Рок нашей души

И то, что было, набело откроется потом. Мой рок-н-ролл — это не цель, и даже не средство. Не новое, а заново, один и об одном. Дорога в мой дом, и для любви это не место.

***

По ушам бьёт скрипучий, царапающий ушные перепонки звук. Это так завывает ветер из-за вновь наступившей метели. Глубоко, надрывно, хрипло. Как умирающий старче. Прощелины забиты газетой, ватой, заклеены скотчем, но всё равно ощутимо дует. Окно, как назло, находится рядом с кроватью, и просквозить себе левое плечо, бок, шею — проще простого. Андрей кутается в одеяло с орнаментом в виде нелепых синих незабудок. Стебельки переплетаются между собой, образовывая нежную и выцветшую мозаику. От постельного пахнет порошком, чем-то свежим и мятным. — Да чё вы прикопались?! — взвизгивает Наташка, младшая сестра. Ковёр, висящий над кроватью, — любимая вещь в их комнате. Андрей смотрит на коричневый узор, ведёт пальцем по жёстким пушистикам. След чётко повторяется. Полоса чуть темнее, совсем на один оттенок, но всё равно видно, как ворс поменял своё направление. Завораживает. Если ослабить фокусировку взгляда, можно запутаться в сплетающихся между собой орнаментах. Непонятные, не похожие на что-то чёткое узоры. Гипнотизирует. Не отвести взгляда. Вот перед тобой индийские, круглые мандалы. А если чуть напрячься, кажется, что узорчатый лев открывает пасть. Это здорово отвлекает от постороннего мира. От распахивающейся двери, топающей сестры, преувеличенно спокойного голоса матери. — Разговор окончен. Иначе позову отца, а тот болтать с тобой не будет. Запахло спиртом. По лопаткам проходятся мурашки, хотя ругаются и угрожают не ему. Но от упоминания папаши и буквально прозрачный намёк на его армейский ремень, внутри всё сжимается и переворачивается. Хочется трусливо поджать хвост, втянуть шею в плечи и зажмуриться. Я ничего не слышу, ля-ля! Только не трогай меня! Ната пытается перехватить его взгляд, смотрит жалобно и в то же время озлобленно. Ещё чуть-чуть, и нагло зашипит: «Ну же! Блин, встань на мою сторону!». Просит защиты. Он же старше. Смелее, наверное. Обязательно должен надеть плащ супергероя и ринуться спасать глупую младшую. Но Андрей знаком с кожаным зелёным змеем, у которого вместо головы позолоченная бляшка, намного сильнее, чем Наташка. И лучше не отсвечивать, не лопать тонкой иглой терпение матери. Эгоист ли он? Андрей сжимает ладони в кулак, впивается ногтями в мягкую кожу, оставляя красные полумесяцы. Плечи заболели от напряжения. Внутри живота свернулся противный, пульсирующий комок. В горле неприятно пересохло. За окном было чёрно-синее месиво, одиноко горел фонарь на конце улицы. Богатая тачка и тот угрюмый мужик, который заносил вещи Серого, уехали ещё пару часов назад. Снег успел замести следы. Хлопнула дверь. Каждый шаг становился всё тише и тише, пока звуки совсем не растаяли. Стало слышно только бормотание телевизора. — Не смотри на меня так. Сеструха дулась. Перебирала пальчиком пряди своих волос, таких же рыжих, как у всей семьи. Кусала нижнюю губу и чуть ли не ревела. Но так не по-настоящему. А театрально. Горелая актриса. Драматично скривив губки, прищурившись и нахмурив свои светленькие брови. Второй рукой одёргивает края серенького свитера, тонкого и с пятном варенья на правом плече. Домашняя. — Как хочу, так и смотрю! — шипит, закидывает ножки в чёрных лосинах себе на кровать и укутывается в одеяло. Отворачивает голову к стене, наверняка уставившись сухими, но злыми глазами в обои. Андрей вздыхает, откидывает голову назад и больно ударяется затылком об стену. Кривится, тоже вытягивает ноги, уперевшись пятками в огромный шифоньер. Там гремят друг о друга сервизы, хрустальные и керамические, разукрашенные и прозрачные. Рядом стоят иконки, святые Матери, поднимающие пальцы вверх. Божественный, блядь, шкаф. В котором, наверное, ещё сто пятьдесят лет назад повесился Иисус. Ночью Андрею снится мешанина из образов. Цепи, бьющие по глазам, женские визги и собака. Большая, бурая с грязной шерстью, но с добрыми, невиннейшими глазами. Она покорно сидела у ног, махала хвостом и скулила.

***

Ранним утром в подъезде сыро, воняет грязными кошками и мочой. В углах прячутся чёрные призраки, мыши копошатся под лестницами. На пыльном подоконнике стоит рассада в белых пластиковых горшочках. В бедный кактус повставляли окурки, а другое, длинное и пытающееся схватить своими лапищами прохожего, еле дышало. Удивительная агрессия, когда тебя не поливали уже целую вечность. Слышится глухой удар о дверь. Дверь эта красная деревянная, с написанным мелком номером. С маленьким глазком посередине и зелёным пластиковым ковриком. Зима, только лампочка противно мигает-мигает на этаже ниже, создавая чарующий полумрак. Андрею кажется, что он сейчас не выдержит и громко застучит зубами от накатывающего холода с каждым вдохом и выдохом. Наверное, надо застегнуть пуховик. Но для этого нужно совершить слишком много действий, а недавно проснувшийся мозг не готов на такие подвиги. Тёть Вера ушла на смену в ларëк ещё часов в шесть, а сейчас минуты медленно подходили к семи. Теоретически, по всем правилам, сейчас у неё дома только один обитатель. Андрей мнётся с ноги на ногу, кусает губы от волнения и неуверенности в собственных действиях, бегает взглядом по стенам. Судорожно сглатывает. Возможно, это плохая идея. Возможно, ему не откроют. Либо, даже если дверь и приоткроется, оттуда послышится сонное пожелание сходить на букву х. И это будет более чем логично и оправданно. Сегодня ведь последний день каникул, уже завтра придётся подниматься по будильнику противным зяблым утром и переть на уроки, раскидывать снег и устало глядеть на кирпичное здание в три этажа. И думать, как жаль, что сегодня она не сгорела дотла. В тишине очень громко скрипнуло. Глаза напротив сонно моргают, на плечах висит футболка, волосы похожи на огромнейшее гнездо. Пряди торчат во все стороны, спутались и неуклюже падали на шею. На пару секунд воцаряется молчание, даже дыхание обрывается. Андрей видит, что позади Серёги включена лампочка. Левее аккуратно стоит шкафчик с обувью. Дальше кухня. Окошко такое же, как у него в комнате. Стол со скатертью. Запахло так, как пахнут чужие квартиры. Пылью, жареным луком и кофе. — П-покурим? — у Андрея дрожит голос, покрываются ладони мурашками и леденеют лёгкие. Но щекам становится горячо. Наверное, надо было поздороваться или извиниться. Пойти и звать новенького курить — странная идея, но это всяко лучше, чем сидеть сейчас дома. Потому что мать опять наливает в прозрачные стаканчики водку, обсуждая с отцом Наташку. Накручивает себе волосы и заодно мозги всей семье. Откуда у неё было столько сил? Искупаться в пять утра, накинуть на себя халат и идти готовить завтрак, параллельно с этим не затыкаясь даже на секундочку. Включить тихонечко радио, шипящее, но с красивыми кнопками. А смысл, если её голос громче, чем ведущего новостей? — Да, давай, — Серёжа соглашается неожиданно быстро и бодро хватает с крючка тонкую синюю олимпийку. Надевает тапки, поправив серые треники. Хлопает дверью и чуть спускается. Уверенно садится на ступеньки, не боясь запачкаться, а Андрей за ним. Щёлкает зажигалка. Он прикуривает из рук Серого, потому что чиркнуть колёсиком со всей силой и то сложно, когда пальцы вот-вот замёрзнут и отпадут. Серёжа с собой огниво не взял и поэтому аккуратно поджигает рядом. Они сталкиваются лбами. Когда огонёк освещает лицо напротив, Андрей рассматривает чужие узкие скулы и пухлые губы мягкой круглой формы. У него вонючие, крепкие «Максим» с красивой красной надписью и быстро тлеющим кончиком. У Серёжи минималистичная «Зебра». К потолку подлетает дым. — Чё, т-теперь у нас жить будешь? — Андрей тихо охуевает от закалённости Сергея. И это именно закалённый организм, а не желание лишний раз выебнуться, как делали некоторые сверстники. А потом лежали с менингитом, или как эта шняга называется. А у Сержа по-другому. Словно ему по душе именно в холоде. И всё же Андрей и правда начинает постукивать клыками. Косится сначала на чужие ноги в резиновых шлепках, а потом на свои в дедовских ботинках, ещё и с шерстяными носками. — Ну да. Тётя уже отнесла документы в шарагу. Которая тут рядом, по лестнице подняться, мимо продуктового. — Четырнадцатая? — Угу. Ты оттуда? — Серёжа курит красиво. Мягко зажимает средним и передним, почти как девчонка. Но выглядит это не сопливо, а скорее так, грациозно. Как обложка с журнала. — Да. Из «А». Ты же в девятом? Собеседник кивает. — Да. Но меня направили в «Б». — Отсто-о-ой, — тянет Андрей, крутя фильтр большим и указательным. Выпускает дым через нос, кладя подбородок на поджатые колени. В их параллели было больше бритоголовых с недовольными рожами и тяжёлыми ботинками. В том классе вообще дела обстояли хуже с дисциплиной. — Туго тебе будет, — он разглядывает длинные волосы, с сочувствием представляя, как Серёге достанется в первый же день. — Нормас, — он посмеивается, откидывает бычок и потихоньку встаёт, прислоняясь плечом к синей ободранной стене. Зевает, засунув руки в карманы и выпрямившись как струна. Шаркнул по бетонному полу. — Прорвусь. — Удачи, — Андрей неуверенно кивает, тушит свой бычок о перила и пытается встать. Затёкшие конечности хрустят и тут же начинают покалывать тысячью иголочек. Он морщится. Затекло, зараза. Двигаться не хотелось вообще. Серёжа помогает ему встать, подав руку. — Погнали завтра вместе? Я, на самом деле, плохо соображаю в новых местах, не хватало потеряться. — Серёжа задумчиво смотрит глаза в глаза, и это чертовски смущает и сбивает с толку. — Да, ок. Зайду. К нам потом ещё подруга моя присоединится. — Андрюха поворачивается к Сержу спиной и начинает спускаться на свой первый этаж, махнув рукой. — Давай, бывай. Он не знает, зачем согласился. Потому что если у Серёги начнутся проблемы, то это коснётся и Андрюхи. Но любопытство и желание сблизиться с этим нефором почему-то затмили все тревожные мысли и опасения.