Я полностью в своём уме

— Мама сказала мне, наконец, что абсолютно не любила меня, когда я появился на свет. Может быть я не замечал этого холода с ее стороны раньше, может быть просто не хотел этого замечать, не знаю, но факт в том, что я оказался самым обычным нежеланным ребенком. Гоголь и Достоевский сидели все в той же спальне, пока яркий свет от настольной лампы падал на руки Коли, раны на которых бережно обрабатывались Фёдором. Не так давно они с горем пополам добрались вдвоем до ванной, где смогли смыть всю кровь с кожи Гоголя, который теперь сполна ощущал всю боль от порезов, нанесенных самому себе. Сейчас же они вновь вернулись в комнату Достоевского и, под внимательным взглядом Рэки, сидящего на подушке, заматывали руки и ноги толстыми слоями бинтов. На столе стояла уже почти опустевшая кружка с остывшей водой, пока рядом покоился блистер с успокоительным. — Зачем она тогда вообще завела ребенка? — Спросил Фёдор, сосредоточенно наматывая бинты. — Ей аборт противопоказан, ибо с сердцем проблемы есть. Так что выбор был небольшим — или сильно рисковать своей жизнью, или смириться с тем, что скоро она станет матерью, — Усмехнулся Гоголь, после сквозь зубы прошипев, когда Достоевский затянул бинт чересчур сильно. — А отца моего она вообще никогда не любила, я думаю. Изменяла, разумеется, ведь откуда, ты думаешь, у меня сестры появились? А тот, дурак, терпел, даже девочек своими вон считает. Достоевский от услышанного нахмурился и чуть сморщил нос, на секунду подняв глаза на Гоголя. Какое-то время юноши молчали: Коля не знал, о чем дальше следует рассказать или что нужно было бы спросить, а Фёдор просто ждал, когда Гоголь наконец соберётся с мыслями. — Федь, почему ты так жёстко обошёлся со мной, когда зашёл в ванную в тот момент? Отрезая лишнюю часть бинта на ноге Коли и откладывая после ножницы подальше, Достоевский посмотрел на уже успокоившегося парня, без слёз, без боли в ярких глазах рассматривающего Фёдора. — Потому что я предполагал, что после тех слов ты не сможешь продолжить начатое тобой дело и, пока не узнаешь, почему я мог позволить себе сказать нечто подобное, не сможешь спокойно уйти из жизни. Как ты этого и хотел, верно? — Гоголь промолчал, давая свободу Достоевскому продолжить. — Однако я не был уверен в этом полностью, поэтому наготове был уже набранный номер неотложки, оставалось бы только позвонить. Коля наклонил набок голову, трогательно изломив брови. Теперь он понял, что Фёдор, избрав не совсем тактичный способ, своеобразным образом, скорее всего, жизнь ему спас. — А как так совпало, что ты успокоительное и бинты купил как раз перед всем этим? — Долгая история, на самом деле. Обычная причинно-следственная связь, — Чуть усмехнулся Достоевский, поднимаясь с кровати и забирая с собой ножницы. Фёдор, положив на стол инструмент, повернулся к Гоголю, осматривая свою работу. — Подняться сможешь? Коля, чуть подумав, попытался приподняться с кровати, но его ноги жутко заныли, а из-за повреждённых рук нельзя было опереться, чтобы встать, поэтому Гоголь, виновато улыбнувшись, покачал головой, протянув вперёд свои руки. Достоевский сжал их и потянул на себя, помогая этому горю луковому подняться с кровати и, перекинув его руку на свои плечи, медленно направляясь с ним на кухню. — А мы зачем пришли сюда? — Ты, поди, не ел сегодня практически. Думаешь, мне большое удовольствие доставит слушать потом, как ты ноешь из-за того, что тебя тошнит? — Недовольно произнес Фёдор, помогая Коле усадить свою задницу на стул и слушая злорадные смешки от юноши. Достоевский действительно пошел что-то доставать из холодильника, но перед этим юноша, разумеется, поставил греться чайник. Каково же было удивление Коли, когда он понял, что в белой кастрюле, которую Фёдор поставил на плиту и что-то черпал из неё, оказалась гречка. Гоголю, пожалуй, давно уже не было так спокойно. За окном уже черным-черно, в стекле отражалась вся кухня из-за яркой лампочки, светящейся теплым жёлтым светом, а за отражением проглядывались темные ветви голых деревьев, подсвеченные фонарем. Рядом начинал постепенно закипать чайник, пока до носа стал доноситься запах любимой крупы. Коля невольно засмотрелся на Фёдора, стоящего к нему спиной и в который раз заваривающего очередной чай, который, как заметил Гоголь, ни разу не повторялся. Парень положил руки на стол и прилёг на них, улыбаясь краешком губ. Достоевский тем временем развернулся к нему и, неся в руках тарелку, подошёл к столу. — Руки не болят уже? Чего ты улёгся на них? Коля только шире улыбнулся, заставляя Фёдора закатить глаза, а потом, стоило тому развернуться, чтобы забрать чай, по-доброму усмехнуться. Чай оказался самым обычным, черным. Гоголь, под разочарованный вздох Достоевского, насыпал в него гору сахара и, будучи абсолютно довольным собой, прямо на глазах у Фёдора отпил из кружки. — Чудовище. — За это ты меня и любишь, не ворчи, — Подмигнул Гоголь, принимаясь за кашу. Достоевский налил напиток и себе, поэтому двое юношей в спокойной тишине не спеша ужинали.

***

В этот раз спать решили в комнате Гоголя. Мышонок, который уже довольно хорошо подрос, увлеченно шуршал у себя в клетке, пока Коля, положив затылок прямо на живот Фёдора, насвистывал какую-то мелодию. Достоевский же, будучи не сильно довольным, когда его варварски начали эксплуатировать как подушку, одной рукой поглаживал голову Гоголя, зарываясь в его волосы, а во второй держал телефон. Фёдор бессовестно соврет, если скажет, что совершенно не испугался, когда увидел в ванной окровавленного Колю. Он смотрел в эти испуганные глаза и старался всеми силами сохранить мнимое спокойствие, через невероятные усилия произнеся идиотскую, но нужную фразу про самоубийство. Достоевский видел, с каким ужасом на него смотрел Гоголь, но всё-таки постарался тогда непринужденно покинуть ванную комнату и, зайдя в спальню, срочно набрать номер неотложной медицинской помощи, чтобы если вдруг что — можно было бы сразу им позвонить. Ещё Фёдору было по-человечески жаль Колю. Столько лет скрывать ото всех свое потрепанное состояние, терпеть, пока обида и горечь заставляют сердце заживо стремительно сгнивать — это нужно быть или невероятно глупым человеком, или наоборот — сильнейшим среди большинства. Невольно вспомнилось собственное детство, когда ещё неокрепший разум маленького мальчика таил сильнейшие обиды на родителей. Однако с возрастом эти горечь и злоба переросли в самое обыкновенное безразличие: не воспитывали ребенка? Существовали так, будто его вообще не было? Что ж, славно, значит ему можно со спокойной душой уехать на все четыре стороны и навсегда забыть этих людей. Именно поэтому Фёдор с трудом понимал, почему Коля так близко к сердцу принимал абсолютно все проблемы в его семье. — Помнишь, ты как-то спросил, зачем я сознательно променял мою прошлую дорогую жизнь на жизнь обычного человека? — Вдруг начал Достоевский, не отвлекаясь от своего телефона, пока Коля перестал свистеть и чуть повернул к нему голову. — М?.. А, ну да, что-то такое припоминаю. А что? Фёдор, на мгновение прикрыв глаза, глубоко вздохнул и отложил телефон, готовясь впервые в жизни поведать свою историю другому человеку. — Я никогда бы не решился снова попасть в тот момент, когда, будучи ребенком, жил в Петербурге со своими родителями. Ну, как родителями? — Усмехнулся Фёдор, продолжая поглаживать волосы внимательно слушающего Гоголя. — Скорее людьми, благодаря которым я имею возможность существовать, но не более. Коля не спеша поднял свою голову и прилёг с ним рядом, соприкасаясь плечами и давая понять, что слушает его. — И что же произошло с тобой в этом Петербурге? — В том и дело, что ничего. Буквально ничего: я ходил в детский сад, школу, на эти бесполезные курсы по естественным наукам, жил в доме стоимостью в жилплощадь на Марсе и полном послушных домработников… Только родителей не видел абсолютно. Гоголь на секунду чуть повернул голову к Фёдору и прилёг на его плечо, пока Достоевский неподвижно смотрел на свои руки, формулируя мысли. — Знаешь, я не очень-то люблю рассказывать о себе. Просто потому что не хочу возвращаться в тот мерзкий период жизни. Поэтому, если говорить вкратце, то причин оставаться в Петербурге у меня не было. Даже все деньги мира не заменили бы мне обычной семьи. Коля растянул губы в мимолётной, грустной улыбке. Достоевский постепенно все больше открывался ему, что не могло не радовать, ведь полное доверие музыканта заполучить было крайне трудно. Однако слова, что произносил Фёдор, вызывали абсолютно противоположные чувства, из-за чего Гоголь все ярче осознавал, как много пережил человек, находящийся сейчас рядом с ним. Но вместе с сочувствием — которое, скорее всего, сильно раздражало бы Фёдора — в сердце Коли начала прорастать гордость за Достоевского, проложившего, как оказалось, абсолютно самостоятельно себе путь в хорошее будущее. — А почему именно музыка-то? — Поинтересовался Гоголь, млея от касаний прохладных пальцев, словно танцующих у него на шейных позвонках. Сразу после своего вопроса парень услышал тихий смешок Фёдора, не спешившего отвечать. — Это довольно странная и сопливая в буквальном смысле история, — Достоевский ненадолго замолчал, размышляя, как будет грамотнее рассказать. — Просто музыка была единственной, кто оказался рядом со мной в самый отвратительный период жизни. Наверное, она и открыла мне глаза и подарила хоть какую-то надежду на то, что всё может быть по-другому, что моя жизнь может складываться так, как захочу я сам, — Фёдор вдруг обратил внимание на мягко улыбающегося Гоголя, уютно пристроившегося у него на плече с закрытыми глазами. — Как руки-то твои? Вот тут Коля резко сморщился, нехотя раскрывая глаза и вытягивая вверх перебинтованные руки. — Нормально. Боли уже нет, — Гоголь резко уронил свои культяпки на диван, тяжело вздыхая. — До сих пор не могу себе простить этот нервный срыв. Каждый раз, когда задумываюсь, что было бы с девочками, умерев я тогда в ванной… — Просто не думай об этом. Ты почти все девятнадцать лет копил в себе эти эмоции, рано или поздно это должно было бы произойти. И виноват в этом не ты, — Уже строже добавил в конце Фёдор, заметив, что Коля собирался было что-то сказать. — Виновника своих страданий ты сам же прекрасно знаешь. Гоголь недовольно профырчал, но мысленно, наконец, согласился со словами Достоевского. Виновник его страданий сам недавно признал свою вину, осталось с ним только поговорить действительно по душам и выяснить, как дальше им вообще существовать вместе. И вместе ли? Несколько минут пролежав в тишине, Коля со вздохом повернулся набок, чуть ли не навалившись всем телом на Фёдора и пристроив руку на его груди, уложив на тыльной стороне ладони свой подбородок. — Всё-таки ты хороший человек, — Со всей серьёзностью произнес Гоголь, чуть надув губы, пока Достоевский не без иронии приподнял свою тёмную бровь, ни слова против не выдав, когда парень решил на него прилечь. — Да? А вот многие так не считают. — Они просто тебя не знают так, как теперь знаю я. И «многие» — это вообще кто? Тургенев? — Ухмыльнулся Коля, с каким-то садистским наслаждением наблюдая, как на губах Фёдора расцветает похожая ухмылка. — О, вот он действительно ненавидит меня. И это, пожалуй, греет мне душу так же сильно, как музыка. — Жаль я не видел, как ты набиваешь ему морду. Сфоткал бы и повесил, как икону. — Ты же не знаешь всей истории. — И что? Если ты так поступил, значит были веские причины. Железобетонной логики Гоголя Достоевский как таковой не почувствовал, но, на секунду приподняв брови, просто принял это полное доверие Коли. — Вот блять! — Вдруг расширив глаза, громко произнес Гоголь, абсолютно сбив с толку Фёдора, который на секунду даже вздрогнул. Коля быстро сполз с Достоевского и потянулся к телефону, лежащему на полу. Недовольно поморщившись от яркого света, Гоголь принялся что-то быстро печатать в нём. — Что только что произошло? — Осторожно спросил Фёдор, глядя на сосредоточенное лицо Коли. — Да ты прикинь, в больнице, где сейчас Аня, нет ничего необходимого для инфузионной терапии. Я хотел сразу всё купить, но забыл. — В больнице нет препаратов для обычной капельницы? — Я сам охренел, Федь. Достоевский на какое-то время замолчал, что-то про себя обдумывая, а потом, положив локоть на подушку и подперев голову ладонью, вдруг предложил: — Может, мне договориться, чтобы твою сестру положили в больницу получше? Пальцы Гоголя замерли. Парень, чуть нахмурив брови, медленно повернул голову к Фёдору, ожидая дальнейших объяснений в столь неожиданном предложении. — Меня крайне напрягает медицинское заведение, в котором не могут позаботиться о наличии элементарных вещей для лечения. Коля, спустя несколько мгновений, лишь усмехнулся, вновь отворачивая голову к телефону. — Мы не потянем лечение в какой-то суперпрестижной больнице. Достоевский закатил глаза, придвинувшись к Гоголю и аккуратно забирая у того из рук телефон. — С ума не сходи. Я могу и об этом позаботиться. — Федь, — Тяжело вздохнул Коля, сбросив с лица усмешку, — Ты и так много сделал для меня, правда. Я не хочу доставлять тебе какое-то неудобство, с головой втягивая в свои семейные проблемы. — …Ты уже сделал это. — Тем более! — Так, Коль, — Фёдор аккуратно взял в ладони лицо Гоголя, заставив смотреть только себе в глаза и не отвлекаться. — Кажется, это я лично предложил тебе перевести Аню в другую больницу. Стал бы я так делать, если бы мне это доставляло какое-то неудобство, как считаешь? Нет. Нет, он не стал бы, это точно. Понимание этого наконец прочно обосновалось в голове Гоголя, поэтому он, дабы прикрыть, как ему кажется, позорно собирающиеся в глазах слезы, потянулся вперёд и крепко обнял Фёдора, уткнувшись лицом в его шею и слушая удивленный вздох музыканта. — Спасибо. Правда спасибо, Федь. Достоевский только хмыкнул, легко обнимая практически севшего к нему на колени Колю. — Несмотря на все то, что со мной происходило раньше, ты самое экстраординарное событие, случившееся в моей жизни, Гоголь. Коля хрипло засмеялся, одаривая шею Фёдора теплым дыханием: — Так бы и расцеловал тебя, ей-Богу. — Целуй. Значение слова не сразу дошло до Гоголя, а когда дошло, то глаза Коли с молниеносной скоростью приобрели радиус лишь на пару миллиметров отстающий от пяти рублей. Парень медленно поднял голову, оказываясь лицом к лицу с Достоевским, и внимательно вгляделся в темные глаза, пытаясь увидеть хотя бы намек на шутку, однако встречаясь лишь с обыкновенным спокойствием и лёгкой усталостью. А может, это Фёдору показалось, что Коля несерьёзно? Гоголь, проверяя свою теорию, медленно стал наклоняться к Достоевскому, давая тому шанс отпрянуть и послать Колю далеко и надолго за такие поползновения. Но Фёдор только опустил глаза к губам Гоголя, оставаясь абсолютно неподвижным. Коля, оказавшись в миллиметре от лица Достоевского, зажмурился и несмело коснулся своими губами чужие, втягивая музыканта в целомудренный, практически детский поцелуй. Сердце Гоголя, которое в последние минуты и так норовило выскочить из груди, практически остановилось, стоило Фёдору запустить ладонь в его светлые волосы на затылке и притянуть ближе, надавливая губами чуть сильнее и раскрывая их языком. Всё смешалось в доме Достоевского и Гоголя. Коля, чувственно целуя Фёдора, где-то на подкорке сознания вдруг понял, что, по сути, целуется впервые. Он не мог даже предположить, что у них с Достоевским дойдет до чего-то такого, особенно сегодня. В этот день ему удалось пережить абсолютно весь спектр чувств: от леденящего душу страха, до такой щемящей сердце нежности. Фёдор же, практически любовно сплетая языки с Колей и слушая его первый тихий стон, сколько не пытался отмести от себя одну важную мысль, а все равно понимал, что ему всё-таки не нравятся и не нравились представители мужского пола, как, впрочем, и женского. Ему нравится Гоголь. Он, и только он. Коля восхитительно быстро учился, вместе с Фёдором превращая поцелуй из несмелого в страстный и кусачий. Обняв Достоевского за шею, он сам потянулся спиной назад, практически падая в подушки и оказываясь прижатым музыкантом сверху. Воздуха в лёгких стало конкретно не хватать у обоих, так что юношам пришлось отстраниться друг от друга с характерным влажным звуком. Приоткрытые рты все ещё находились в непосредственной близости друг от друга. Гоголю не сразу удалось отвести взгляд от чуть припухших губ Фёдора, посмотрев тому в глаза, пока сам Достоевский положил ладонь на теплую щеку Коли, оглаживая ее большим пальцем. Гоголь дергано, даже немного смущённо усмехнулся, полными обожания глазами бегая по лицу музыканта, а потом вдруг опустил взгляд вниз, недвусмысленно так намекая на свое желание. Фёдор, проследив за этими наглыми глазами, только надменно хмыкнул и, наклонившись к уху Коли и задев то губами, насмешливо прошептал: — Не сегодня, мой похотливый друг. — Тц, эт… Это подло, — Отрывисто выразил свое негодование Гоголь, прервавшись, когда Достоевский старательно начал покрывать его шею медленными поцелуями. — Хватит с нас приключений на сегодня, уж поверь. Коля никогда прежде не слышал такого голоса у Фёдора: тихий, хриплый, полный заботы и нежности, однако звучащий предельно серьёзно, из-за чего хочешь не хочешь, а все равно согласишься с ним. Поэтому Гоголь зарылся одной рукой в смольные волосы Достоевского, просто наслаждаясь лёгкими касаниями его губ у себя под челюстью. Вскоре Фёдор поднял голову, и Коля смог подарить ему последний лёгкий поцелуй, после чего оба парня наконец решили отойти ко сну, не забыв напоследок переплести под теплым одеялом вечно мерзнущие ноги.

***

Однажды Гоголь выходил из ванной комнаты, на ходу высушивая свои длинные волосы полотенцем и параллельно о чем-то весело разговаривая по телефону. Тогда он отсалютовал недоуменно смотрящему на него Фёдору двумя пальцами, умудряясь этой же рукой держать полотенце, и скрылся в гостиной, пока сам Достоевский провожал его с приподнятой бровью. А после в его голове внезапно появилась мысль, которую он старательно пытался сразу же похоронить: «А насколько у Гоголя мягкие волосы?» Сейчас, лёжа напротив сладко спящего Коли и поправляя тому челку, он ясно понимал, что в мягкости эти волосы могут уступать только египетскому хлопку. На дворе стояло около пяти часов субботнего утра. В квартире было явно безумно холодно, но Фёдор этого совершенно не чувствовал, ощущая тепло рядом лежащего тела и его горячее дыхание на своем лице. Вставать не было абсолютно никакого желания, однако Достоевский хотел поскорее разобраться с делом, которое добровольно предложил Гоголю и отказываться от которого не собирается. Поэтому Фёдору пришлось приподняться с места и, поёжившись от холода, спустить ноги на пол, вставая с дивана. Достоевский взял свое темное пальто со спинки стула и накинул его себе на плечи, бесшумно покидая комнату и направляясь к кухне. Отдавая предпочтение темноте и не включая в комнате свет, Фёдор подошёл к столу, ориентируясь по свету от уличного фонаря, заливающего ужасно холодный пол кухни жёлтым светом. Включив телефон, который он забыл с ужина, Достоевский открыл контакты и, пролистав в самый низ, уставшим взглядом уставился на безымянный номер, занеся над ним палец. После недолгой заминки, он все же нажал на него и поднес телефон к уху, слушая гудки. Фёдор прекрасно знал, что этот человек точно не спит в такое время, а потому звонил без всяких зазрений совести. Да даже если бы тот спал, Достоевскому не было бы стыдно, наоборот, приятно, что он стал бы причиной плохого настроения. Спустя пару гудков трубку наконец сняли, и из нее послышался приглушённый и очень недоверчивый мужской голос: — Фёдор? Достоевский усмехнулся, сев на стул и опершись спиной о стену. — Давно не созванивались, отец. — Что-то… случилось? — Не сразу ответил Михаил, кажется, до сих пор пребывая в шоке от неожиданного звонка. — Да, ты очень проницателен. Извини уж, что беспокою, но мне всего лишь нужны контактные данные того главврача, с которым ты раньше довольно часто ездил на конференции. Евгений Дмитриевич Лебедев, кажется, его звали. Михаил молчал долгие полминуты, прежде чем прочистить горло и, судя по звукам, куда-то выйти. — Ты чем-то болен? — Не делай вид, что волнуешься за меня, тебе не идёт подобное переживание, — Достоевский, закрыв глаза, дотронулся пальцами до переносицы, помассировав ее. — Моему близкому человеку необходима помощь. Мне просто нужен один единственный номер телефона, пожалуйста, — С напускной вежливостью добавил в конце Фёдор, уже начиная раздражаться. — Я… Хорошо, я пришлю тебе номер, но, Фёдор, — Выждав небольшую паузу, Михаил внезапно выдал: — Ты не против перед этим встретиться? Достоевский сначала расширил от шока глаза, а потом вдруг тихо засмеялся, приложив к лицу ладонь. — С чего бы вдруг? Что, опять какую-то сделку предложить хочешь? Или внезапно отцовские чувства заиграли? — Нам бы… поговорить не мешало. Я не задержу надолго, обещаю. Фёдор от переизбытка эмоций покачал из стороны в сторону головой, прикусив нижнюю губу. Двадцать лет. Двадцать полных лет Достоевский не слышал подобных слов от отца. Таких, на самом деле, нужных слов, которые бы значили очень многое и могли, возможно, изменить многое… тогда. Около, хотя бы, трёх лет назад, когда Фёдор заявил о своем решении уехать. Но сейчас? Сейчас в Достоевском не осталось даже капли надежды на что-то подобное. Однако осталось любопытство, которое незаметно прокралось в его голову, заставив юношу всё-таки принять столь странную просьбу. — Хорошо. Мне даже интересно, что такого ты можешь сообщить мне. Когда предлагаешь встретиться, отец? — Ты… Т-ты не против встретиться сейчас? — Так ты в Москве? — Насмешливо спросил Фёдор, подперев подбородок рукой и с мечтательной, злорадной усмешкой уставился в окно. — Ладно, диктуй адрес, пап.

***

Выходя из обшарпанного холодного подъезда, уже замёрзшие руки Достоевского сами по себе тянулись за на совесть спрятанными в потайном кармане сигаретами. Впервые Фёдор попробовал курить в восемнадцать лет, услышав, что эти никотиновые палочки способны хорошо успокаивать нервы. Но то ли чересчур крепкий Винстон, то ли неудачная первая затяжка тогда отбили все желание продолжить гробить свои лёгкие. Однако немного погодя Достоевский снова купил сигареты, на этот раз немного полегче. И теперь, поджигая полюбившийся Мальборо Лайт, Фёдор всё же обещает себе когда-нибудь бросить это дело. Встречу отец назначил не в таком уж и далёком от дома Достоевского месте — буквально в парке неподалеку. Подойти обусловились ровно к половине пятого утра, однако Фёдор прибыл к месту назначения пораньше, решив подарить себе пару минут размышлений на свежем морозном воздухе с сигаретой меж тонких пальцев. Достоевский стоял около припорошенной серебристым снегом лавки рядом с фонарём, изредка вдыхая никотиновый дым. Уходя из квартиры, Фёдор на секунду заглянул в гостиную, проведав ещё мирно спавшего Гоголя, который сначала развалился звездой по всему дивану, приоткрыв рот, а потом сложился в позу эмбриона, уткнувшись лицом в подушку, на которой спал Достоевский. И эти махинации он проделал пару раз за то время, пока за ним, усмехнувшись, наблюдал сам Фёдор. Вид спящего Коли на мгновение снова вызвал у Достоевского улыбку. Музыкант понимал, что, похоже, с ним произошло то, чего Фёдор не мог представить даже в теории — он просто и так банально влюбился в этого травмированного актера. Причем Достоевский ранее не замечал у себя проявлений симпатии ни к мужчинам, ни к женщинам. Никому не удавалось подобраться к его, как ранее казалось, ледяному сердцу, однако Гоголю, похоже, удалось не только растопить его, но и плотно поселиться в нем. Фёдор не заметил, как сигарета дотлела почти до фильтра. Достоевский потушил ее о снег, лежащий на ближайшей мусорке, и в нее же выкинул бесполезный окурок. До слуха вдруг донеслось приглушённое поскрипывание снега со стороны входа в парк. Фёдор, сделав шаг вперёд и засунув руки в карманы пальто, остановился посередине дороги, уставившись на мужчину, торопившегося к нему. Первой мыслью было осознание, что отец совсем не изменился: всё те же тёмные коротко стриженные волосы, та же походка, то же чёртово пальто, в котором он ходил и много лет назад. Однако что-то поменялось в его взгляде. Если раньше он казался холодным и безучастным, то сейчас в нём как будто плескалось волнение и… страх? От этого вида отца внутри Достоевского заиграло такое приятное и согревающее душу злорадство и чувство собственного превосходства, что губы Фёдора медленно растянулись в самой настоящей презрительной усмешке. Михаил тем временем подошёл совсем близко, заглядывая сыну прямо в глаза. — Здравствуй, Федь. — Здравствуй, — Достоевский прищуренным лисьим взглядом осматривал постаревшее лицо отца, с которым теперь был одного роста. Их гляделки затянулись на долгие секунды, из-за чего Фёдор широко раскрыл глаза и пожал плечами, мол, а дальше-то что? — А, э-эм, да. Пройдемся? — Сразу же спохватился Михаил, указывая ладонью вперёд. Двое мужчин не спеша брели по тропе. Рассвета не стоило ждать ещё несколько часов, поэтому создавалось ощущение глубокой ночи, из-за чего мороз словно усиливался в разы. У Фёдора уже начали сильно замерзать руки в карманах пальто и лицо, что раздражало не меньше, чем идиотское молчание отца. — Ты позвал меня, чтобы душевно помолчать? Со стороны Михаила послышался тяжёлый вздох, после чего мужчина как бы издалека начал: — Нет, конечно нет. А ты вырос, Фёдор. Тебя даже не узнать было со стороны. — Удивлен, что ты вообще помнишь меня. Михаил промолчал, однако музыкант заметил, как его лицо на секунду сморщилось, как от резкой боли. Достоевский сделал себе мысленную пометку о том, чтобы более не прерывать отца своими колкими репликами, всё-таки хотелось бы услышать, что такого вдруг захотел сказать отец. Но, чёрт, это явно будет очень трудно, ведь такая возможность отыграться за все семнадцать лет детства появилась… — Ты прав. У тебя есть все полномочия ненавидеть меня, — Тихо отозвался Михаил, задумчиво опустив голову. — Однако думаю, что ты обязан знать то, что нам с твоей матерью очень жаль. Фёдор, нахмурив брови, бросил недоумевающий взгляд в сторону отца, пока тот, видимо, не заметив, что музыкант посмотрел на него, уверенно поднял взгляд на сына и тут же стушевался, встречаясь с темными глазами напротив. — Нам жаль, что все так получилось. Понимаю, эти слова не восполнят то, чего ты был лишён все те годы, но, полагаю, это единственное, что мы можем сделать. — И вы абсолютно правы, — Усмехнулся Фёдор, отворачивая голову. — Двадцать лет вам понадобилось на то, чтобы осознать, что с ролью родителей вы облажались. А теперь единственное, на что вы оказались способны, — это прощения попросить. Слушай, а у меня есть вопрос, — Достоевский, сделав шаг в сторону, оперся спиной о холодный фонарь, скрестив на груди руки и заглянув в растерянные глаза отца, — Ты давно планировал встретиться со мной, и я так удачно позвонил тебе прямо в тот момент, когда ты уже собирался сам мне набрать, или ты вдруг освоил азы импровизации и спонтанно решил всё это затеять? — Я… — Михаил тут же осёкся, отведя взгляд куда-то в сторону. Именно этого и ожидал Фёдор, запрокидывая голову в меховой ушанке назад. — Так я и думал, — Достоевский с минуту молчал, рассматривая сквозь свет фонаря темное небо и чуть было не забыв про существование отца поблизости. — Ты только за этим меня позвал? Извиниться? Просто если это всё, то давай на этом и закончим. Я тебя услышал, но мне домой нужно. Возможно раньше, увидав эти беспомощные, жалобные глаза отца, Фёдор бы и испугался за него, попробовав хоть как-то успокоить. Но сейчас это лицо все равно, что чужое, и даже при желании у Достоевского не получилось бы выдавить хоть немного жалости к этому. Михаил как будто подбирал слова, которые заставили бы его сына остаться рядом ещё хоть ненадолго, но заглядывая в это равнодушное и отрешённое лицо, все мысли уходили из-под контроля, оставляя лишь осознание того, что он упустил свою возможность быть рядом с Фёдором уже давно. Теперь они абсолютно чужие друг другу люди, и виноваты в этом только он со своей женой. — Да. Да, я лишь хотел… увидеть тебя и извиниться. За всё. Фёдор только понятливо кивнул и отошёл от фонаря. Даже не пожав на прощание руку, музыкант прошел мимо отца и направился к выходу из парка, однако напоследок он услышал за спиной голос Михаила: — Фёдор, мы очень скучаем по тебе. Мы, наверное, самые худшие родители в мире, но… всё равно теперь страдаем без тебя. Ты… Приезжай как-нибудь, хорошо? Может, попробуем хоть что-то исправить? Фёдор, остановившись и слушая вполоборота отца, лишь ещё раз кивнул и, не проронив ни слова, покинул территорию парка, оставляя Михаила в полном одиночестве. Снова.

***

— Федь, мне максимально неловко. — Коля, прекращай. Ты три дня подряд уже это говоришь. Гоголь только тихо прорычал, чуть ли не обиженно отворачивая голову. Двое юношей торопливо шагали вдоль сквера около не так давно построенной детской больницы. Три дня назад Коля, испугавшись, когда, раскрыв после сна глаза, не увидел рядом Фёдора, забежал на кухню и заметил Достоевского за столом с чашкой чая в руке. Тогда же музыкант сообщил о том, что договорился о переводе Ани в новую больницу и, чтобы не слишком сильно «смущать» Колю, оплатил лишь бо́льшую часть суммы за лечение. Гоголь сначала опешил от того, насколько быстро Фёдор всё сделал, но потом просто подошёл к нему и невероятно чувственно коснулся губами его виска, со всей искренностью прошептав «спасибо». А потом постоянно, при любом удобном случае, он нервно говорил, что ему всё-таки неловко принимать такую щедрую помощь. Фёдор на это только раздражённо закатывал глаза и буквально отмахивался от Коли, говоря, что тот начинает порядком подбешивать. Один раз Достоевского это настолько сильно достало, что он просто заткнул Гоголя агрессивным поцелуем и толкнул его на диван, после нависая над ним и вновь припадая к желанным губам. Слушая испуганный после неожиданного падения вздох Коли, Достоевский не давал ему и слова вставить, старательно, почти скалясь, толкаясь языком в рот Гоголя, пока сам Коля словно забыл всё то, о чем говорил до этого, запустив руку в волосы Фёдора и даже не пытаясь отпрянуть, активно отвечая на поцелуй. В голове Гоголя тогда появилась вдруг мысль, что его просто наглым образом пытаются заставить забыть все те неловкие слова, которыми он в последнее время слишком часто пользуется. Коля хотел было сказать, что у Достоевского ничего не получится, однако все мысли в один момент растворились словно по команде, стоило Фёдору вдруг запустить руку в его домашние штаны и надавить на пах. Гоголь только удивлённо и хрипло выдохнул, раскрыв глаза и запрокинув голову назад, пока Достоевский внимательно следил за его реакцией, поглаживая сквозь ткань белья возбуждённый орган. — Да ты в восторге, я смотрю, — Усмехнулся Фёдор, медленно, словно дразня, начиная пробираться рукой под боксеры и вместе со штанами стягивая их с Коли. — А тебе, я смотрю, особое удовольствие доставляет издевательство надо мной, — Сквозь зубы прошептал Гоголь, дернувшись, когда слишком холодная рука Достоевского сжала его твердеющий член. — Ч-чёрт, да что у тебя с циркуляцией крови… Фёдор только с хищной улыбкой наклонился к шее Коли, покусывая чувствительную кожу и параллельно начиная медленно двигать рукой. Ровно до этого момента Гоголь не знал, что его тело является настолько чувствительным. От этих необычных, но приятных ощущений пальцы ног сильно сжимались сами по себе, дыхание становилось все тяжелее и тяжелее, пока из груди так и норовили вырваться первые тихие звуки удовольствия. Стоило Достоевскому немного спуститься вниз и прикусить выпирающие из-под ворота черной футболки ключицы, Коля наконец издал протяжный, томный стон, обняв Фёдора за шею и время от времени сильно сжимая его волосы. Достоевский, ускоряя движения своей рукой, вдруг осознал, что звуки, против воли вырывающиеся из груди Гоголя, кажутся ему ничем не хуже звуков любимой виолончели. Да и само тело Коли казалось ему каким-то удивительным музыкальным инструментом, на котором, похоже, никто и никогда не играл ранее. В один момент Фёдор, видимо, сильно увлекся и не заметил, как рука Коли оказалась на кромке его штанов. Музыкант, приподняв бровь, наткнулся на лукавые глаза Гоголя, который, приоткрыв рот, приспустил его домашние брюки вместе с бельем и коснулся уже вставшего члена, начиная копировать движения. Коля пришел в абсолютный восторг, стоило ему услышать хриплый и такой потрясающий полустон Достоевского, прикрывшего глаза и уткнувшегося ему в плечо, полностью зацеловывая его. Когда же Фёдор сжал его орган слишком сильно, Гоголь по-настоящему вскрикнул, в очередной раз запрокинув голову и чуть было не забыв про свою руку. Достоевский неосознанно начал толкаться бедрами в ладонь Коли, поднеся губы к его уху. — Чёрт. Ты слишком потрясающий, — Прохрипел Фёдор, несильно укусив мочку и, слушая тихие стоны Гоголя, медленно опуская лицо вниз, касаясь губами разгоряченной кожи. — Такой идеальный, такой… восхитительный, — Целуя прямо рядом с яремной впадиной, произнес Достоевский, ощущая, что уже близок к такой желанной разрядке. Коля точно также ощущал, что вот-вот готов сорваться, и, стоило Фёдору пару раз сильно двинуть рукой, внизу живота Гоголя словно раздались сотни чересчур приятных спазмов, и юноша с жалобным стоном излился прямо в руку Достоевского, который, спустя пару мгновений, точно также кончил на расслабленную ладонь Коли. Отлипать друг от друга не хотелось обоим. Фёдор, уже почти не имея сил держаться над Гоголем, напоследок снова втянул того в ленивый, почти сонный поцелуй, ощущая, как юноша слабо и практически незаметно улыбается уголком губ. После того, как Достоевский и Гоголь наконец отдышались, им пришлось-таки принять душ и снова завалиться на диван, наслаждаясь этой лёгкостью в теле и разуме. Особенно был доволен Фёдор, ведь Гоголь напрочь позабыл о том, что ему неловко принимать его помощь. Однако, как оказалось, продлилось это недолго, и Коля снова завёл свою шарманку ровно на третий день после той, казалось бы, счастливой новости. Ну не мог Гоголь смириться с тем, что за него сделали почти всю его работу. И сейчас, поднимаясь по ступенькам ко входу в больницу, Колю переполняли противоречивые чувства. Достоевский, похоже, заметил это задумчивое выражение лица Коли и, недовольно цыкнув и закатив глаза, взял недоумевающего Гоголя за локоть и отвёл в сторону от дверей. — Ты чего делаешь? — Гоголь, прекрати уже давить на себя, — Устало прошептал Фёдор, склонившись поближе к лицу Коли так, чтобы слышал его только он. — Ты не чужой мне человек. Тем более я сам захотел помочь тебе. Гоголь скептично осмотрел лицо напротив себя и, так и не выдержав настойчивого взгляда Достоевского, тяжело выдохнул и отвернул голову в сторону, уперев ладони в бока. — Ладно. Ладно, я попробую перестать страдать этой… хернёй, — Спустя несколько секунд ответил Коля и вновь посмотрел на Фёдора, вдруг по-доброму улыбнувшись. — Ты пойдешь со мной к палатам? — Не вижу в этом особого смысла, но если ты этого хочешь… — Вот и отлично, — Не дав больше ничего сказать, Гоголь взял Достоевского за руку и повел ко входу в больницу, абсолютно не обращая внимания на то, каким странным взглядом на них посмотрел охранник. День назад Коле написал отец с новостью о том, что Аня очнулась и чувствует себя более или менее нормально. Теперь была возможность спокойно ее навесить, чем и решил сразу же воспользоваться Гоголь, потянув с собой Достоевского в качестве группы поддержки. Ближе к обеду должны подойти и родители с Лизой, и это, пожалуй, немного волновало Колю. Встреча с матерью довольно напрягала, однако понимание того, что она необходима, было сильнее. Да и парень уже давно принял решение о том, что собирается сказать Марии, осталось только найти в себе силы посмотреть в глаза этой женщине и спокойно обо всём поговорить. И да, Гоголь прекрасно понимал, что, по существу, он имеет право не прощать свою мать за все то, что она натворила. Но как-то и обиду держать не получилось ведь. Да, Мария не хотела его рождения, да, она умело манипулировала им все детство, однако она ведь… Сама призналась в этом. И ей, кажется, даже жаль. Стоит ли только из-за этого простить ей все обиды? Фёдор бы сказал, что нет, это не способно оправдать все ее действия. Что же до Коли? Он, сколько бы ни пытался воспитать в себе хоть немного злости и обиды на мать, всё равно простил ее. Может, его подсознательная привязанность к этой женщине была настолько сильной, что перевешивала любые ее проступки? Гоголь обещает себе когда-нибудь сходить к психологу. — Ты опять завис. Коля вынырнул из своей головы, отвлекаясь на замечание Фёдора. Оказалось, что Гоголь, ожидая, пока Достоевский сдаст свое пальто в гардероб, уставился в одну точку и даже не моргал, всё размышляя о своем. Парень только виновато улыбнулся и, надев принесённый с собой белый халат, поднялся со скамьи, вместе с Фёдором шагая к лифту. У Гоголя было довольно занятное, по мнению Достоевского, выражение лица: он то непроизвольно улыбался каким-то своим мыслям, то вдруг снова хмурился и нервно сжимал лямку сумки на своем плече. Уже заходя в лифт, Фёдор, повернув голову к тяжело вздохнувшему Коле, решил всё-таки поинтересоваться: — Нервничаешь? — Пф-ф, ты шутишь? — Пустил нервный смешок Гоголь, сначала с иронией в глазах скосившись на Достоевского, а потом вдруг резко сбросив улыбку с лица и на несколько оттенков побледнев. — Да я в ужасе. Фёдор лишь усмехнулся, встав рядом с парнем и опершись плечом о стену, скрещивая на груди руки. — И чего ты боишься? — В глаза ее смотреть, — Тихо застонал Коля, прикрыв ладонью лицо. — Боюсь ее осуждения и… Разочарования, что ли, — Гоголь не спеша убрал руку от глаз и скопировал позу Достоевского, повернув к тому голову и чуть ли не соприкасаясь своим кончиком носа с его. — Разочарование и осуждение сейчас сидят только лишь самом в тебе, Гоголь, — Словно объясняя ребенку простую действительность, улыбнулся Достоевский, бегая взглядом по сквозящему скепсисом лицу напротив. — Окружающие люди любят тебя намного больше, чем ты можешь себе представить. Коля пораженно замер, уставившись в темные глаза Фёдора. Он даже не заметил, как женский голос оповестил о нужном им пятом этаже, задумчиво следуя за Достоевским на выход из лифта. Сам Фёдор как будто уже был здесь и без заминок шел в нужном направлении, ведя Колю, который так и не перестал рассматривать его спину, однако теперь его взгляд поменялся с удивлённого, на лукавый и в то же время нежный, только сердечек вместо зрачков не хватало. — Ты так и будешь глазеть на меня исподтишка? — Чуть повернув вбок голову, скучающе поинтересовался Фёдор. — Ты слишком притягательный, не могу оторвать взгляд, — Усмехнулся Коля, растягивая губы ещё сильнее, стоило ему заметить, как Достоевский закатил глаза и раздражённо цыкнул. Хорошо ещё, что он не заметил еле уловимый румянец на щеках Фёдора, спрятанный за черными прядями волос. Гоголь поравнялся с Достоевским и, сложив руки за спиной, с выражением лица полного засранца уставился на Фёдора, прищуренными глазами и с лисьей улыбкой что-то пытаясь разглядеть в нём. — И чего ты хочешь? — Так ни разу не остановившись, спросил Достоевский, подозрительно покосившись на Колю. — Слу-ушай, а мы ведь так и не обсудили то, что так спонтанно произошло между нами пару дней назад, — Мысленно Гоголь поставил себе заметку о том, что наблюдать, как постепенно алеет лицо Фёдора и нервно поджимаются его губы, — потрясающее зрелище. Надо бы почаще доводить его до этого. — Не уверен, что это подходящая тема для разговоров в детской больнице. — Эх, ты совершенно прав, друг мой, — Нацепив на себя расстроенную мину, Коля отвернулся от Достоевского, замолчав ровно до момента, как они подошли к двери, ведущей в палатное отделение. — Но я всё равно поговорю с тобой о том… Невероятном эпизоде. — Да иди уже к сестре своей, — Нервно бросил Достоевский, собираясь было проскользнуть к диванам в просторном коридоре, однако тут же оказался схваченным крепкой рукой Гоголя за плечо. Тот с наглой усмешкой и световой скоростью мазнул губами по щеке Фёдора и тут же скрылся за поворотом, уже не слыша, как Достоевский, чуть улыбнувшись, покачал головой и оглянулся по сторонам, подмечая, что взор камеры, слава богу, до этого места не доходит.

***

От прежнего оптимизма Гоголя не осталось и следа, когда парень подошёл к нужной ему палате и как вкопанный остановился перед дверью. Коля слышал, как за стеной с Аней разговаривает, судя по всему, ее новый лечащий врач. Голос девочки был негромким и отдавал слабостью, но хотя бы просто слышать его для Гоголя уже значило достаточно много. Он колебался перед тем, как занести руку и, собравшись, костяшками пальцев трижды постучать. Голоса за дверью замолкли, и послышались неторопливые шаги, от чего сердце Коли обеспокоенно заколотилось по ребрам. Он выдохнул, как перед боем, и мужественно выдержал открытие двери, встречаясь с дружелюбным взглядом карих глаз. — А вот и Николай Васильевич, я правильно понял? — С улыбкой поинтересовался мужчина в белом халате, чуть шире раскрывая дверь перед лицом Гоголя. — О да, вы абсолютно правы, — Усмехнулся Коля, пряча подергивающиеся пальцы в карманах расстегнутого халата. — Что ж, заходите, мы давно вас ждём, — Кажется, Евгений Дмитриевич, любезно пропустил Гоголя в помещение, закрывая за его спиной дверь. — Аня вот недавно пообедала и постоянно говорила о вас, — Все щебетал главврач, стоя за Гоголем и рассказывая о недолгой повседневной жизни Ани. Да только Коля не слышал его вовсе. Парень, снова вцепившись в сумку, все смотрел на свою маленькую сестру, полусидящую на больничной койке с капельницей в руке. Ее лицо успело заметно осунуться, появились первые тёмные мешочки под глазами, а волосы, как показалось Коле, в лучах декабрьского солнца, падающего из окна, стали немного тусклее. Встречаясь с Аней взглядом, Гоголь на секунду вздрогнул, думая, что вот сейчас девочка со всепоглощающим разочарованием отвернется и скажет, чтобы тот ушел. Однако вместо этого Аня лишь тепло улыбнулась, слабо протягивая не занятую капельницей руку по направлению к брату и шепча такое слабое «привет». Коля тут же подорвался с места и сел на стул рядом с койкой, взяв детскую ладошку в свою. — Привет, мелочь, — Улыбнулся Гоголь, поглаживая большим пальцем руку тихо засмеявшейся Ани. — Пока оставлю вас, — Тепло усмехнулся доктор и незаметно вышел за дверь. — Ну, как ты тут? Сильно скучно просто валяться и лекарства принимать? — Коля окончательно расслабился, приготовившись выслушать все, о чем захочет рассказать ему сестра. — Ску-учно, — Недовольно протянула Аня, откидывая голову на стенку. — То уколы, то лекарства, то ингаляция… Даже в «Слова» поиграть не с кем. — Аня… — Что?... — Завороженно прошептала девочка в ответ на будто испуганный голос Коли. — Я же тебе такое принес из дома, чтобы ты не скучала! — Юноша принялся увлеченно что-то искать в своей сумке. — Правда?! Что это? — Все тома «Войны и мира», целый сборник рассказов Чехова, парочку романов Кафки и Ремарка, а ещё… — Ну-у, — Недовольно захныкала девочка, с каждым словом брата разочаровываясь все сильнее. — Да шучу я, — Усмехнулся Коля, легонько трепля по голове недовольную Аню. — Но Чехова я оставлю, тут уж как угодно. А вообще… Гоголь, под радостные возгласы сестры, доставал из сумки набор Лего, пакеты с самыми разными фруктами, куклу из любимой коллекции сестры и мягкие игрушки собак, так нравившихся девочке. Когда Коля стоял в детском магазине, у него, конечно, возникла мысль о том, что таким образом он в край избалует сестру, но это все будет потом, так что, в принципе, плевать. Да и невозможно избаловать Аню — она практически идеальный ребенок, который уже четко представляет себе, что хорошо, а что плохо. Счастью Гоголя не было конца, пока он болтал со своей сестрой на абсолютно самые разные темы, вплоть до обсуждения наряда у новой куклы Ани. Особенно Коле было тепло на душе, когда ему удавалось вызвать у девочки такой приятный, но тихий смех. Но в то же время парень старался сильно не смешить сестру — мало ли, вдруг спровоцирует кашель или ещё что похуже. Гоголь не замечал, как протекает время, так сильно он был поглощён разговорами с Аней, позабыв абсолютно все свои опасения. В один момент, когда Коля доедал вместе с сестрой поделенную пополам грушу и в очередной раз рассказывал, как он мастерски исполнял роль куста на первом курсе, дверь палаты негромко отворилась и послышался добрый женский голос: — А что это у вас тут так весело? — Мама! — Аня, тут же перестав хихикать и отложив недоеденный фрукт на тумбочку, радостно повернулась к Марии, с ещё большим восторгом замечая, как из-за спины женщины выходят ещё и Лиза с папой. Последнего она уж точно не ожидала увидеть, поэтому удивлённо расширила свои яркие глаза, сложив губы чуть ли не в идеальную форму буквы «о». — Давно не виделись, Анют, — Улыбнулся Василий, а потом вдруг заметил целлофановый пакет с фруктами. — О, так вы уже во всю хомячите. А мы вот ещё принесли. Мужчина, подойдя к койке Ани, положил на тумбу ещё один пакет с фруктами, попутно чмокнув вовсю улыбающуюся дочь в макушку. Никто не заметил, как к девочке подбежала Лиза, аккуратно обнимая сестру за шею и тихо здороваясь, пока Мария, напряжённо глянув на Колю, тоже подошла поближе, после заправляя прядь волос Ани за ухо. Коля стоял чуть в стороне и с искренней, но печальной улыбкой смотрел на это трогательное воссоединение. Он не чувствовал какой-то обиды или нехватки внимания, нет. Гоголю просто было радостно от того, что его семья наконец полностью собралась, и ни у кого из родителей или сестер не было никакой печали на лицах. — Коля! Лиза говорит, что платье у Рейвен намного хуже, чем у Эппл. Иди и переубеди её, — Серьезно вдруг произнесла Аня, не понимая, почему это вокруг нее все тихо засмеялись, включая Лизу. — Иду, моя королева, — Усмехнулся Гоголь и, драматично хрустнув перед собой пальцами, подошёл к семье, усаживаясь на край койки Ани и с тяжёлым «Значит так…» принимаясь приводить все аргументы по поводу шикарности платья Рейвен Квин.

***

Долго засиживаться семейству не дал Евгений Дмитриевич, в один момент объявив о ежедневной процедуре у Ани. Та недовольно скуксилась, нехотя прощаясь с родителями, сестрой и братом и хотела было выйти со всеми из палаты, как вдруг Коля внезапно задал вопрос о совместном Новом Годе прямо здесь, в больнице, раз уж Ане ещё минимум неделю здесь лежать, а праздник вот уже через четыре дня намечается. Абсолютно все члены семьи в ожидании уставились на врача, которому даже как-то не по себе стало от такого количества умоляющих лиц. Но немного подумав, Евгений Дмитриевич все же разрешил устроить небольшой, тихий праздник только в стенах больницы. От всей души поблагодарив врача и ещё раз попрощавшись с теперь уже счастливой Аней, все стали потихоньку выходить из палаты. Коля уже и забыл, что хотел сделать кое-что важное, но вспомнил об этом сразу же, когда его мать, аккуратно взяв сына за руку в коридоре, молча кивнула в сторону, намекая на то, что им надо бы уединиться. Они отошли к окну, в отдаленный угол, образуемый цветочным горшком и небольшим диваном. Гоголь видел, что Мария нервничает, думая, как бы начать разговор, поэтому он лишь спокойно улыбнулся, пытаясь заглянуть женщине в лицо. — Мам? Ты хотела сказать что-то? Мария ошарашенно посмотрела на сына. Где же его ненависть? Где же… Хоть какой-то намек на то, что он презирает ее и больше не считает матерью как таковой? Почему в его глазах была лишь лёгкая усталость и спокойствие? — Я… — Лишь смогла произнести Мария, смотря в добрые глаза сына снизу вверх. Гоголь только беззлобно усмехнулся, взяв в свои руки ладони матери и с уверенностью произнеся: — Мам. Все в порядке. Я понимаю, как тебе было тяжело в свое время, и знаю, что я не был виноват в этом. Ты это прекрасно понимаешь, и теперь тебя грызёт чувство вины, так? — Увидев, что в глазах Марии начинают собираться слёзы, Коля понял, что он на правильном пути. — Жизнь нас обоих чертовски сильно поимела, но, может, мы попробуем все как-нибудь заново начать? Мария не смогла более выдержать этого и кинулась с объятиями на сына, пряча свои слезы у того на плече и с болью ощущая нежные руки у себя на спине. — Прости меня, Господи, Коля, прости, — Горько плакала женщина, словно не в себе шепча такие нужные слова. — Я так виновата перед тобой, Коль. Пожалуйста, прости. — Всё хорошо, мам, — Гоголь прикрыл глаза, успокаивающе гладя Марию по спине. От слёз матери всё внутри него болезненно сжалось — он всегда боялся, когда мама так сильно плакала. — Я правда не держу зла. — А стоило бы, Коль… — Знаю. Знаю, мам, но, похоже, не могу этого сделать, — Гоголь положил свою голову на макушку Марии, прикрыв глаза. — Я просто так сильно люблю тебя. Женщина только сильнее зарыдала, комкая медицинский халат сына, из-за чего Гоголь ещё крепче сжал ее тело в объятиях. — Я тоже люблю тебя. Так сильно люблю, Коль, — Всё повторяла Мария, хоть и прекрасно понимала, как жалко звучали теперь ее слова. Она вспоминала, с какой тоской впервые посмотрела на Колю, когда тот только родился, как оставляла маленького сына на попечение его отца или бабушки с дедушкой, стараясь побыть одной, как изменяла мужу и пренебрегала неизмеримой любовью Коли к ней, вспоминала, как он пытался всеми силами хоть как-то угодить ей… А потом перед ее глазами возник добрый, улыбающийся взгляд уже взрослого Гоголя, Мария поняла, что она бы не смогла все это простить. Она поняла, что не заслуживает такого сына. Коля довольно долго ждал, пока его мать успокоится, и все это время он крепко обнимал её, уверяя, что всё теперь будет в порядке. Когда же Мария окончательно пришла в себя, то немного неловко попросила показать, где здесь уборная. Гоголь, улыбнувшись, проводил ее, пообещая, что подождёт её. Как только за Марией захлопнулась дверь в женский туалет, Коля, откинув голову назад, громко выдохнул, ощущая, как огромный не то что камень, валун быстро скатывается у него с души. Как же давно он не ощущал этого… Это чувство, когда понимаешь, что тебя действительно любит небезразличный тебе человек. На долю секунды у него возникла мысль, что мать его в очередной просто лжет, играя из себя раскаявшуюся, но это предположение он отмёл так же быстро, как подумал о нём. Мария всю жизнь была главным бухгалтером, но никак не актрисой, бравшей уроки у самого Станиславского. Эмоции ее были самыми что ни на есть настоящими, и это дарило жизнь маленькому ростку надежды в сердце Гоголя. Коля улыбнулся мысли о том, что теперь-то у них наконец сложится более или менее нормальная семья. Марии хватило пяти минут, чтобы избавиться от засохших рек туши у себя на лице и окончательно успокоиться. Выходила женщина из уборной уже с улыбкой, однако все ещё робея перед сыном, будто бы до сих пор убеждаясь, что отныне может общаться с ним, как настоящая, любящая мать. Мария с Колей вдвоем шли по коридору, однако парень решил ещё ненадолго задержаться, замечая в стороне, на мягком диване, Фёдора, полностью погруженного в чтение. — Мам, я же тебя не познакомил ещё с тем парнем, который помог нам. — Ой, точно. Надо поблагодарить же его. Гоголь, оставляя мать позади, быстро подбежал к Достоевскому, нависая над ним и хитро улыбаясь в ответ на поднятую бровь музыканта, оторвавшегося от книги. Фёдор, периферийным зрением замечая, что к ним приближается невысокая женщина, одними лишь глазами задал Коле немой вопрос, на который тот даже с какой-то гордостью кивнул головой. Достоевский, захлопнув книгу, поднялся на ноги и нацепил на себя вежливую улыбку, встречаясь с подошедшей Марией взглядом. — Здравствуйте, вы же тот самый Достоевский Фёдор? — С неким удивлением спросила женщина, встав напротив юноши. — Добрый день, да, это я. Прошу прощения, «тот самый»? — Просто Коля столько о вас рассказывал, — Со смешком объяснила Мария, посмотрев на сына, улыбающегося во все зубы. — Она права, — Протянул Гоголь и встал практически посередине между ними. — Федя, знакомься — это моя мама — Мария Ивановна Гоголь. Мам, это мой… Особеннейший друг — Фёдор Михайлович Достоевский, — Коля проигнорировал на секунду дернувшийся глаз музыканта и отошёл в сторону, пока его самые близкие люди обменивались рукопожатиями. — Рад, наконец, познакомиться с вами, Мария Ивановна, — Фёдор даже обольстительно, как умеет только он, усмехнулся, пока не понимая, как ему следует относиться к столь противоречивой персоне напротив. — А я-то как рада вас наконец-то увидеть, — Женщина взялась за прохладную ладонь юноши двумя руками, делая небольшой шаг вперёд. — Вы же так нам помогли, Фёдор. Мы в таком долгу перед вами. — Бросьте, Мария Ивановна, — Достоевский положил вторую руку на тыльную сторону ладони женщины. — Мне несложно было все это сделать. И ничего от вас мне взамен не нужно. — И все равно спасибо вам огромное. Я рада, что у Коли есть такие хорошие друзья. Ехидный смешок Гоголя у его матери вызвал лишь добрую улыбку, когда как у Фёдора зачесались руки, чтобы дать этому клоуну хороший подзатыльник за такое ничем не примечательное поведение. Он даже клянётся, что сделал бы это, если бы его не ошарашило внезапное предложение Марии Ивановны, сказанное абсолютно всерьёз: — А, может, вы и Новый Год с нами встретите? Но я не настаиваю. Если вдруг вы хотели со своей семьёй или друзьями праздник отмечать, то… — Да это же офигенная идея, мам! — Блеском, который наполнил глаза Коли, можно было бы с лёгкостью ослепить человека. Гоголь подошёл к матери, отпустившей руки Достоевского, и уставился на юношу, заискивающе щуря глазки. — Правда, вот тут я тоже не знаю, сможет ли Фёдор Михайлович найти время на нас, простых смертных… Достоевскому хотелось зубами вцепиться в шею Гоголя. Однако музыкант, скосив усталый взгляд на Колю, походившего сейчас больше на лиса, только закатил глаза. Вообще, Новый Год Фёдор всегда отмечал в одиночестве: сначала в Петербурге у себя в детской, а потом и в Москве, в опустевшей комнате общежития. Если, конечно, бутылку дорогого вина и какую-либо старую советскую комедию вообще можно считать за празднование. Однако в этот год произошло кое-что окончательно изменившее его жизнь, и это «кое-что» сейчас с жалобными глазами ждёт от него ответа, который, скорее всего, и так прекрасно знает. — Что вы, разумеется, я не против, — Сдержанно улыбнулся Фёдор, встречаясь с двумя парами вмиг повеселевших глаз. — Ох, замечательно! Мы всей семьёй будем вас ждать. — А я-то как буду тебя ждать, Феденька, — С грацией кошки чуть ли не подплыл к Достоевскому Гоголь, кладя ему на плечо обе руки и, положив на них подборок, влюбленно заглядывая в его глаза. Фёдор подумал, что ну такое поведение точно не должно остаться незамеченным, но Мария Ивановна только весело засмеялась. — Ладно, пойдёмте, наверное, на выход, — Весело сказала женщина, направляясь к двери из палатного отделения. Только лишь убедившись, что дверь за Марией действительно захлопнулась, Фёдор тут же притянул к себе не успевшего среагировать Колю за подбородок и, подняв его, припал к чувствительной шее губами, сразу же очень сильно прикусывая ее и слыша над собой тяжёлый вздох, сочетавший в себе и удивление, и томное удовольствие. Проведя дорожку из следов зубов к покрасневшему уху Гоголя, Достоевский оставил парня в покое, поднимая голову и встречаясь с довольным взглядом. — Всё-таки не как клоун ты вести себя не можешь, да? — Уже спокойно спросил Фёдор, делая шаг назад и, засунув руки в карманы халата, разворачиваясь, не забыв краем глаза подметить очень удачное расположение камер, не видящих всего представления. — Если ты будешь постоянно реагировать так, то я буду клоуном до конца жизни. И только лишь для тебя, — Довольно промурлыкал Коля, догоняя, судя по всему, любовь абсолютно всей его жизни.

***

Новый Год — праздник действительно необычный. Весь день тридцать первого числа люди копошатся за приготовлением к самой желанной за весь год ночи. Ночи, в которую можно и загадать заветное желание, и не спать до утра без страха, что нужно будет спешить на работу или учебу, и вкусно поесть, и пообещать себе, что в новом году все будет намного лучше, чем было сейчас. Для кого-то этот праздник — обычная смена даты в календаре, которую, по сути, отмечать особого смысла нет. Но вот зато люди неравнодушные к этому событию подготавливаются к нему, временами, ещё за несколько дней. Однако, как это обычно бывает, в основном все идут закупаться продуктами и подарками в торговые центры лишь за несколько часов до Нового Года. Вот и Гоголя совершенно не остановила огромная толпа народу в торговом центре, когда он, стоило только магазинам открыть свои двери, побежал закупаться подарками на свои оставшиеся деньги. Пришлось конкретно повозиться с тем, что дарить отцу и Фёдору, потому что предпочтения своих девочек он знает безукоризненно, и купил им подарки в первую очередь. Василию купить что-то оказалось проще, поскольку Коля так удачно набрёл на магазин виниловых пластинок. Увидев, что в отделе русского рока, неожиданно, стоял любимый отцом альбом Крематория, да ещё и по хорошей скидке, Гоголь незамедлительно выбрал его, думая, какую пластинку взять ещё, потому что одна — это как-то слишком мало. В итоге Коля решил взять «Последнего героя» от Кино. Да, он знал, что у отца уже такое есть, но также он знал, что та его пластинка, служившая, кажется, ещё с восемьдесят девятого года, была вся в царапинах, что очень мешало нормальному прослушиванию. А вот с подарком Фёдору все было куда более сложнее. Мало того, что у Гоголя денег осталось всего ничего, так он ещё и без понятия, что ему дарить. Подарочное издание какой-нибудь книги? Скорее всего банально не хватит денег. Какой-нибудь набор чая из разных стран? Уже получше, но чай имеет свойство заканчиваться, а дарить подарок, который со временем исчезнет, не входит в принципы Гоголя. Юноша, уже заглянув в самые разные уголки торгового центра, так и сел с четырьмя пакетами на скамью, печально повесив голову. Просидев в раздумьях минуты три, Коля все же решил пойти в этот несчастный книжный и купить там хоть что-нибудь. Может, хоть на оставшиеся деньги побольше книг возьмёт. Удручённо вздохнув, Гоголь, с тоской подняв подарочные пакеты, поднялся на ноги и собрался уже сделать шаг, как вдруг замер, уставившись вперёд. Перед глазами оказался средних размеров магазинчик, в котором, на первый взгляд, предлагался разного рода антиквариат, однако, стоило поднять взгляд чуть выше, и все встало на свои места. Огромная, яркая вывеска гласила: «Всё для подарков». Откровенно говоря, Коля намеренно избегал подобного рода магазинов. Там, как правило, ассортимент довольно посредственный, а цены просто кошмарно завышены. Однако здесь… Как будто даже есть, что посмотреть. Гоголь, постояв пару секунд в раздумьях с наклоненной вбок головой, все же зашёл внутрь. Глаза разбежались сразу же. Здесь нет огромного количества идиотских ярких воздушных шаров, километровых стеллажей с открытками и конвертами, подарочной бумаги и прочей ерунды. Справа здесь находился застеклённый стеллаж с огромным количеством фарфоровых фигурок, в том числе и винтажных кукол в нежно розовых цветастых платьях. В этом же месте находились и традиционные для подобных магазинов фоторамки с генеалогическими древами. Однако все остальное помещение занимали разных размеров часы из дерева, огромные глобусы, стоящие на полу, есть даже металлические подстаканники в бархатных коробочках… Но самым интересным для Гоголя оказался отдел со сделанными, похоже, вручную шахматными досками и целым рядом эксклюзивных игральных карт и наборов для покера. Коля, зацепившись взглядом за кругленькую сумму на одной из деревянных шахматных досок, подумал, что, в целом, у Фёдора шахматы же уже есть, правильно? Зачем ему ещё? Поэтому парень, сложив за спиной руки, вальяжно прошел дальше, мол, ещё подумает, авось что получше найдется. Но тут Гоголь заприметил одиноко лежащую на полке небольшую доску. Подойдя поближе и взяв ее на руки, Коля провел пальцами по красиво оформленной поверхности, сделанной из темного дерева и какого-то зелёного камня. Глянув на ценник, Гоголь приятно удивился тому, что такая вещь даже не выходит за рамки его оставшегося бюджета. Юноша, аккуратно раскрыв эту доску, увидел, что внутри, в черном бархате, аккуратно лежали шашки, одни из которых были из темного дерева, а вторые из более светлого. Но больше всего привлекал, разумеется, зелёный камень в центре каждой деревянной фигурки, так красиво переливающийся на свету. Гоголь понял, что наконец нашел что-то идеальное.

***

— Мам, положи, пожалуйста, ещё. — Сейчас, солнышко. Ой, Федь, а ты как к фруктовым салатам с йогуртом относишься? — Положительно, Марья Ивановна. — Ой, отлично. Давай тогда тарелку. Пока женщина накладывала щедрую гору диетического салата, Достоевский со спокойной улыбкой сильно сжимал под столом пальцы на колене рядом сидящего Гоголя, которого прорывало на тихие смешки каждый раз, стоило Фёдору неловко начать разговаривать с его родителями. А все началось примерно в семь вечера, когда Мария, накрывая на стол, раз двести спросила у Достоевского, нормально ли для него, что вся еда у них будет особенная, без каких-либо жаренных продуктов, майонеза и обилия рыбы, потому что у Ани началась достаточно строгая диета. Фёдор каждый раз кивал головой и спокойно говорил, что все в порядке, он абсолютно не придирчив к еде. Но самым интересным оказалось знакомство Василия с Достоевским. Отец Коли мало того, что оказался ещё выше музыканта, так ещё и хватка у него была такой крепкой, что Фёдору приходилось собрать все силы, чтобы его улыбка не дернулась, а голос не захрипел. Держал Василий его долго, все распинаясь в благодарностях за помощь Ане и за то, что все это время приглядывал за Колей. В общем и целом Достоевскому, в принципе, начинала нравится семья Гоголя. Он до сих пор испытывал противоречивые чувства к Марии, но, кажется, та и в правду пытается быть заботливой и любящей матерью. По крайней мере в данный момент в ней не чувствовалась никакая фальшь и наигранность. — Ну что, ребятня? — Василий вдруг громко поставил свой стакан с безалкогольным тоником на стол, привлекая к себе всеобщее внимание. — До курантов двадцать минут… Может настала пора подарить подарки? — Да! Давайте! — Тут же оживилась Аня и, встав из-за стола, тут же побежала к своей прикроватной тумбочке, что-то оттуда доставая. Лиза, последовав ее примеру, быстро вытерла рот салфеткой и тоже подошла к своему рюкзаку, шурша пакетами, как и, впрочем, все в этой небольшой палате. Первой дарить подарки соизволила, разумеется, Аня. Девочка раздала очаровательные украшения из бисера каждому члену своей семьи, даже брату и отцу сплела по синенькому браслету. Но вот когда девочка подошла к Фёдору, то виновато протянула ему квадратную шоколадку из новогодней коллекции. — Извините. У меня закончился бисер, — Робко произнесла Аня, когда Достоевский, сильно наклонившись, принимал ее скромный подарок. — Ничего. Я безумно благодарен тебе даже за этот шоколад, — Усмехнулся Фёдор, передавая девочке небольшой пакет. Аня, весело поблагодарив юношу, убежала обратно к родителям. — Эй, Федь. Достоевский тут же отвлекся на голос Коли, оборачиваясь и натыкаясь на протянутую очень интересно, надо сказать, сделанную шахматную доску в руках Гоголя. — С Новым Годом, о мрачный свет очей моих, — Улыбнулся Коля, не без гордости замечая, как заинтересовано смотрел на подарок Фёдор, аккуратно беря его в руки. — Только, пожалуйста, открой его дома, лады? — Лады. И спасибо большое, — Хмыкнул Достоевский и тоже протянул Гоголю полностью красную коробку, перевязанную блестящей лентой. — Тогда и ты тоже сделай это чуть позже. — Без проблем. Спасибо и тебе, — Улыбнулся Коля и пошел дарить подарки оставшимся членам семьи. Музыкант как-то даже не ожидал, что ему что-то решит подарить кто-то помимо Коли, хотя сам он, конечно, купил кое-что для Гоголей. Причем купил очень удачно, поскольку Мария Ивановна была в восторге от того, что он угадал ее любимый бренд косметики, а Василий Афанасьевич долго чуть ли не с раскрытым ртом любовно разглядывал синий галстук, который, по словам Марии и Коли, идеально подходил к его глазам. В один момент Фёдора отвлек негромкий кашель, явно привлекающий внимание. Достоевский отвернулся от своей сумки и обнаружил перед собой Лизу, опустившую голову и что-то держащую за спиной, неловко переминаясь с ноги на ногу. Музыкант не торопил девочку, ожидая от той дальнейших действий и едва сдерживая ухмылку. — В общем, я… Это… — Тихо начала Лиза, осмеливаясь посмотреть на Фёдора и, встречаясь с ним взглядом, тут же ярко краснея, забыв закрыть рот. — Кхм, с Новым Годом! — Громко произнесла она и резко вытянула перед собой новогодний пакет. Причем оформляла она его явно вручную, старательно клея наклейки и вырисовывая узоры со снежинками. Достоевский, что-то спрятав за спиной, опустился на корточки перед Лизой, оказываясь с ней на одном уровне и чуть ли не доводя ту сердечного приступа. — Спасибо тебе огромное, — Улыбнулся он и аккуратно забрал подарок, после протягивая девочке небольшой пакет. — И тебя с Новым Годом. — С-спасибо! — Едва не задыхаясь произнесла Лиза и тут же рванула куда-то к родителям, обсуждающим свои подарки. Достоевский, проследив за девочкой, хмыкнул и встал в полный рост, встречаясь взглядом с Колей, который приложил ко рту ладонь и усердно стирал с лица невидимые слезы. Фёдор даже глаза не успел закатить, как Гоголь уже оказался рядом, драматично всхлипывая. — Какие же вы милые, господи, — Высоким от «слёз» голосом произнес Коля, бесцеремонно заглядывая в пакет Достоевского. — Божечки, вы посмотрите! Мармелад «Вкусная помощь для студента», носочки с призраками, открытка «С Новым Годом»! — Заострив внимание на последнем, Коля взял картонную открытку в руки, встав с Фёдором вплотную и поднеся этот восхитительный подарок к лицам. — Надо же, сама ведь рисовала. Но у меня все равно лучше, — И тут Гоголь, усевшись на рядом стоящий стул, поднял чуть ли не к лицу Достоевского свою ногу, демонстрируя во всей красе… — Ого. Тапочки со Стичем, — Усмехнулся Фёдор, даже протянув руку и помяв обновку Коли. — О, да. И я обещаю тебе, что прямо в них и поеду домой. — По шее получишь тогда. — Ну пап! — Недовольно вскрикнул Коля и повернулся к подслушивающему с противоположной стороны стола Василию, который, покачав головой, вновь отвлекся на Лизу, завязывающую ему новый галстук. — Да-да, Гоголь, всегда нужно слушаться своего папочку, — Прямо рядом с ухом хрипло прошептал ему Фёдор, ухмыляясь, когда по шее Коли пробежал табун мурашек. — Провокатор ты, Фёдор Михайлович, — Недовольно пробубнил Гоголь, слушая откуда-то сверху тихий смешок Достоевского, из-за чего мимолётное напряжение тут же спало, и парень обернулся, снизу вверх разглядывая музыканта и с нежностью улыбаясь ему, получая в ответ такую же добрую усмешку. — Так, народ! До двенадцати пара минут осталась. Может, кто-нибудь хочет что-то сказать перед новым годом? — Поинтересовался Василий, подойдя к столу и наполняя каждый опустевший стакан шампанским. — Конечно же хочет, пап! — Тут же отозвался Коля, забирая свой стакан и проходя в центр палаты, ожидая, пока все сядут за стол. Установилась абсолютная тишина. Каждый взор был с любопытством устремлён на Гоголя, пока тот поочередно рассматривал каждого члена своей семьи, спокойно улыбаясь и собираясь с мыслями. В один момент парень посмотрел в окно слева от себя, несколько мгновений рассматривая крыши домов и начинающий медленно падать с тёмного неба пушистый снег. — Знаете, несмотря на то, что я учусь на актера и исправно посещаю такой предмет, как ораторское мастерство, я не мастер красивых и длинных речей, но я… все же попробую, — Медленно начал Коля, не отрывая глаз от окна, но после вновь поворачиваясь к семье, уверенно продолжая: — Как вы все могли заметить, этот год, да как и большинство предыдущих, был невероятно сложным и падким на самые разные события: мы все совершали много и хороших, и плохих поступков, с нами произошла куча всего — это новые знакомства, новые проблемы и их решения, новые чувства и эмоции… И я очень рад, что сейчас, под самый конец, мы с вами наконец-то все вместе собрались. Надеюсь, что мы и впредь будем с вами рядом, будем вместе и радоваться, и рыдать… Но лучше радоваться, конечно. Предлагаю нам всем пережить и следующий год, закрепив все то, чего достигли сейчас, и обнаружив уже что-то совершенно новое. Может быть, и в новом году нас будут ждать какие-то… Проблемы или невзгоды, но, знаете… — Коля, оторвав, наконец взгляд от скатерти, посмотрел на родных, робко улыбаясь одним лишь уголком губ, — Главное, что мы сможем найти поддержку друг в друге и будем знать, что во всем этом жестоком мире есть хотя бы один человек, который нас любит всем сердцем, — Гоголь даже не заметил, как в его глазах собралась влага, которую он усердно сдерживает. Но вот зато его мать всю речь сына аккуратно стирала поплывшую тушь, стараясь не заплакать ещё сильнее; Лиза с Аней грустно смотрели себе под ноги, пока их отец согласно кивал головой в ответ на слова Коли. И лишь Фёдор спокойно улыбался, глядя на своего любимого человека. Гоголь, заметив эти грустные лица, вздохнул и, отведя глаза к потолку, произнёс: — Что ж, хоть я и отговаривал себя от этого весь вечер, но… — И тут парень, аки Леонардо Ди Каприо, поднял свой стакан вверх и, чуть наклонив голову, произнес: — Как сказал однажды великий классик: «За семью». Палату тут же разразил громкий смех, перемешанный с боем часов, которые Мария Ивановна притащила с собой из дома специально для этого момента. Коля тут же быстро подбежал ко всем, поздравляя каждого с Новым Годом и чокаясь стаканами с детским шампанским. На улице стали громыхать праздничные салюты, вид на которых отсюда открывался, кажется, самый лучший, поэтому Аня сразу же позвала всех в коридор, к большим окнам. Все в один момент вскочили со своих мест, выбегая за дверь палаты, однако перед тем, как выйти, Коля незаметно ото всех чмокнул Достоевского в щёку, не рассчитав и коснувшись губами его чёрных волос. И пока Гоголь не начал отплевываться, Фёдор, хмыкнув, быстро поцеловал его прямо в губы, после снисходительно потрепав того по щеке. Юноши вышли вместе, замечая за поворотом Гоголей, завороженно уставившихся в окно и не обращающих на них никакого внимания. Коля с Достоевским встали позади всех, отметив, что даже отсюда красочные салюты видно просто превосходно. Воспользовавшись жутким грохотом, Коля, чуть наклонившись к Фёдору, прошептал: — Я, мне кажется, очень сильно люблю тебя, Федь. Достоевский сильно прикусил нижнюю губу, скрывая этим рвущуюся наружу усмешку, и опустил голову, на пару секунд прикрыв лицо длинными прядями тёмных волос. Гоголь поначалу испугался такой реакции, уже начиная думать, что зря он это вдруг сказал, но тут парень услышал тихий голос Фёдора, развеявший все его опасения: — И я тебя, Гоголь. Коля облегчённо и так счастливо улыбнулся, встречаясь с Достоевским взглядом и аккуратно беря его руку в свою, снова возвращаясь к созерцанию салютов и ночного пейзажа за окном. — Слушай, а снег ведь прошлогодний падает. — Да, Коля. Прошлогодний. Гоголь почувствовал, как Фёдор сжал руку ещё сильнее.