Рок нашей души

Белый снег, серый лёд, на растрескавшейся земле. Одеялом лоскутным на ней — город в дорожной петле. А над городом плывут облака, закрывая небесный свет. А над городом — желтый дым, городу две тысячи лет.

***

      Темнота похожа на смешанную гуашь, которую только что разлили на пошарпанный холст. Слепой художник мажет краску пальцами, создавая причудливые узоры. Сам не видит, что творит.       В здании напротив лампочки то зажигаются, то опять тухнут. Как будто дом подмигивает или, может, показывает оранжевые зубы. Запугивает или зовёт. Улыбается? Хочет сожрать? Хорошая бы вышла страшилка для детей во дворе.       На ветках пытаются распушиться голуби. Пока что не падают замертво, как это было прошлой зимой. В кормушках, которые наверняка сделали дети, клевали семечки вороны. Кормушки эти кривые, неаккуратные, но зато какие яркие и креативные. Кормушки — это души детей.       Андрей напряжённо смотрит в окно. Или окно смотрит в его душу. Тут уж разницы нет, если так задуматься.       Челюсть всё ещё противно болит, но мать, вернувшаяся со своей школьной смены несколько часов назад, всунула ему лёд, закутанный в полотенце. Хотя, вообще-то, было уже поздно, шишку раздуло. Андрей не додумался приложить что-то холодное, потому что вырубился сразу, как только перешёл порог. Даже не переоделся.       А она бегала, нервничала, чуть волосы себе рвать не начала. Невероятная актриса, не хватало только драматичной музыки на задний план. Думала даже наведаться к директору, но Андрей вовремя сумел вспомнить шарманку отца и использовать её в качестве аргумента.       Якобы он взрослый подросток, пубертатный период и ещё куча умных слов. Желание найти общий язык со сверстниками, но не всегда это кончается удачей, и бла-бла-бла. А после ушёл поскорее в душ, лишь бы не мозолить глаза.       Маман вообще не любит драки. Именно такие, где задействованы кулаки, маты и оскорбления. Потасовки, проще говоря. И это очень любопытно. То есть им его калечить можно, а другим — нет. Непрофессионально. Железнейшая логика, он бы даже сказал —непробиваемая.       В зале шумит телевизор. Отец в ночную смену на скорой, поэтому мама раскладывает тетради на диване и полу, потихоньку пьёт чай и начинает усиленно проверять домашнюю работу первоклашек. А передачу включает только для того, чтобы не оставаться в тишине. Не утонуть в мыслях. Так ведь можно захлебнуться.       Андрей вздрагивает.       К подъезду с шумом подъезжает машина. Оставляет за собой грязные следы, мешает снег с грязью. Перепугивает всех птиц, он даже может представить, как они хлопают крыльями и улетают стаями. Каркают и устремляются во мглу.       Зелёная «Ока» с включенными яркими фарами. Дыхание сбивается, когда Андрей всё-таки сумел разглядеть номера отечественной машины. Спасибо фонарю и хорошему зрению. Просто, блядь, всё как надо.       Мозг всё ещё до последнего отрицает, пытается найти оправдания возникшей ситуации. Как наивно. Потому что глаза-то видят. Здравый смысл сворачивает кровь, забирает воздух, бьёт точно под дых. В самое яблочко. Совпадения не случайны, и это факт.       Выдох оседает на окне, стекло становится мутным. Андрей быстро стирает влагу холодными дрожащими пальцами, продолжает всматриваться в силуэты. Которые не перепутать. Самые худшие теории подтверждаются. Тут не перепутать.       Наташка аккуратно выходит из машины, но напоследок наклоняется и, как можно догадаться, чмокает того, кто за рулём. Не лижется в дёсны, а так, прислоняется губами на секунду. Невинно, почти как ребёнок. И от этой мысли ладони сжимаются в кулаки.       Она торопливо поправляет шапку, натянутую на рыжие косички. Пихáет руки в карманы синей курточки, стучит по белому асфальту каблучками зимних сапожек. Андрей этого не слышит, но, к сожалению, отлично представляет.       Хлопает подъездная дверь. Машина едет дальше, сворачивает в арку. Двор вновь пустеет, только мужичок с мопсом стоит под снегопадом и медленно закуривает.       А у Андрея в голове взрываются бесконечными минами мысли. Слюни вязкие, кислые, оседающие на языке. Страх липнет к горлу, как жвачка. Вместо лёгких ебаная помойка, и он еле дышит, подавляя головокружение.       Его младшая сестрёнка гонит мутки с Шакалом. С этим уродом, клянчащим у детей мелочь, с дерьмом вместо мозга. Они наверняка целовались. Не так быстро, как сейчас, а чувственно, глубоко, наверное даже с языком. Картинки сами встают перед глазами, хотя это только ухудшает ситуацию.       Не хочется думать о продолжении поцелуев, о руках, блуждающих под одеждой, и поверхностном дыхании, животном возбуждении и о том, что, возможно, Шакал реально трахает его младшую сестру. Или трахнет в будущем.       — Я дома! — Обувь скидывается в угол, куртка оказывается на крючке. На всю квартиру сразу же начинает пахнуть её апельсиновыми спиртовыми духами и чем-то таким, еле уловимым. То, что не чувствует сейчас мать, но чувствовал Андрей в туалете. Мужские духи или самая дешёвая пародия на них.       Как, вообще, так вышло, что эти двое познакомились? Они все учатся в одной школе, да, но это же далеко не повод и не причина. Шакал курит траву, щёлкает семечки и носит драные адики. Пинает ботанов и стоит на учёте в ПНД. Наташка не белая овечка, но чтобы связываться с такими…       Щёлкает выключатель. По кухне разливается противный жёлтый свет, который жжёт от непривычки глаза. Шаркают тапочки.       Когда Андрей оборачивается, Ната уже тянется ставить чайник. С двумя косичками, в розовом коротеньком свитере и широких джинсах, открывающих полоску светлого голого живота. На запястьях звенят браслетики и фенечки. Такая маленькая, с расслабленным личиком, мокрыми от снега ресницами и еле-еле показывающимся из-под горла свитера пятном от засоса.       Отвратительно.       — Тебя этот… Короче, патлатый зовёт. Я в падик заходила, а он курил, — морщит носик, откидывает волосы за плечи. Резко и быстро, показывает всю свою нервозность.       — Кто? — Андрей настолько загрузил себя, утонул в мыслях и чувствах, что сначала даже не вник в её слова. В голове пульсирует, отдаёт в уши, и ногти впиваются в собственную ладонь. От бессилия, непонимания, злости. Эмоции давят, хотят поставить на колени, потому что стоять невероятно сложно. Ватные ноги дрожат.       — Племянник тёть Веры. Он ссыкует, что ты типа уже спишь. Просил передать, что, если не занят, чтобы постучал, — она лезет в дверцу шкафа, гремит приборами и аккуратно берёт ложку, после тянется к сахарнице. Низенькая, аж на носочки приходится вставать.       — Ясно… Спасибо. Передашь тогда маме, что я ушёл.       Она безразлично пожимает плечами, даже не удостоив его взглядом напоследок. Громко льёт кипяток в белую кружку. Всё ещё таит обиду, пусть и слабую. Покрывается корочкой льда, строит из себя самую оскорблённую на свете деву.

— «Молись, сучёныш, на сеструху свою! Если бы не она, убил бы вас!»

      Такая счастливая была там, на улице, рядом с этим мудаком. Не хочется думать о свежем пятнышке на шее, как, возможно, он снимал с неё свитер в своей машине. Это не какая-то ревность, это искреннее беспокойство и непонимание. Почти ярость.       Господи, ладно если бы она имела отношения с кем-то более нормальным. Но с ним? С Шакалом, который вот-вот сядет, и даже не факт, что на малолетку. Ему до совершеннолетия чуть-чуть осталось.       И всё же. Что-то надо было делать. Не сегодня, так хотя бы завтра.

***

      — Ой, Андрюша, ну что ты стоишь, как не родной. А ну-ка, рассказывай, как маман? Как у тебя самого дела? Ох, где вы сегодня с моим балбесом успели боевые раны набить? Первый день в школе, а уже такие приключения! — Тёть Вера весело трещит без умолку, но так по-приятному. По-домашнему. Без наездов или каких-то двусмысленных, вскрывающих кожу, обвинений. Тёплая, эмоциональная. Безопасная.       Сидит на том самом деревянном стульчике, поправляет на себе синюю ночнушку и листает каналы старенького телевизора. У Андрея тоже есть такой дома. Только у него ещё и сверху накрыто узорчатой салфеткой.       Каждый дом пахнет по-разному. Это как запах человека. Что-то необъяснимое, чувствующееся лишь на подкорке мозга. Когда-то они с Ленкой на форуме читали, что если тебе нравится запах, то это твоё место. А если наоборот, то очевидно, что человеку тут не рады.       В квартире Серëжи пахло оладьями, травяным чаем и немного орехами. Классно.       — Так получилось, сами знаете, мудаков сейчас много, — он смущённо улыбается, пока Серж вешает его куртку.       Сам неловко переминается с ноги на ногу, устало улыбается и чувствует всё ещё не остывшее напряжение внутри. Поворачивает голову, когда чувствует тепло сбоку. Серёжа встал рядом, засунув руки в карманы шорт. Чёрная безразмерная футболка свободно болтается, а волосы собраны в низкий хвост, пряди разметались по шее и вискам.       — Вер, мы в комнату тогда пойдём, не будем тебе мешать перед сменой. Доброй ночи, — Серёжа мягко берёт друга за руку и ведёт вправо по тёмному коридору, аккуратно сжимает запястье пальцами. Андрей старается не думать о тёплой коже, о том, что это ощущение чарующе успокаивает. Уже какой раз за день. Как тогда в туалете.       Он мотает головой, вытряхивает из головы лишние мысли и начинает разглядывать стены.       Андрей обычно помогал соседке, но не часто, и доходил максимум до порога квартиры, никогда не заглядывая вглубь. Пусть какой-то необычной она и не была, глаз всё равно цеплялся за разные предметы.       Светло-зелёные обои с тонкими листьями то ли лилий, то ли ландышей. Старенький деревянный комод, из таких досок ещё делают шифонеры. На нём стоят иконки, громкие бусы и красивые шкатулки. Тройное зеркало, в котором они отразились на пару секунд вдвоём. Огромная куча косметики, самой яркой и разной. А ещё часы на стене, календарь с забавными белыми котятами и какие-то фотографии незнакомых людей. В полумраке, чёрт, лиц не разглядеть.       Серёжа открывает скрипящую дверь, и они заходят в небольшую комнатку. Судя по всему, до этого тут спала в одиночестве его тётя, но после приезда племянника переехала в зал.       Руку Андрея отпускают, но прежнее тепло остаётся. Плотно закрывает дверь и замирает, обнюхивая обстановку.       Комната буквально кричала об увлечениях хозяина. Плакаты со Slipknot, Metallica, System of Down и ещё много других групп, буквы в названиях которых не разобрать. Если первые две группы сам Андрей слушал в перерывах между Акулой и «Зверями» и вообще имел представление, что такое металл, то остальные были не знакомы от слова совсем. На другой стене коричневый ковёр, такой же, как у Андрея дома, даже узор похож.       Деревянное окно, белый подоконник с бешеным количеством кактусов и других растений, названий которых он не знал. Интересно, Серёжа сам ухаживал за ними или это просто вынужденная мера? Может, тётя сама их поливает, но не убирает из комнаты? Андрей вдруг представляет, как сам Серёжа пшикает водой на кактус распылителем и щебечет приятные слова, что-то вроде «расти большой и колючий».       Свет в комнате приглушён, только оранжевая лампочка от настольной лампы. Тени смешались между собой, изгибаясь и принимая странные очертания. Андрей замечает облепиховую гигиеничку на столе. Кусает губы, отдирает засохшую кожицу. Он даже не понимает, почему чувствует такой прилив эмоций. Просто внутри становится очень-очень тепло.       В середине стоит тёмно-коричневый диван, прижатый к стене с тем самым ковром. В сложенном виде напоминает скорее кровать-полуторку. Мягкий, с каким-то золотистым узором.       — Падай, — Серж кивает головой, а сам лезет в скрипучий шкаф, на дверцах которого наклеены десятки самых разных наклеек. Сразу видно, что мебели не один десяток лет. Черепашки-ниндзя, Бритни Спирс, курящий Волк из того самого мультика.       Руки, свободные от браслетов, ныряют под сложенные футболки и шорты.       — Это… — в голове прорезается неподдельное удивление, хриплое и сбивающееся на удивлённый выдох.       — Вино. Домашнее, — глаза сверкают, кончики губ дёргаются, пытаются сдержать ухмылку, словно удивление Андрея невероятно польстило Серёже. Но тот скрывает эмоции, вновь покрываясь корочкой инея.       — Закуски у нас нет, так что пьём медленно. Вроде не должно сильно ебнуть.       Андрей разглядывает прозрачную пластиковую бутылку с бордовой жидкостью. Примерно полтора литра. В таких ещё алкаши покупают самогон и поддельную водку.       Но они, конечно, выдуть это всё не смогут, даже если захотят. Быстрее проблюются. Да и не то чтобы очень сильно хотелось надраться, Андрею ещё утром домой, а потом пиздохать в шарагу. Не сказать, что он вообще любит пить. Скорее, ему нравится выпускать эмоции, когда люди вокруг такие же расслабленные и с каруселью в голове.       Они поспешно располагаются на том самом диванчике, друг напротив друга, запутавшись ногами. Лодыжки Андрея упирались в пятки Серëги, пока тот открывал бутылку. Стоило отметить, каким же непривычно эмоциональным он выглядит, если сравнивать с утренней версией. И это так невозможно непривычно, что где-то внутри трепыхается и любуется. Он, оказывается, умеет искренне улыбаться.       — Надеюсь, ты не брезгливый, — Серёжа делает второй глоток, после передает в руки друга.       — Обмен слюней, ну всё, теперь мы точно заклятые братаны, — Андрей сам не понимает, почему пытается так глупо шутить и не может перестать сушить зубы. Тревожные мысли не исчезают, но уходят как будто на второй план, предупреждая: «сегодня прячься, завтра мы тебя найдём». А пока можно улыбаться и сидеть непозволительно близко. В комнате прохладно, но домашняя футболка и штаны, а сверху ещё и накинутый плед, которым утром застилали кровать, чуть улучшают положение.       Первая порция алкоголя идёт хорошо. Обжигает горло. Хотя, если трогать бутылку, оно кажется холодным. Они делают глотки́ быстро, но редко, отпускают планку контроля почти сразу же.       Андрей, разговорившись, начинает вспоминать какие-то глупые истории, шутит, немного приукрашивает и активно жестикулирует. Сергей пускает вино носом от смеха и раскачивается туда-сюда, утыкаясь макушкой в чужое колено. Они стараются хохотать потише.       Серж рассказывает истории из прошлой школы, как съел бумажку с ответами, чтобы не спалила училка, как его чуть не забрал бобик за лазание на крышах. Улыбается, упирается спиной в подлокотник, зеркалит позу Андрея. На пальцах чёрный лак чуть ободрался, а на правом запястье можно заметить выпуклый шрам.       Они пьют и пьют, кажется, не понимая, что перешли допустимую грань. На улице метель усиливается, и, если бы не алкоголь, почувствовали бы сквозняк. Андрей думает, что его наверняка продует, и сильнее кутается под одеяло. Зато Сергею, походу, всё равно.       Где-то вдалеке лает собака, перешёптываются ветви деревьев, карябают стекло. Часы тихонько отбивают ритм, указывают, что почти двенадцать. Неужели они сидят уже столько часов? Судя по затекающим конечностям, так и есть.       — Расскажи мне секрет, — слова сами срываются с языка, но Андрей пьян, боже, он серьёзно успел нахуяриться, выпив от силы глотков десять? Мир приятно кружился, в венах бурлила дрянь и желание приключений. Ему нельзя пить, потому что под кожей начинает сразу чесаться, как будто тысячи блох решают укусить бешенством. Хочется чего-то натворить, вскрыть кому-то кожу.       — Секрет? — глаза напротив такие же шальные, чёрные, засасывающие. Он слегка наклоняется к Андрею, как будто они и правда решили обмениваться скелетами из шкафов.       — Да. Секрет. Или даже несколько. Мы с сестрой когда мелкими были, рассказывали друг другу сказки. Трезвые, конечно. Страшилки про бабайку, это и так все знают. — Очередной глоток. На вкус вино терпкое, кислое и в то же время приторно сахарное, как виноград с рынка. Было жарко, голова приятно гудела. Серёжа напротив слегка качался. Или это галлюцинации пьяного мозга. — Но сейчас мы с тобой взрослые, сказки братьев Гримм мне не интересны, так же, как и тебе. Про гроб на колёсиках тоже не поболтаешь, есть вещи пострашнее смерти. Так что расскажи мне что-нибудь своё. А потом я.       — А вдруг ты или я соврём? Никак же не проверишь, — Серж меняется в лице, и Андрей уже за это хочет дать себе по лицу. Верни свою улыбку, чёрт, откуда эти грустно поджатые губы. Длинные ресницы трепыхаются.       — А мы не будем. Ни врать, ни проверять. Плевать. Это будет уже на этой… Как её?       — Совести?       — Да. Но если ты не хочешь… — Серёга выхватывает из рук бутылку, не дожидается конца предложения, пьёт аккуратно и медленно, смотря Андрею в глаза. По спине побежали мурашки.       — У меня трое братьев и двое сестёр, моя мать проститутка, и я когда-то был одной ногой на том свете.       Вселенная крутится, взрывается, впивается осколками в виски и больно ударяет по нервам. Слишком неожиданная информация, слишком, блядь, неоднозначная. Он врёт? Или это правда. Шрам, шрам на руке похож на тот, когда в руки берут нож и… Андрей жмурится. Качает головой, хочет выпить ещё, но в глотку сейчас даже капля не полезет. Вцепляется пальцами в свои кудри, тянет-тянет, пытается не думать-думать.       — Твоя очередь. — Когда он всё-таки открывает глаза, Сергей, до этого находящийся в нескольких сантиметрах от лица и прижимающийся лоб в лоб, вновь откидывается на подлокотник. Смотрит безразлично, но отчего-то холодно. Закручивает бутылку крышкой, видимо, за двоих решая, что на сегодня хватит. — Бля, не надо вот этой жалости в глазах. Я бы промолчал или выдумал что-то, если бы мне было хуево.       — Мне жаль. Мне правда жаль… — Андрей даже не понимает, зачем говорит это, когда ему уже напрямую сказали промолчать. Но язык заплетается, путается, и его собственные руки неожиданно касаются запястья Сержа. Там, где голубо-зелёные вены, похожие на веточки ивы.       — Замолчи. Просто заткнись, — Серж почти рычит, как пёс вот-вот оскалится. Он умеет злиться? Прячет руки, складывает их на груди. — Теперь твоя очередь. Око за око. Расскажи.