Рёнхап

────・:✧∙✦∙✧:・────

Сеул, 2019 год

      Хисын осознаёт всю тяжесть жизни в свои девятнадцать лет, когда рано утром, около шести, по новостному каналу ведут трансляцию с места авиакатастрофы в Инчхон.       Звук, доносящийся с телевизора, разрывает органы, сбивает дыхание и вводит в неверие.       Сто пятьдесят семь человек погибли в результате крушения самолёта в международном аэропорту округа Инчхон Южной Кореи в пятницу, двадцатого декабря. Об этом сообщает агентство «Рёнхап» со ссылкой на представителей пожарной службы.       По словам официальных лиц, самолёт S-58T авиалинии «Air Seoul Inc» разбился около пяти ноль-ноль в результате действий психически больного пассажира с расстройством шизофренического спектра.       Сообщается также, что премьер-министр Хан Даксу поручил местным властям должным образом справиться с последствиями аварии и сделать всё, чтобы помочь семьям погибших.       Он призвал усилить контроль за соблюдением правил безопасности, чтобы не допустить повторения подобных происшествий…       А дальше слова ведущего обрываются из-за сломанных внутренних чувств, что с силой бьют по грудным оковам. Её голос не ломкий, спокойный, в точь равнодушный к происходящему. И Хисын ощущает, как крошится в мелкие осколки, а немота наполняет горло. Ему только девятнадцать, всего каких-то два месяца и на его плечах уже точно тяжёлый груз.       В соседней комнате в не расправленной кровати сладко спит младший брат, который едва ступил на последнюю ступень средней школы. Через пару часов прозвенит будильник, раздражающих слух, и мальчишку придётся будить с привычной улыбкой на вялом невыспавшемся лице.       И смерть родителей останется тайной, пока им не позвонят органы опеки, потому что сам Хисын не сможет вырвать такое из своих уст.       Сону четырнадцать, он подросток, чересчур эмоциональный и импульсивный, что в отъезд родителей разошёлся на ссору, истерически крича о предательстве, ведь его оставляют с братом на целую неделю дома. Хисын молчит, зная о том, что Сону в Хьюстоне нечего делать. Он успокаивает его и свою тревогу на сердце, что с каждым днём возрастает.       В середине дня во время второй пары его вызволяют из университета в морг, чтобы опознать сгоревшие тела родителей. Не дотла, ведь пепельный блонд матери такой же тусклый, но отливающий на свету, и кулон из белого золота с семейной крошечной фотографии висит на искалеченной и сожжённой шее.       Опека звонит вечером, предупредив собрать документы, и Хисын до сих пор помнит тот разговор, который начал сам Сону.       — Они ведь летели на этом самолёте? — упирается на дверной косяк и пристально смотрит глазами, что так напоминают материнские. — Хисын, чёрт возьми, скажи, что это неправда… — и его подростковое тело дрожит, конечности теряют шарниры, обвисают, словно набиты мокрой ватой.       — Иди ко мне, пожалуйста, — а Сону в ответ лишь вертит головой, будто пытаясь выкинуть все мысли и осознанное. Из карих глаз текут слёзы, кристаллические, напоминающее осколки, что режут кожу. Хисыну больно, он слаб, но старается для младшего брата.       — Они летели на этом самолёте! — его крик разносится по всему коттеджу и глушит до омертвления. Крик больше похож на обречённый вой.       Сону четырнадцать, и двадцатого декабря две тысячи девятнадцатого года в восемнадцать тридцать один он узнаёт о гибели своих родителей.       Наверное, в Хисыне есть что-то родительское, переживания и ответственность, а может, это появилось с обстоятельствами. Но, сидя на суде и крепко сжимая бьющуюся в конвульсиях руку, он осознаёт, что никогда не откажется от Сону. Младший брат — единственный, кто остаётся у него из родных и кем он действительно дорожит. В нём есть всё напоминающее родителей: выразительные глаза цвета остывшего янтаря, как у матери; резкий вспыльчивый характер отца и смешанная померкшая улыбка. Без него он проводит около полумесяца из-за строгости установления попечительства, сложно и бьюще по моральному состоянию. В доме не хватает красок, смеха и даже частых ругань. В голове отголоски бывалых вечеров, а вне — скорбь и сожаления об утерянном. Всплывают все моменты, когда Хисын был в возрасте Сону, и ведь ничем не отличался — так же грубил. А сейчас в душе лишь жалкие слова извинений, которые он сможет сказать разве только в бездушную могилу.       Сону находится в детском доме из-за того, что органы опеки строго отнеслись к обстоятельствам и желающему взять попечительство. Детская психика и моральное состояние окунаются в бездну, спускаясь до неизведанных глубин. Хватает пятнадцати дней, чтобы вогнать себя в самобичевание. Подростковое тело носит не только физические раны, оно скрывает за собой истерзанную душу. Сону прикасается к лезвию уже на второй день, когда в его сон пробираются родители, изуродованные горевшим самолётом и обвинениями в случившемся. Кажется, вытекшие, когда-то красивые глаза матери он не забудет до конца своих дней. В них нет ничего, кроме ненависти, а вот на лице отца читается насмешка, тонкие ссохшиеся губы шепчут: «виноват только ты». Он хрупок, как хрусталь, раз разбивается только от начала давления. Кофейный свитер скрывает своими рукавами ничтожные порезы на запястьях, когда на четвёртый день Ким сидит у психолога. Люди, что окружают его тогда, не могут казаться ему приятными — до рвоты мерзкие и равнодушные.       Женщина с профессией психолога тянет улыбку, пытаясь скрыть замученный взгляд, когда насильно вытягивает из Сону хоть какие-то слова. Они должны подтвердить его относительно нормальное состояние, чтобы предоставить суду. Вытягивают, разговаривают на пару предложений и отводят обратно в комнату. И Сону продолжает ждать каждого прихода Хисына, смотрит в стену, дырявит часы и просто ждёт. Старший брат приходит каждый день, выглядя, как тряпичная испорченная временем кукла. Но его объятья сохраняют тепло, греют и впитывают застывшие слёзы, тихий вой и жалкий скулёж.       Сону всегда останется потушенным лучом надежды для Хисына, всегда будет его спасением и единственным стимулом для будущего. Наверное, тогда Хисын обрёл зачатки гиперопеки.       Его лучший друг — Пак Чонсон, и теперь в штате Калифорния Джей. Из-за крупной ссоры родителей переезжает в Америку с отцом, уцепившись только за выгоду. Хисын, честно, не винит его за выбор и даже поддерживает, надеясь в будущем на связь. Для юноши лучший друг многое, та частица, что понимает его. Первый год самый тяжёлый, потому что это поступление в университет, которое проходит без опоры Чонсона. Справляется, вырабатывает себе одиночный иммунитет и учится полтора семестра, а дальше, как в тумане.       Едком дыме из-за смерти родителей и отсутствия поддержки, ведь Сону почти не живёт и находится в детском доме под прицелом опеки и психологов.       Чонсон узнаёт о гибели родителей через два дня после случившегося от матери, которая в очередной раз звонит ему перед сном. Парень испытывает гадкую неприязнь к себе, его отвращает мысль, ведь он ни разу не звонил Хисыну. Старый контакт сохранился в самых последних папках.       Гудки длинные, но проходят всего лишь какие-то ничтожные секунды, перед тем как Хисын отвечает на звонок. Его тембр изменился, и если бы не обстоятельства, то в нужном направлении. Оба голоса дрожат и смешиваются, пока Чонсон не замолкает и не слушает истошные порывы.       — Они забрали Сону — последнее, что у меня есть, мне так плохо без него. Я не знаю, что с ним происходит, и не могу быть ни в чём уверен. Он ещё слишком мал для такого и не заслуживает. Представляешь, ведь ещё хотел с ними в Хьюстон. Я бы тогда… я не знаю, просто бы сорвался. Кажется, теперь у меня нет смысла жизни… я потерялся, мне нужен кто-то… я каждый день прихожу к нему к шести и сижу рядом. Его так трясет, маленького… мне страшно, что он что-то сделает с собой, ведь может. Чонсон, я не могу… — тогда, почти шепотом говорит Хисын. А Джея рвёт от своей беспомощности и этих тысяч километров. И мог бы он что-то сказать в ответ…       — Через десять дней суд, я знаю, что шансы взять попечительство большие, но вдруг… вдруг они не увидят во мне что-то. Не доверятся и просто оставят ни с чем. А если Сону не захочет возвращаться? У меня нет никого ближе него… сейчас десять, прости, я не знаю, сколько у тебя. Но четыре часа назад я был у него, обнимал. Он ощущается таким холодным… словно… — обрывается, потому что смотрит в зеркало в своё жалкое расклеенное состояние. — Я такой ужасный брат… я хочу дать ему всё, что есть у меня… господи, почему умер не я? Ему было бы легче… я так его люблю несмотря на то, что мы ругались. Мы остаёмся семьёй теперь, хоть и не большой, — Чонсон чувствует горячие слёзы на своих щеках и стирает их как можно беззвучно, думая, что по ту сторону всё слышно.       — Послушай, Хисын, ты хороший брат и ты обязательно справишься. Сону останется с тобой и вы оба сможете, потому что сильные. А родители будут вами гордиться. Пожалуйста, звони мне, когда тебе плохо, я всегда найду время, чтобы выслушать. Возможно, это бесполезно, но всем нужно высказываться. Это знаешь, как отпускать частичку тяжёлого груза и потихоньку приходить в себя. Может, когда-то у тебя получится воспринимать всё легче. Не когда-то, а я уверен, ты справишься и можешь справиться с этим Сону. У вас у двоих будет хорошее будущее, потому что вы есть друг у друга. Понимаешь? — по ту сторону шмыгают и, кажется, телефон падает на мягкую постель.       Хисын ревёт, истошно, цепляется за подушку и кричит в неё. А Джей дрожит, боится, хочет ещё что-то сказать, только не может. Он на связи с ним последующие два часа, слушает и старается дать хоть какую-то поддержку.       Джей звонит каждый вечер, соскребая свою совесть, и пытается отвлечь Хисына, говорит с ним на разные темы. Он звонит в моменты, когда тот сидит за домашней работой или же читает юридические статьи, помогает разобраться с темами, если может. Кажется, для Хисына это становится неким спасением, небольшой поддержкой, ведь истерик всё меньше. За пятнадцать дней невозможно прийти к полному понятию себя, но настроить на верный путь есть шансы.       Однажды, наверное, через три дня после первого разговора, Джей звонит, когда Хисын делает проект на историю дизайна. Парень не особо увлечён, ищет в браузере возможные темы.       — Знаешь, я тут подумал, может, мне бросить университет? Потому что Сону явно не осилит учиться в школе, ему будет тяжело, — его голос сквозит равнодушием, и лицо, наверное, расслаблено, потому что нервы окончательно сводят его.       — Хисын, ты совсем? — Джей резок, в нём просыпается мгновенный пыл. — Ты можешь перевестись на заочное, но никак не бросай учёбу. Ты погубишь своё будущее. Ты спрашивал Сону об этом? Может, ему, наоборот, нужна будет компания? — качает головой, совсем забыв, что Чонсон не видит его.       — Мне нужна работа, учёба будет мешать. Вряд ли оставленных родителями денег хватит на дальнейшее, и я просто не хочу их тратить ни на что, кроме образования Сону. Тем более я уже совершеннолетний, мне девятнадцать, а с меня толку никакого, — его вздох обречённый. Хисын растекается по компьютерному креслу и смотрит на потушенный экран телефона.       — Переходи на заочное и работай, в чём проблема? Не бросай учёбу. Тем более ты живёшь в квартале от университета, у тебя даже проблем не будет, чтобы добираться до туда, — он сбрасывает, а Джей понимает, что прав.       Слушает, договаривается о переводе на дистанционное и предупреждает, что не сможет учиться, пока не решит свои проблемы. Ему дают много поблажек, и от этого Хисын ощущает себя ничтожно.       Последний раз навещает Сону за день до суда, приходит с небольшим пакетом мятных сладостей и садится на койку. Юноше выделяют свободную комнату, чтобы тот постепенно приходил в себя. Обычно Сону носит такое сочетание вещей, как чёрный и розовый, тёмно-коричневый и молочный, но сейчас на нём грязно-синяя толстовка и мрачные джинсы, оголяющее его моральное состояние. В выделенной комнате есть всё необходимое, как говорят следящие, но Сону нужно лишь домашнее тепло.       — Мне жаловались, что ты совсем не ешь и смываешь еду в унитаз, — Хисын тогда осторожно гладил его по плечу, потому парень закрыт от всего и повёрнут к пустой стене.       — Они снились мне, — дрожит его голос, а на глазах стынут слёзы. Капилляры давно поломались, покрывая всю слизистую красными разводами. Он почти не спит, какая тут еда?       — Ты говорил об этом с психологом? — вертит головой и медленно поворачивается, чтобы посмотреть в родные глаза       — Они меня не поймут, психом назовут, а я разве псих? Мама каждый раз винит меня, Хисын… я ужасен, я виноват в их смерти, — слова его до того колеблются, что чувствует эту вибрацию физически.       Как этот судьбой избитый ребёнок может быть виноват в гибели собственных родителей? Хисын не знает, что происходит с Сону, старается представить и понять, но не может. Их чувства, восприятия расходятся.       Порезы на тонких бледных запястьях он видит на конечном заседании в суде, когда крепко держит и греет слабую из-за происходящего ладонь. Хисын не сжимает, боится навредить и лишь ласкает пальцами изувеченную и синюю от сплетения вен кожу. Голоса смешиваются, создают вереницу непонятных звуков. Сону не разбирает, а вот Хисын вслушивается, опасаясь лишний раз вдохнуть, вдруг пропустит что-то важное. Неприятный мужской баритон… женский низкий голос. Кажется, Сону никогда не забудет, как его трясли за плечо, чтобы вернуть в реальность.       Хисын волнуется, его наполненные стеклом глаза дрожат, а расширенные зрачки перекрывают смоленную радужку. Сону видит его таким впервые, на своей памяти точно, хочется поддержать, взять за руку, но силы есть только на то, чтобы греть свою в родных оковах.       Он помнит эту муть перед глазами, размытую пелену, за которой незнакомые люди и их равнодушие. Пора смириться, что люди бездушны к чужим проблемам, пока они не перейдут на их личные. Но Сону не хочет заступать за грань реальности, точно не сейчас.       — Сону-я… слушай, что говорят, — шепотом просит Хисын и смотрит на главу, который утробно доносит свою речь.       Хочется ответить «хорошо, хён», но его обрывают, заставив поднять глаза и окунуться в большую панику.       — Итак, Ли Сону, выбор остаётся за вами. Хотите ли вы быть под попечительством Ли Хисына, по совместительству вашего родного брата? Если же нет, мы предоста… — его голос дотошный, мерзкий и механический. А человек ли это вообще?       — Не обсуждается, — он обрывает его уверенно, — я хочу этого… — но под конец слабость и волнение налегают тяжёлым пластом.       Это толчок для Хисына, увесистый и дорогостоящий. Доверие Сону бесценно и неподдельно. Его единственный родной человек, что решает разделить судьбу на двоих. Их связка рук распадается, потому что Ким поднимается со своего места и крепко обнимает брата, сдерживая слёзы, которые с силой молота пытаются пробить его устои. Теперь плачет Хисын, цепляясь за плюшевую толстовку и сильнее прижимаясь к невысокому телу. Хочется кричать благодарения, но он лишь шепчет, так по-тёплому, передавая уют.

────・:✧∙✦∙✧:・────

      Наверное, Хисын не забудет никогда того первого разговора, убивающего душу, первые крики и слёзы отчаяния. Когда они приезжают домой, забирают необходимые вещи, которые перевозили в детский дом. Сону закрывается в комнате, не позволяя входить, очерчивая свои личные границы, пока в руках покоится уже ржавое от крови лезвие. Им он резал себя во второй день проживания вне дома. Нашёл среди детских вещей в общей комнате и присвоил себе. Кусок металла тупой, рвёт кожу глубже и болезненнее, а он лишь давит сильнее. Ему больно, но не настолько, чтобы чувствовать, как истязание перекрывает мораль. Отвлекается один раз, другой, а дальше по цепи, каждый момент запоминается красочнее. Сначала запястья, потом бледные худые бёдра, а дальше… его рука тянется к груди, но останавливается. Смотрит в зеркало и видит слёзы матери, не хочет подводить.       В дверь стучались, а в ответ истошные вопли, сжирающие все надежды на благополучие. Сердце, ушедшее в желудок, бьётся под такт рваному пульсу. Хисына поглощает страх, тело отдаётся на растерзание тремору. В комнате Сону, лежащий и утопающих в забытии, в воспоминаниях недавнего сна. Перед глазами два сгнивших до костей трупа, жжённые волосы и дикий оскал. В грязно-белых бусинах глаз отражение всего покойного мира. Разорванные в клочья губы бормочут несуразицу, обвинения, которые раскладывают Сону на мелкие частицы. Ему снятся родители с того момента, когда он узнал о их гибели. Посмотрел сохранённый эфир на просторах интернета, вглядываясь вдаль, в сгоревшие обломками самолёта и то, как вывозят на каталках огромные чёрные мешки. А ведь в них и дети, совсем маленькие и ровесники Сону. И что лучше: умереть, не увидев толком жизни, или существовать с чёрным отпечатком травмы в душе? Это шрам, что оставит едва видную полосу, насильно заставит не забыть когда-то бывалое. И Сону думает: лучше умереть, не чувствуя последствий. Его тело содрогается, а ладонь сжимает поганое лезвие. За дверью старший брат, что благодаря нему не погас, но голова забита лишь чувством вины. Он не думает о том, что переходит грань, и не думает, что опека может забрать его и обвинить Хисына в безответственности. Разве в истерическом бреду есть силы на что-то, кроме самоуничтожения?       — Сону, открой эту чёртову дверь! Открой и давай поговорим. Маленький, я не хочу, чтобы тебя вновь забрали, но уже навсегда, — Ли уже говорит шёпотом, надеясь на чудо, на то, что Сону услышит, среагирует хоть как-то…       Реагирует: доползает до двери и облокачивается на неё, потому что встать нет сил. Хисын чувствует этот напор и прикрывает глаза, давая себе расслабиться на ничтожные секунды.       — Хён, я не могу… — его севший голос напоминает обыденный, отцовский, и кожа покрывается мелкими мурашками.       — Сону-я, послушай, открой дверь, найди в себе силы. Я очень боюсь за тебя… — шуршит, совсем близко, ударяя по напряжённому слуху.       Хисын впервые видит его таким и не забудет никогда, потому что сердце сжимается до сильных покалываний. Его пронзает иглами страха, а волнение накрывает мощной лавиной. Сону падает к нему в объятья, утыкаясь мокрым от слёз носом в грудь. А Хисын хватается за слабое тело, будто пытаясь прижать его к своему бьющемуся сердцу.       — Мы остались вдвоём и не должны сдаваться, хоть ради друг друга. Сону, знай, что бы ни случилось, я всегда буду рядом. Я буду для тебя тем, кто подставит своё плечо под удары и слёзы. И ты будь моим лучом надежды, я не смогу без тебя справиться со всем данным нам судьбой грузом. Если тебя не станет, разве я буду жить? Наверное, только существовать… — он берёт его за опухшее от слёз лицо и смотрит во всё ещё хранящие жизнь глаза. — Пожалуйста, сделай всё, чтобы быть рядом со мной, — чувствует вину, пытается не смотреть в блестящие глаза, но его поглощает. Ревёт, лезвие выпадает из руки, оставляя глубокий и вечный след в виде рваной прямой.       В тот вечер Хисын полностью отдан Сону, держится рядом с ним, обрабатывает порезы и мажет шрамы заживляющим средством. Но вряд ли эти пятна жизни когда-то сойдут бесследно, оставят бледные разводы, не сливающиеся с тоном кожи.       Идея обратиться к психотерапевту принадлежит полностью Джею, что после изо всех сил на расстоянии в несколько тысяч километров старается помочь. Его мысли более трезвые и разумные, полностью отличающиеся от отчаянной ахинеи Хисына. Сону молчит, когда старший брат ставит его перед фактом, надеясь на понимание.       Первые домашние сеансы бесполезны — ноет Сону. Но Ли лишь успокаивает и просит подождать хотя бы пару месяцев. Если Хисын быстро переводится на заочное обучение, то с братом возникают проблемы. Поиски онлайн уроков, преподавателей, что готовы заниматься с парнем. А бюджет… Хисын думает о нём в последнюю очередь, потому что знает — на первый год хватит точно. Наверное, на тот момент единственное, чем он мог заняться, зарабатывая при этом деньги, — фотографиями. Его хобби, которому он посвятил около четырёх лет.       Всё начинается со свадебных фотосессий в недавно открывшемся на тот момент агентстве. И главная его мотивация — поддержка Сону. Младший брат расцветает медленно, норовясь вновь увянуть, как единственный в мёртвом поле цветок. Его состояние колеблется, словно нагретая в колбе ртуть, каждый раз уходя от нормы. Хисын оставляет Сону одного на пару часов в день, а остальное время старается завлечь его разговорами, как советует спустя пару месяцев специалист.

Сеул, 2020 год

      Что такое стабильность? Это психическое состояние Сону на протяжении две тысячи двадцатого года. Психотерапевт осведомляет сначала о признаках посттравматического стрессового расстройства, а после — о его наличии. Травма, пришедшая с гибелью родителей, прогрессирует из-за навязчивых снов и постоянного чувства вины.       За их домом закрепляют сотрудника социальной опеки, который переступает порог каждое двадцать восьмое число. Хисыну приходится раскрывать всё происходящее и тихо надеяться на то, что господин Хван Джунсо не посчитает его усилия бесполезными.

Сеул, 2021 год

      Так живут около года в моросящем страхе разлуки и боязни одиночества. Сону уже не закрывается в комнате и идёт на контакт с психотерапевтом, чьи сеансы сокращаются из-за отсутствия необходимости. В какие-то моменты подросток должен справляться сам, и Хисыну нужно всего лишь находиться рядом. У самого зарождается чувство вины, потому что стоял на месте и не искал работу прибыльнее.       Им нужна помощь… Хисын отдаёт свои силы Сону, опасаясь уже бывалого. И она успевает в виде звонка и короткого «я возвращаюсь».       Джей возвращается спустя три года житья за границей. Его родители сходятся, вспоминают увядшие чувства, и Чонсон переезжает вместе с отцом обратно в Сеул, родной район Тонджакку, где он вырос и познакомился с соседским мальчишкой Ли Хисыном.       Его возвращение — яркий огонёк в тёмной лощине. Светлые мысли и наличие сил, которых явный дефицит. Сону, честно, не помнит приезжего парня, остерегается, но спустя совместные недели привыкает. Возможно, этому способствует забытие, которое поглотило подростка, ведь многое скрылось от него.       Джей находится в их доме четверть суток, разбавляет утробную тишину разговорами и историями, произошедшими с ним. Хисыну нравится слушать во время готовки или уроков, когда Чонсон увлечённо рассказывает об американских студенческих буднях. И не может сравнить с родной Кореей, просто потому что не застал. Принимает судьбу и не зацикливается.       — Я видел твои работы на no name сайте этой недофирмы, мне кажется, они достойны большего, не думал? — Хисын режет овощи для зажарки, наблюдая, как за окном ложится вечернее солнце.       — Не думал, я не профессионал, знаешь ли. Обстоятельства, — усмехается и откладывает нож, чтобы глянуть на хмурого друга.       — Заведи свой отдельный аккаунт и не поскупись на рекламу или я помогу. Серьёзно, Хисын, иди дальше и не топчись на одном месте. Я знаю, что из тебя выйдет хороший перспективный фотограф. И я знаю, не смотри так, что ты хотел быть дизайнером… Но разве на фотографиях ты будешь долго стоять? Сейчас каждому второму важно выставить качественную фотку из любого угла на свой профиль.       Слушает; возможно, ему везёт, но его работы замечают, начиная с простых пейзажей и заканчивая моделями. Только вот покидать дом приходится на добрых три часа минимум, он переживает, но вкладывается в свою работу, чтобы получать хорошие отзывы. А Джей сразу после пар приходит к нему и следит за успехами подростка. Сону тогда едва шестнадцать было. Один сеанс с психотерапевтом в неделю и семь часов занятий в сутки. Его советуют нагружать, чтобы мозг не впитывал соблазн дурных мыслей.       Конец первого семестра на третьем курсе сбивает его и заставляет вспомнить про себя, ведь до этого каплей воздуха для него был Сону. Его группа сдаёт сессию самой последней по счету и Хисыну приходится в течение двадцати дней посещать университет Чунан с восьми до четырёх дня. Он отвык от студенческой жизни, но не от экзаменов, потому что сдавал каждый семестр. И в эти дни Сону остаётся один, ведь Джею достаётся ещё больше.       Последний день нагружен и перед глазами пелена от усталости. Из рук едва не выпадают папки, которые он пытается наспех запихнуть в растянутую сумку. До дома каких-то пять минут ходьбы, но ноги не чувствуют землю совсем. Хисын, наверное, слишком долго стоял на университетской лестнице и впитывал морозное солнце, что пошатнулся от того, что кто-то неуклюже впечатался в него.       — Ох, чёрт, как в типичных дорамах, — шикает, судя по голосу, парень за спиной, и Хисын раздражённо оборачивается.       — В дорамах обычно лбами или губами тогда уж, — студент перед ним криво улыбается и протягивает какой-то листок.       — Табель успеваемости ваш, ну если вы, конечно, Ли Хисын из группы дизайнеров, — пепельная челка неуклюже валится на тёмные глаза, но единственное, что тогда заметил Хисын, — родинка, больше напоминающая крошку от молочного шоколада, на носу, ближе к выразительному глазу.       — Э… спасибо? — Хисын с немой надеждой глядит на студента, и тот с усмешкой указывает на свой пропуск, висящий на шее. — Пак Сонхун?       Ночь, казалось, бесконечная для Джея — таким возбуждённым Хисына он не видел ни разу. Не приходится вытягивать слов, рассказов о прошедших экзаменах и их сложности. Говорит сам, тяжело вздыхая на каждом длинном предложении, потому что его переполняют эмоции. Он совсем забыл об обработке сделанных пару дней назад фотографий, которые по-хорошему нужно отправить в печать к утру. Его громкий для душной ночи голос слышит и Сону, прижимаясь головой к совсем тонкой стене.       Хисын пропадает для себя, зачаровывается во встречавшимся на своём пути парне. Для него оказывается легко пойти на поводу измученного и наскучавшегося сердца. Только находившийся всегда дома младший брат вновь спасает его от безрассудства. Когда Хисын влюбляется, он не думает о своей ориентации, для этого было отведено время до. Он не понимает себя, засматривающегося с воздыханием на бездушно красивый профиль Сонхуна. Не понимает, почему в голове нет вопросов о собственном благополучии и как будет объясняться перед Сону, ведь с Джеем всё понятно. Сону привык к больному вниманию Хисына и лишиться его — огромный удар по душевному прогрессу, к которому они шли долгое время.       Сонхун, появившийся в жизни Хисына, становится ярким оттенком на изрисованном в серых тонах холсте. Оба не думают, что их отношениям будет место, а чувства окажутся взаимными. Сонхун оказывается смелее, когда в сентябре, в начале второго семестра, ведает о своей любви. Это не поспешно, скорее спасительно.       До отношений Сону смотрел на Сонхуна предвзято, а после с толикой ненависти в вечно красных от толщи стекла глазах. И Хисына тревожит, но он молчит, не желая конфликтов и траты малых нервов.       У Сонхуна не всё гладко, потому что в начале старшей школы скончалась его мать, та женщина, что он действительно когда-то смог полюбить. И отец оказался подонком, который нашёл себе приезжую из городка Окаяма в Японии пассию. Но любил, и Сонхун видел, терпел и следил за полученным грузом в виде Рики, сыном мачехи. Его он тихо ненавидел, боролся с неприязнью, которая со временем погасала, но всё же не до пламенного конца. Рики — приставучий обычный ребёнок, которому не хватает родительского внимания из-за того, что никогда не видел полной семьи.       Затворник всех разумных идей — Чонсон, что по-особому старается всегда помочь лучшему другу. Так они и знакомят Сону с Рики, чему Хисын благодарен, ведь на хмуром заспанном лице появляется искреннее счастье. И его цена в собственном состоянии.       Рядом с Ники — так просит называть его мальчишка — комфортно, он ощущает то тепло, что не может додать ему старший брат. Родство в край различно с простой дружбой, ведь чувства совсем иные. Сону находится в уюте, но также с дефицитом внимания брата. Ему нужна та часть, что он отдаёт Сонхуну. Ненавистные; неуважение растёт и убивает в Ли живность. Он оказывается запутан и сломлен, ведь младший брат — его семья, а Сонхун — будущее.       Двадцать первый год стал ещё красочнее, когда на смену ушедшему на пенсию Хван Джунсо приходит новая сотрудница социальной опеки Шин Рюджин. Серьёзная на своей должности проверяющая, что оказывается общительной при хорошем знакомстве. И Хисын не удивляется, когда падкий на властных женщин Джей обращается за советом.

Смерть родителей приносит им жизненные трудности, новое будущее и счастье,

которое они не должны упустить.