполз на берег и присел рядом с Фёдором, прикрывающем свои губы пальцами, дабы никто не увидел его злорадной улыбки. — Да-да, очень смешно, — Сигма закатил глаза и начал отжимать свои длинные волосы от воды, с сожалением замечая фиолетовые капли, падающие ему на колени с головы. А Коля, с наглой улыбкой понаблюдав за всем этим, снова нырнул с головой в реку, наслаждаясь прохладой и доплывая практически до самого дна. Из них троих только он и купался, поскольку Достоевский, как оказалось, не умеет плавать, и путем грубой силы его удалось затащить в реку только по пояс, на что Гоголь потом в который раз получил по морде потоком холодной воды. Серёжа же из принципа не собирался залезать обратно в речку, пока в ней находился Коля. Но в общем и целом парни наслаждались их времяпрепровождением, даже несмотря на то, что Фёдор с Сигмой чувствовали себя молодыми родителями, присматривающими за своим гиперактивным ребёнком в лице Гоголя, которому то рыбу голыми руками хотелось поймать, то лягушек на костре пожарить. Прошло уже около двух часов их нахождения на этом небольшом песчаном берегу. Коля дремал на вытянутой руке Фёдора, лёжа вместе с ним на мягкой траве под длинными ветвями растущего на пригорке над их головами дерева, пока Серёжа, наконец, решил ещё раз зайти в реку. — Эй, голубки, я ни на что не намекаю, но, может, нам стоит потихоньку домой возвращаться? — Поинтересовался Сигма, когда вышел из воды и встал над этой парочкой, которая, кажется, была готова заснуть прямо здесь. — М-м, Серый, а может, ты лучше к нам присоединишься? — Сонно пропел Коля, после получая довольно сильный щелбан от Достоевского. — Ай! Ну, а что? — Нет уж, спасибо, — Хмыкнув, Серёжа отошёл на солнечный участок земли, присев на песок и греясь в теплых лучах, обсыхая. — Я собираюсь прожить свою жизнь в гетеросексуальном мире. — Все вы так поначалу говорите, — Лукаво произнес Коля, вновь ощущая у себя на лбу крепкий щелбан. — Да ты надоел. — Думать будешь в следующий раз, прежде чем сказать что-то, — Фёдор глубоко вздохнул и под негодование Гоголя вытащил из-под его головы руку. — Кстати, Сигма, мы же не говорили тебе, что мы пара, — Приподнял бровь Достоевский, разминая свою затекшую руку и разглядывая Серёжу, разомлевшего на солнце. — А вы со стороны себя видели? Если предкам и прапредкам ещё может показаться, что вы просто очень хорошие друзья, то неужели вы думаете, что уж я-то не пойму, что между вами на самом деле происходит? И Фёдор, и Коля, молчаливо согласились с ним. Сигма действительно знает их далеко не первый год и более или менее понимает характер каждого, так что сделать определенного рода выводы ему труда не должно было составить. На пару минут Достоевский замер за рассматриванием водной глади реки. Небольшие камни на дне и рядом с берегом красиво переливались на солнце, отовсюду раздавался перемешанный с шумом воды шелест листьев, где-то звонко пели свои песни птицы… Сейчас музыкант как никогда понимал, насколько сильно не ценил все то, что его окружало, а осознание того, что если бы не один человек, то он и не увидел бы всего этого, заставило его уголок губ на секунду приподняться, а рука сама по себе потянулась к макушке головы Коли, лежащего совсем рядом. Гоголь улыбнулся, когда почувствовал, как прохладные пальцы Достоевского мягко и даже нежно зарываются в его уже подсохшие волосы, массируя кожу головы. — Ты чего, Федь? — Спросил Коля, раскрыв один глаз и замечая, что музыкант на него даже не смотрит. — Сигма прав, пора возвращаться, — Не сразу ответил Достоевский, после приподнимаясь с травы и так привычно протягивая руку Гоголю.

***

— Понимаешь, я даже выгнать его не мог, потому что это даже за жульничество считать было как-то глупо, а он этим нагло воспользовался. Поэтому и пришлось отдать ему все честно выигранные двадцать тысяч. Ну, считай, так и познакомились. — А я знал, Фёдор Михайлович, что вы азартный человек. Но чтобы до такого дойти… Не перестаю поражаться вами. Достоевский по-лисьи ухмыльнулся, шагая по просёлочной дороге через поле в деревню. Гоголю, идущему спиной вперёд, стало вдруг интересно, как, собственно говоря, познакомились Фёдор и Серёжа, и его любопытство немедленно поспешили утолить, потому как история, как оказалось, была довольно занятной. Однажды Пушкин отмечал свой День Рождения в казино Сигмы, поэтому там оказался и Достоевский. Сам музыкант не скрывал, что ему нравились подобного рода игры, особенно карточные, так что вскоре он затерялся среди толпы, и его даже искать не стали. Фёдор тогда набрёл на стол, где два иностранца из, судя по всему, Японии играли в очень занятную игру: нужно было угадать, какая карта последует в колоде дальше — старше или младше. Достоевского сразу же приняли в игру, видимо, ввиду его возраста подумав, что обыграть этого парнишку будет легче лёгкого. Однако музыкант, под широко раскрытые рты и глаза, отгадал все карты идеально, даже невинно в конце заметив, какая занятная была игра. Довольно пересчитывая деньги и собираясь было уйти, он все же поддался молитвам игроков рассказать, как он это сделал. Когда все услышали, что Фёдор просто-напросто запомнил все неровности и потёртости на картах, когда их перемешивали, то японский противник Достоевского на все казино заорал, что его обманули и нечестно забрали деньги. На этот вопль пришел и сам фактический владелец заведения в лице Сигмы, который и разрешал весь спор. — Без обид, но я с тобой в карты играть не сяду больше, — Улыбнулся Коля. — Как скажешь. Я тебя прекрасно выиграю и в шахматы, и в подаренные тобой шашки, — Пожал плечами Фёдор, ухмыльнувшись на смешок Сигмы, идущего по левое плечо, пока Гоголь вдруг громко щёлкнул пальцами, что-то вспомнив. — Точняк. Нам же с тобой ещё на Князя идти через неделю… А потом на Кино в августе. Как ты вообще билеты достал? Да ещё и в первых рядах. Заранее приготовился, что ли? — Вспомнив, с каким трепетом он открывал новогодний подарок Достоевского и как, увидев билеты, бросился ему на шею, зацеловывая до покрасневших и опухших губ, Гоголь счастливо улыбнулся. Тогда он даже не заметил на дне ещё и футболку с принтом Misfits и два медиатора разной толщины, настолько был поглощён процессом «благодарения» Фёдора. — Фокусник не раскрывает своих секретов, — Усмехнулся Достоевский. — И ты надоел спиной вперёд идти, упадешь же. Коля хотел было что-то ответить, как вдруг его шаг стал намного медленнее, а рот так и не закрылся, пока его глаза с зарождавшимся шоком устремились куда-то за спины Фёдора и Сигмы, наверх. Двое юношей остановились и нахмурились, разглядывая Гоголя. — И чего ты там… — Серёжа обернулся и так и не закончил свой вопрос, остолбенев и, кажется, даже побледнев. Достоевский повернул голову вместе с ним и тихо, так для себя несвойственно чертыхнулся. Если над ними небо было довольно ясным, с редкими облаками, то чуть поодаль все пространство наверху окрасилось в зловещий черный цвет. Тёмно-серые облака как будто бы чуть ниже этих черных туч медленно ползли по направлению к троим ребятам, которые только сейчас заметили, как тихо стало вокруг и полностью исчез ветер, только сейчас они обратили внимание на духоту и явный запах озона. Стоя в чистом поле и смотря на небо, они поняли — надвигается страшная гроза. — Ну, нам пиздец, — Весело произнес Коля, вздрогнув, когда издали послышался первый пробирающий до костей раскат грома. Все трое тут же сорвались с места и побежали по направлению к деревне. Поднимался ветер. Буря словно дышала им в затылок, а гром подбирался все ближе, угрожающе грохоча практически над головами. Все знают, какими могут последствия нахождения в поле в грозу, поэтому юноши бежали что есть мочи, с ужасом замечая первые капли дождя на лицах. Вот только Гоголь был на редкость весел и чуть ли не смеялся, бежав при этом впереди всех. — Ха, а прикиньте, если шаровая молния ударит. — Заткнись, Коля! — В унисон прокричали Достоевский с Сигмой, которым было абсолютно не весело, а наоборот, страшно от того, что крыши домов их деревни находились пока ещё далеко от них. Ливень настиг их ровно в тот момент, когда они перебегали через деревянный забор, отделяющий поле и деревню. По колючкам и крапиве бежать было больно, но на эту боль никто не обращал внимания, желая поскорее оказаться под крышей, в тепле и безопасности. Благо, что дом бабушки и дедушки Гоголя находился рядом, и до их калитки добираться было относительно недолго. Серёжа тогда хотел было побежать дальше, к себе, но Коля схватил его за предплечье и буквально утащил за собой, закрывая за ним дверь и направляя все дальше, к дому. На крыльце их уже ждала Татьяна Семёновна, что-то беспокойно лепечущая о насквозь промокшем Фёдоре, который уже успел добраться до дома. Гоголь с Сигмой забежали к ним ровно в тот момент, когда небо озарила ярчайшая вспышка молнии, а за ней сразу же раздался оглушающий раскат грома, от которого, кажется, даже стекла задрожали. — Говорила ведь я, что дождь сегодня будет, нет, никто меня никогда не слушает, а потом же страдают из-за этого, — Всё причитала женщина, провожая юношей ко входу в дом и на все замки запирая входную дверь. — То есть кто-то из нас троих знал, что во второй половине дня ливанёт дождь, да? — Устало, но с плохо скрываемым недовольством проговорил Серёжа, на секунду обернувшись к хлопающему глазами Коле. — А что я-то? Ну да, я был в курсе, что должен был быть дождь, но не такой же сильный! — Дурак ты, Коля, — Беззлобно отозвался Достоевский, заходя в гостиную, где, сидя на кресле и придерживая одной рукой занавески, смотрел в окно Афанасий Демьянович. — Да-а, льет, как из ведра, — Пожилой мужчина обернулся на звуки шагов и тут же округлил глаза, глядя на вымокших юношей, вставших в одну линию посреди комнаты. — Батюшки! Мокрые, как Бобики бродячие! Гоголь весело улыбнулся своему дедушке, даже не обращая внимания на лужу, медленно образующуюся на красном персидском ковре под ногами. На самом деле он просто был рад, что они наконец дошли до дома, где горел теплый свет от старенькой люстры, пахло какой-то выпечкой, а на столе стояла кружка с черным уже остывшем чаем, и было очень тепло. Уютно. — Так, я посмотрела — баня тёплая, идите давайте все туда и отогрейтесь, как следует, — Запыхавшись, в комнату вошла Татьяна Семёновна, держа в руках три полотенца разных цветов. — Вот, держите. Серёж, а тебе вещи-то дать, может? Переодеться-то. — Я был бы благодарен, Татьян Семённа, — Вежливо отозвался Сигма, принимая в руки голубое полотенце. — Там в комоде возьми Колькины вещи, должны подойти. Всё, идите. Аккуратно только! Гоголь, схватив розовое полотенце, самый первый выбежал в сени, а потом и на улицу. Что-что, а баню он уважал всем своим сердцем, тем более сейчас, когда она жизненно необходима. Баня находилась довольно рядом, на другом конце их небольшого огорода, а учитывая, с какой скоростью нёсся Коля, то он даже капли дождя на себе не почувствовал, забегая в небольшой домик так, что маскитная сетка на входе едва не порвалась. Предбанник представлял из себя комнатку, в которой уместились довольно длинный диван, комод, картина на бревенчатой стене с бурыми медведями и стол с самоваром и парой кружек. Гоголь, преисполнившись желанием быстрее зайти в саму парилку, стянул с себя мокрую футболку, после чего услышал, как хлопнула входная дверь и послышались шаги. Фёдор, задержав ненадолго взгляд на оголенном теле Гоголя, хмыкнул и подошёл поближе, складывая на диван свои сменные вещи и чувствуя на себе ответный взгляд Коли и его горячую ладонь на спине. — Вот что ты за шпала, Гоголь? Ни одной футболки моего размера, — Шепотом возмущался Серёжа, роясь в комоде и усиленно стараясь не обращать внимания на то, чем занимаются эти двое где-то сбоку. Как оказалось, Достоевский не переносил не только холод. Жара точно также пагубно на него влияла, вызывая сильное головокружение, из-за чего музыкант принимал водные процедуры самый последний и с настежь раскрытой дверью. Переодеваясь в другую одежду и высушивая волосы, Гоголь обратил внимание на Фёдора, расчесывающего свои смольные волосы. Коле в голову тут же пришла ассоциация со знаменитым фильмом ужасов про ту самую видеокассету смерти, и свои мысли он поспешил высказать самому Достоевскому: — Федь, а ты похож на- — Закрой пасть, Гоголь, — Музыкант сразу догадался, о чем говорит Коля, и поспешил спокойно заткнуть его, смотря в настенное зеркало и, с улыбкой слушая недовольное фырчание Гоголя, продолжая расчесываться, пока где-то рядом закатил глаза Сигма, надевая белую футболку Коли с принтом НАСА, достающую ему до колен. Дождь все не переставал идти, кажется, набрав ещё большую силу, поэтому юношам пришлось снова бежать до дома, накинув на плечи полотенца и халаты. В гостиной их уже ждал приятный сюрприз в виде теплого чая и корзинки с самыми разными конфетами и печеньем. Сидя за столом вместе со своими родственниками, другом и любимым человеком, обсуждая все на свете, Коля чувствовал, как внутри него растекается тепло, и вовсе не от чая. Спокойное тиканье часов на стене, пар от горячей кружки, успокаивающий и мягкий голос Фёдора, стук капель по стеклу и подоконнику — это ли не настоящее счастье? Гоголь совершенно отвлекся от всего, болтая с близкими людьми и время от времени попивая чай. Он рассказал, как снова столкнул Сигму с обрыва, за что получил крепкий подзатыльник от дедушки, потом Фёдор поведал, как столкнул его в ответ, за что получил похвалу от Татьяны Семёновны, ибо нефиг со спины нападать; Серёжа же рассказал, как долго и старательно мстил Коле в воде, над чем все дружно смеялись и называли парней детьми в теле взрослых мужчин. Время близилось к позднему вечеру. Сигме, конечно же, наказали ночевать здесь, у Гоголей, на что тот охотно согласился, потому что бежать на другой конец деревни не хотелось совершенно. Грома уже практически не было слышно, да и ливень становился все слабее и слабее, из-за чего и начал, наконец, работать телевизор, чему был не особенно рад Афанасий Демьянович, потому что «эта женщина снова включит свои сериалы и будет смотреть их до глубокой ночи». Татьяна Семёновна только наигранно надменно фыркнула, напомнив, что «этот старый пень, вообще-то, на утро будет активно распрашивать, чем в сериале дело закончилось». Телевизор, конечно же, включили, как и какой-то первый попавшийся романтический сериал. И разумеется, Афанасий Демьянович вместе с внуком первые сели смотреть его, активно делая ставки на то, кто же в итоге окажется с главной героиней. Серёжа помог отнести бабушке Коли кружки на кухню и, снова налив чай, вернулся вместе с ней, садясь за стол. К его же удивлению, этот сериал с очевидным и заезженным до дыр сюжетом затягивал получше, чем современное кино. Но вскоре Гоголь заметил, что рядом с ними уже давно нет Достоевского. Парень, нахмурившись, встал из-за стола, шепнув дедушке, что он скоро придет, но тот, кажется, даже не услышал его. Коля прошел сначала на кухню и, не заметив здесь Фёдора, взял с собой плед и вышел в сени, где и обнаружил Достоевского. Тот сидел на небольшом диване, поджав под себя ноги и накрывшись махровым халатом, смотря перед собой, в окно. На улице шел уже обычный дождь, на небе в некоторых местах даже виднелись просветы, сквозь которых мерцали звёзды. Гоголь подошёл поближе и сел рядом с Фёдором, накрывая их двоих пледом. Достоевский только придвинулся чуть ближе, поскольку с Колей и пледом было как-то гораздо теплее. — И чего ты ушёл? — Тихо спросил Гоголь, кладя руку на плечи музыканта, приобнимая. — Холодно же, ты зачем тут так долго сидел? — Тебя ждал, — Достоевский усмехнулся и откинул назад голову, повернув ее к Коле. Тот тихо хмыкнул и тоже повернулся к Фёдору, зачарованно заглядывая в его тёмные глаза, а потом вдруг не спеша протягивая лицо ещё ближе, касаясь своим носом носа музыканта и словно медленно вдыхая его запах, прикрыв глаза. Достоевский приподнял уголок губ ещё выше, сократив оставшееся между ними расстояние и тягуче целуя Колю, сразу же сплетая их языки и касаясь ладонью его щеки, притягивая ближе. Гоголь чуть склонил голову набок, поменяв угол ради большего удобства, и зарылся пальцами в волосы на затылке Фёдора, тяжело дыша через нос. Они отстранились спустя долгие минуты, смотря друг другу в глаза и не обращая внимания на практически незаметную ниточку слюны, растянувшуюся между их губами. Коля сначала облизал, а затем и прикусил свою нижнюю губу, пустив тихий смешок и упав головой на плечо Достоевского, отрывисто выдохнув воздух изо рта. Фёдор положил свою голову сверху, чувствуя, как усталость проникает в его тело и заставляет прикрыть глаза. Вдвоем они сидели на стареньком диванчике, тесно прижавшись друг к другу и накрывшись теплым пледом, пока по крыше и стёклам барабанил летний дождь, где-то позади, за стенкой, смеялись два пожилых человека вместе с Сигмой, на столе в гостиной их ждал свежий чай, а после должна последовать долгая ночь, которую они проведут под мягким пуховым одеялом. И никакой холод теперь не страшен, ведь оба они понимали, что отныне всё будет совершенно по-другому, и отныне они вместе, они дома.