Рёнхап

      За полгода отцовский дорого сделанный гараж для Кии Спортейдж превратился в разделенную на две части фотостудию. Основное деление Хисын отдал на растерзание профессиональной аппаратуры, склад разновидностей, сменённых за время работы камер и фотозоны. Меньшая часть гаража заполнена с остатком едва новой отцовской машиной. Когда сосредоточенные на работе янтарные глаза режут по отпечатку прошлого, Хисына мутит и серьёзность распадается вместе с яркой вспышкой. Даже спустя годы, прожитые в скорби, некоторые вещи вызывают воспоминания. Улыбка отца всегда казалась скупой, но кто бы знал, что она до краёв наполнена неподдельной искренностью. Хисын осознал это по себе, стоя напротив ртутного зеркала в ванной. Тогда он светился счастьем, впервые за три прожитых в малой семье года. Лёгкий груз свалился на него неожиданно, но так желанно в виде возможности собственного продвижения в работе и поре светлых чувств.       Он заплатил огромную цену за то, что имеет сейчас: счастливую улыбку младшего брата, его ремиссия и наконец-то сменяющие друг друга эмоции. Возвращение и поддержка лучшего друга, без которого вряд ли был бы заметный прогресс. Ведь Джей с пяти до девяти вечера сидел у них в коттедже и следил за Сону, пока Хисын таскал своё усталое тело из студии в студию. И ведь он же разбавлял утробную тишину и стеклянную скорбь цветастыми разговорами.       А после яркая вспышка, ослепляющая сильнее фотокамеры, перед глазами наполненная цветами пленка воспоминаний последних месяцев.       После смерти родителей Хисын привык к одиночеству и полуживому морально брату, а сейчас он боится даже мыслей; до горького кома в глотке и моросящей дрожи боится. Его страх оголодавший и рвущий зажитое плато на кромке души.       В глазах мелькает фигура: точёная, украшенная в серебряный блеск и лучезарную натянутую улыбку. Смотреть на своих клиентов — ощущать умиротворение и удовольствие от тяжести профессиональной камеры. Девушка сжимает в руке красный набитый лёгким гелием шар и свободной ладонью зажимает свой рот. Как Хисыну объяснила клиентка, концепция фотосессии — мотив американского ужастика «Оно», первой части, вышедшей в семнадцатом году. И пришлось постараться, преобразовывая обычно зелёную стену в мрачное полотно.       — Можете чуть наклонить голову вбок? Ага… нет-нет, немного выше, — почти бубнит себе под нос, и девушка неловко возвращается в позу. Ему нравятся молчаливые клиенты, что лишь говорят свои задумки, а дальше дело за фотографом.       Вспышка метается по грязно-белым с яркой подсветкой стенам, режет слизистую глаз и запечатляет почти идеальный снимок. Хисын морщится и трёт переносицу, в кадре отпечатался пласт прожектора, идеальное, но ненужное свечение на сером замызганном платье. От внутреннего вздора его отвлекают скрип железной двери и растерянная реакция девушки. Без стука, значит Сону и Сонхун, но младший брат редко появляется в этой обители. Хисын расслабленно улыбается, проходясь влажным языком по измученным жаждой губам, и возвращает камеру на штатив. Сонхун высовывается как обычно с толикой хмурости на лице и руками, сжатыми за спиной.       — Вы можете пока отдохнуть, у нас ещё три подхода, — девушка неловко кивает и накидывает себе на открытые плечи мятую для съёмки толстовку.       Сонхун кивает в приветствии и следует, чувствует шлейф его довольства и слабо улыбается. Они не виделись со вчерашнего вечера после сытного ужина, который приготовил Джей.       — Сегодня рано, Сону с Рики вернулись уже? — и Хисын действительно не знает, у него просто нет времени зайти в дом или написать.       — Профессор Со ушёл на больничный, основы не будет до следующей недели, а эти не знаю где, — Ли толкает его в плечо и наигранно недовольно цокает.       — Ты такой безответственный, Сонхун!       — Да в доме они, Рики сказал дополнительные отменили, поэтому он до вечера у тебя под ответственностью. Джей придёт через пару часов, можешь свет выключить, он дом освещать собрался, — усмехается и кладёт голову на крепкое плечо. — Если до тебя не дошло, то Рюджин должна сегодня приехать.       — Серьёзно? Какого чёрта? Не смейся, я не смогу перенести часы фотосессии, — бьёт мелкая дрожь отчаяния и навязчивые мысли поднимают балаган в усталой голове. Хисын в надежде смотрит в налитые янтарём глаза и поджимает губы, которые Сонхун смачивает своими, оставляя успокаивающий поцелуй. — Я и забыл, что сегодня двадцатое.       Уста горят лёгким пламенем и подрагивают от колющего ощущения, Хисын скучает, а его занятность позволяет только проводить вечера в близком кругу под симфонию гудящей утомлённости. Все рядом, а он за границей их семейного контраста, но искренне счастлив, хотя бы чувствовать это.       — Не переживай, она придёт к вечеру, и тут Джей будет, ну, ты понимаешь, — его усмешка, как нота расслабления в напряжённом теле. Хисын доверчиво кивает, украшая уставшее лицо дробленной улыбкой.       — Ты у нас останешься или домой пойдёшь? — напоследок спрашивает Хисын.       — Я уверен, что у тебя как обычно нечего поесть и Сону с Рики нужно накормить, а то как обычно рисовых булок наелись в столовой, скоро желудок ко дну пойдёт от сухих перекусов. Нет, Хисын, не смей этой говорить! — паникует Сонхун и пятится назад, упираясь на прохладную стенку.       — Да в тебе заботы больше, чем в Чонсоне. Не понимаю, почему ты это скрываешь! Ладно, иди, а то нужно закончить с клиенткой, — возможно, это грубо немного — подталкивать к выходу, но он привык и напоследок желает удачи.       Широкий двор цветёт осенними цветами и заливается запахом сырости вперемешку со свежестью. Выложенная красным кирпичом дорожка ведёт ко второму входу через просторную кухню. Дом Хисына редко когда заперт из-за того, что его работа в паре метров и никогда не знаешь, что может понадобиться. Сонхун идёт медленно, разжёвывая собственные мысли на ничтожные молекулы, которые на вкус, как гниль. Возвращаться раньше ему не впервые, но без присутствия Хисына рядом некомфортно находиться в доме. Ведь Сону принимает его враждебно, точит взгляд до уровня кухонного ножа и грубит, словно пытается достучаться и показать своё место. Сонхун его знает, поэтому с упорством отвечает на неприязнь, хотя душа давно просит конца. А сводный брат рядом наводит раздражение, он так и не привык к нему за четыре года совместной жизни, они чужие люди, связанные лишь браком неразумных родителей. Но порой он видит, как тоскливо ощущает себя Рики, находясь в семейном доме, ему не хватает компании, которой Сонхун не в своих силах предоставить. Возможно, эта неприязнь из-за предательства отца, что Пак не в силах простить. И после смерти матери он изменился во многом: из светлого душой мальчишки превратился в до боли равнодушного парня с хмурыми чертами симпатичного лица. Ему, наверное, стало легче после появления Хисына в его жизнь, ведь сам Сонхун сделал первый шаг, переступив через себя и свои устои. Его принципы дорогого стоят, но трепет сердца послабил напряжённые блоки.       На кухне глушь, пустошь американских историй и отдалённое недовольство выше первого этажа. Уши режет знакомых голос, и Сонхун поджимает губы. Парни наверху как обычно делят широкую кровать Сону и в итоге слягут вместе, уставшие и растерзанные изнуряющими занятиями. Но нет, лестницу продавливают чужие шаги и лёгкий бег.       — Хён? — и в голосе столько надежды, но она меркнет из-за пепельной макушки у барной стойки. — Это ты? — недовольство и кивок в ответ. — Хисын скоро закончит? Ты уже был у него?       — Не скоро, идите наверх и не мешайте готовить, я позову, — прерывает расспрос и глядит на сводного брата. Высокий мальчишка почти на голову превосходит старшего. — Рики, позвони матери, ты её не предупредил.       — Она должна была догадаться, — подросток склоняет голову, но в ответ лишь раздражение.       — Звони ей, — и Ники слушается, опасаясь вмешательства отчима, судорожно набирает знакомый номер и прижимает телефон к уху. Сону, нахмурив аккуратные брови, дёргает Рики за рукав и под длинные гудки уводит в комнату.       За ним заметно едкое волнение и дробящую мурашками смуглую кожу; баритон Ники наигранно спокойный, когда в ответ на пылкость матери он лепечет о своём местонахождении. Миндальные глаза Сону с ездящими зрачками фокусируются на помятой школьной рубашке, ведь Ники оттягивает её, чтобы отвлечь себя. Голос госпожи Нишимуры слышит и Ким, кусая дутые красневшие губы, от чужого высокого тона он давно отвык, а Рики горделиво держится. Его проблемы — временный поплавок, который вскоре вынут из вод подростковой гармонии. Скандалы начались задолго до перехода в старшую школу, что-то поменялось в матери или надломился с концами парень, пытаясь с каждым разом отстоять свои позиции. Но их не берут в важность, ведь ребёнок, неразумное дитё, что не видело жизни, слеп, как котёнок, и в свои шестнадцать не способен на благо себе.       — Ники, как ты? Что она опять сказала? — слышал, что велела возвращаться домой, но натягивает маску глупого, лишь бы не выдать лишнего.       — Сказала идти домой, не слышал, что ли? — кивает и падает на мягкую кровать, разрушая её идеальность и притягивая мягкую подушку к себе. Ники поджимает пухлые, истерзанные губы и садится за компьютерный стол.       — Я думаю, тебе стоит пойти, чтобы не нарваться на конфликт? — душа горько усмехается, а лицо выдаёт смирённую улыбку, от которой тает мерзлая глыба в упавшем настроении. И сам Сону не хочет оставаться один, вести диалоги с набухшем от воспоминаний мозге.       — Всё в порядке! С хёном вернусь как обычно, тем более, знаешь, он готовит только у вас, а в доме даже нож в руки не берёт назло отцу, его ни о чём нельзя попросить, — Рики изредка восхищённо говорит о сводном брате, норовится поддакивать Сону на его всплески. И Ким недовольно стонет в подушку, отдалённо воем дикого зверья.       — Он до смешного мягкий с Хисыном! Он меня бесит, Ники, почему он твой брат? — мычит Ким до кристаллического смеха из уст Рики, тот тянется за небольшой подушкой и нахально кидает его в парня.       — Потому что наши родители в браке! — улыбка Ники меркнет под физическим слоем, набирая тяжёлую массу разочарования.       — О боги, запретите такие союзы, — и оба понимают шутку, но в каждом слове сожаление. Сону обнимает пойманную подушку и поднимается, его русые волосы закрывают миндалины глаз, а зрачки так и блестят зачатком веселья. — Уроки вроде на завтра делать не нужно, но у меня ещё курс английского.       — Ты так и не поговорил с Хисыном, что не хочешь больше заниматься? — Рики скучно продавливать едва мягкое кресло, он ложится рядом с Сону и смотрит в звёздный потолок с кладовой воспоминаний. И ведь толком не знает, отдалённо, совсем на поверхности прошлого. — Это тебя добивает, Сону-я, второй класс — это, считай, период самоубийств школьников.       — Его дома-то нет, то есть, он даже не заходит. Я вижу его под вечер в компании Джея и Сонхуна. Нам некогда поговорить, так что потерплю, — заговорщически улыбается, накрывая недовольное лицо Рики измученной подушкой. Нишимура играет, дёргая на себя юношу, и смеётся в унисон с приятным голосом.       — Ты ревнуешь его? — это не укор, простой вопрос, что застревает в глотке, как острая кость, и Сону лишь качает головой.       — Дурак, придурок ты, — их драка — ребячество и наигранный вздор, Ники не принимает обзывательство всерьёз и веселиться, пока чувствует момент.       Напуганный визг режет слух и, наверное, Сонхун на первом этаже вянет, когда он приближается. Нишимура нахально делает ход вперёд и нарушает правило, подхватывая едва тяжёлого Сону на спину. Парень цепляется за его шею и тянет руку вверх с беззаботицей на мягком лице. Им весело, совсем не страшно наспех спускаться с крутой лестницы и мозолить глаза уставшему за готовкой Сонхуну. Но он молчит, неторопливо режет овощи. Ему нравится тишина, но подростковая искренность куда больше, он знает, что через доли секунд она расколется, как мёрзлая глыба. Внутри скручивает от подростковой забавы, а на лице тянется хрупкая улыбка, стоящая чуть больше звёзд на мрачном небе. Но стоило подать эмоции, дать им малейшую свободу, как тонкая ваза валится на пол, а напуганные громким звуком парни замирают на месте. Сону виснет, разглядывая раскиданный на пазлы рисунок и сводит брови, а Ники крепче перехватывает его под бёдра.       — Раз…два… — а тройка в тишине и с закрытыми глазами, когда от волнения замирают сердца.       — Что вы там опять натворили? — перегородка между кухней небольшая, Сонхун, вытерев руки, идёт на гробовое молчание.       — Не ори, — а тон Сону куда твёрже, хотя в глазах лавина и стекловата. Ники аккуратно опускает его и встаёт рядом виноватой собачонкой.       — Сону, имей уважение хоть когда-нибудь, не веди себя, как избалованный вниманием ребёнок! — больно бьёт, увесисто травмируя все находящиеся рядом с сердцем органы. — И куда ты пошёл? — Сонхун смотрит ему в спину взглядом перемешанных чувств. Его моросит от собственных слов, но он остаётся на месте, наблюдая, как Ники догоняет парня. — Уберите осколки, опека к вечеру придёт, — негромко, и уходит с места происшествия, захватив на груз чувство треклятой вины.       Он слышит только громкий хлопок двери и истерическое «пошёл к чёрту». Сложно привыкнуть к подростку, что с первой минутой знакомства выплеснул всю неприязнь. И оба терпят ради Хисына, что толком не знает происходящего из-за рабочих оков. Неизвестно, сколько запланировано на сегодня съёмок, но Сонхун по-божьи надеется на последнюю машину у ворот. Пальцы обжигает раскалённое масло, когда он неуклюже, в тревожном состоянии, помешивает овощи на сковороде. Шипит в однотон и торопится к холодной воде. Сонхун знает, что к ужину будут протесты, спущенное до низов настроение и разногласие, а Хисын опять на нервах.       — Ники! — кричит он с кухни и слышит торопливые шаги, юноша появляется враз, выпрямляясь на своих длинных точёных ногах.       — Мог бы не орать, с чем помочь, хён? — Рики подстраивается под него, как под водную гладь, и делает всё в силу своих возможностей, чтобы не казаться обузой.       — Успокой его, пожалуйста, донеси как-нибудь, что его истерики всё усложняют. Хисын себе места не находит, когда у нас конфликты, — говорит через силу и плетётся к плите, чтобы сбавить огонь. Рики мнётся и слабо кивает, скрываясь уже на лестнице.       А Сону в комнате плюётся разъедающим нутро ядом, в голове несуразица, а подушка травмирована вспышками психов. Ники всегда молчит, позволяя Ким самому разобраться, и только под конец садится рядом, прижимая розовую макушку к груди. Он хочет вселять поддержку, которую ему недодали. Киму хватает считанных минут, чтобы прийти в себя и смахнуть с лица эмоции для очередного урока английского. Разве этот язык ему нужен теперь? Зачем изучать то, что тянет за собой нить воспоминаний и отцовский смешной акцент. А материнскую улыбку, украшенную ровными белоснежными зубами? Ким трясёт головой и двигается ближе к столу, подключаясь к учителю. Рики дотошно скучно весь час с задержкой, но куда лучше, чем развеивать тучи над головой Сонхуна, и тот ведь до сих не может принять его за брата, отдаляется с каждым обращением.       Первым порог дома переступает Джей, опрятно одетый и готовый к встрече с опекой, Сонхун сдалека смеётся, заливисто и искренне, находя поведение Чонсона забавным. И Пак как обычно передразнивает, недовольно бубня себе под нос успокоение.       — Труженик ещё не пришёл? — вяло интересуется он, лапая зелёное яблоко в набитой фруктами тарелке. — Как обычно, а дети где?       — По-моему, у Сону английский, — ведь помнит и пожимает плечами.       Джей тоже из ряда уставших: задержали в университете и очередная ссора сведенных родителей. Но он не жалуется, пытаясь расслабиться в чужом доме, где намного уютнее со времён переезда.       — Мы опять поругались, я назвал его избалованным и он просто ушёл, — слышен в ответ тяжёлый вздох, Джей откладывает яблоко и упирается локтями на столешницу.       — Придурки, Сонхун, я понимаю тебя, но раз видишь неотдачу, то иди на уступки, вы так никогда не сдвинетесь с мёртвой точки. Один провоцирует, другой отвечает, следующий раз уж промолчи, постарайся, — говорит верно, но в голове запутье из неординарных мыслей. Вечно слушать психи и неуважение невозможно, но Сонхун терпит около года и впитывает в себя каждый всплеск, как сухая губка.       — Ощущаю себя морально выжатым, — едва стонет, ополаскивая вновь испачканные в соусе руки. — Который час?       — Без пятнадцати, если нужна помощь — зови, я на втором, — Сонхун устало кивает и возвращается к плите, ещё чуть- чуть, и можно созывать на ужин, только толком никого нет. Он чувствует себя одиночкой, потерянной среди больших людей, это ощущение чуждо, ведь привычка отчуждения всё ещё на периферии его жизни.       Проводить часы без Хисына порой ощущается, как побочные после привычки, — его штормит, а настроение срывается с высокого обрыва. Сонхун осознал только недавно, что ведётся на привязанность и ищет себе жертву.       Отдалённо со второго этажа слышны громкий заливистый смех и неразборчивый английский акцент Джея вперемешку с Сону, а Рики молчит, ведь до сих пор путает корейский с японским. Сонхун никогда не пытался ему помочь, отвергал, да и сейчас ситуация неизменчива. Сложно порой начинать разговор и просить о чём-то — то ли вина, то ли неприязнь, прогрессирующая, как тяжёлая болезнь.       Их отношения с Рики не складываются, они сблизились на один шаг благодаря Хисыну. Сонхун не контактирует с мачехой, хотя сколько прошло времени, а родной отец — предмет ненависти и раздражения. Его просьба равна порции яда со стороны сына. Заслужил — считает Сонхун, никогда не перестанет и не поймёт. Его любовное мышление на уровне единственной влюблённости и верности.       Везде, со всех сторон звуки, и лишь одни тянут внимание: шаги за входной дверью и смесь голосов. Сонхун кидает полотенце на стол и ждёт, поджимая сухие наскучавшиеся губы.       — Мне сказали изначально после двенадцати, но я знаю, что ты не позже шести вылазишь из своей будки, мне ещё повезло, — первой в дом заходит Рюджин, держа подмышкой плотную, наполненную накопившимися за всё время бумагами. Её голос громкий, слегка грубоватый и не типичный для девушки.       — Сегодня должен был закончить к восьми, отменили выездную фотосессию, прохладно для задуманного. Кофе, чай? — Хисын видно устал, скидывает кроссовки к стене, хоть и не любит беспорядок, и плетётся в сторону кухни.       — Кофе, Хисын-а, кофе, — девушка стягивает лёгкую кофту и, держа её в руке, машет замеченному Сонхуну. — Вы опять все здесь?       — Джей на втором этаже, — Пак выглядит слегка разочарованным, когда Хисын торопливо проскальзывает через него, не кидая и взгляда.       — Может, я пойду а… — неловко говорит она, но движется к столу, чтобы разложить копии бумаг на подписи; Хисын у шкафчика хрипло смеётся.       — Сонхун-а, позови Сону, пожалуйста, — и Пак готов завыть от безысходности, лишь бы не слышать послаблений больше. Кивает и на полуватных ногах идёт к лестнице. К счастью, Сону выглянул быстрее, чем Сонхун постучался в его дверь, и следом за ним потянулся натянуто улыбающийся Джей.       — Хён! — его искреннее радует каждое появление старшего брата в доме, а растерянная Рюджин вызывает смущение от бурной реакции; Сону не особо ещё привык к новой представительнице опеки. — Здравствуйте.       — Здравствуй, Сону, как ты? — Шин приятная на внешность девушка, но грубая по характеру; её мягкость — лишь обложка. — Мне нужна будет от тебя подпись и ответы на пару вопросов, хорошо? — быстро кивает.       Хисын аккуратно ставит горячую кружку кофе и с разрешения уходит на второй этаж, чтобы наконец-то снять пропотевшую рабочую одежду: растянутая и измученная временем футболка и чёрные рваные на коленях джинсы. Ему бы сейчас прилечь на кровать и вытянуть длинные ноги, ощутив приятное покалывание, но нужно торопиться. В комнату без стука врываются, и Ли знает, что это Сонхун, которому наскучало происходящее.       — Останетесь сегодня? — спрашивает Хисын, не поворачиваясь и второпях натягивая домашнюю футболку.       — Не знаю, я — скорее всего, а Рики — домой, у него опять скандалы с матерью, — прислоняется к прохладной стене и тихо, но сложно дышит из-за подступившего к горлу волнения.       Хисын выглядит совсем по-домашнему в тёмно-зелёной футболке и лёгких шортах, а чёрные волосы вихрем разнесены по голове. В глазах лишь одно — усталость, в нём давно нет концентрации на чём-либо, его уносит только в работу.       — Прости, что снова так выходит, — Сонхун прощает, понимает и крепче прижимает к себе расслабленное тело, поглаживая по точёным бокам. — Поужинаем и ляжем спать, надеюсь, ничего не затянется, — в ответ безмолвный кивок.       На первом этаже без напряжённости, лишь растянутая на четырёх человек неловкость. Рюджин так и не притрагивается к кофе, записывает сказанное Сону в записную книжку и вновь смотрит на подростка. Джей рядом, наблюдает больше за девушкой и мнёт в руке апельсин, что Хисын ловко выхватывает и кладёт на место.       — Рики-кун, может, будешь что-нибудь? — Хисын дотошно мил со сводным братом Сонхуна, вытягивает из него общение и старается проникнуться, чтобы парень постепенно привык к нему. Ники машет рукой, отказываясь, и разводит пухлые губы в улыбке.       Рюджин не задерживается с Сону и не мучает Хисына, оставляет кофе недопитым и идёт к выходу. А Чонсон со словами «я провожу» — за ней, им есть о чём поговорить всегда, решить недосказанность и наконец-то прийти к единому центру. Между ними веет растерянностью и страхом к чувствам: Джей любит, а Шин боится, избегает. Дверь хлопает, значит, Джея можно уже не ждать. В последнее время ужины без него входят в привычную обыденность, но атмосфера уже не та.       — Сонхун-а, спасибо за то, что ужин приготовил, очень помог, — вежливость добивает, Хисын аккуратно раскладывает тарелки, а Пак молча наблюдает, терзая свой мозг.       — Хён, я не буду, я уроки пойду делать, — предупреждает Сону, его взгляд острый, наполненный до трещин неприязнью.       — Что опять случилось? — нагнетает тишина, настенные часы слышно из гостиной, а Хисын постепенно приходит в себя, в своё обыденное состояние тревоги. — Что вы опять не поделили? — уже громче и с нажимом. А парней морозит от этого голоса, Сону пятится к столешнице, а Сонхун крепче прижимает руки к груди.       — Я пойду, — бросает Ким, ему хочется убежать, скорее скрыться от урагана эмоций в своей комнате и не выходить до утра.       — Сону, стой, мы не договорили, взял привычку уходить от разговора, — Хисын, кажется, цепляет настрой, стальной и отчасти усталый.       Единожды хочется гармонии и бесконфликтности, спокойных вечеров, а не выяснений отношений, в которых крайним становится вовсе не виновный Хисын. Он извиняется, бегает за парнями, под утро извиняется перед братом, а тем же вечером — перед Сонхуном. Он не тот человек, что может терпеть напряжённость, она втаптывает его в крах, разрушает только достигнутое. Но он не жалеет, что когда-то начал всё: отношения, которые очень ценит, и опекунство над братом; без них он никто.       — Скажите уже что-нибудь, Сону, — он с мольбой в глазах смотрит на родного по крови человека и поджимает губы, но в ответ лишь опущенная вниз голова и скрытые чёлкой глаза. — Сонхун… — а Рики он не спрашивает, не желая вмешивать ещё одного человека.       — Я не собираюсь находится рядом с ним, — он цедит сквозь зубы, дробя слова в пепел. От тона холодеет кожа, Сонхун напрягает челюсть. — Я его не переношу, он меня раздражает, какого чёрта он вообще мне что-то говорит, — бьёт, а нет, режет по чувствительному месту, у самого сердца. Если бы не блок на эмоции, Сонхун бы заплакал от того, что устал, эта ноша непосильна ему.       — Сону, следи за словами, — он трёт переносицу и смотрит на свои чуть дрожащие руки. Ещё один скандал, которого Хисын хотел миновать.       Больно, когда два родных и дорогих человека готовы убить друг друга из-за нехватки внимания, из-за собственной избалованности и ревности. Хисын один и как бы он не хотел не может распасться на атомы, чтобы угодить всем. Сону нуждается в нём по сей день, его забота на вес золота. А Сонхуну необходимы любовь, светлое чувство отношений, а не то, что он имеет сейчас: занятость Хисына, вечные ссоры с его младшим братом и передозировка эмоций, когда в родном доме творится не хуже этого.       — Ты… ты на его стороне? — Сону манипулятор, отменный, коих мало, но он не умеет пользоваться своим талантом, направляет не в то русло. Семья не должна страдать из-за него. Хисын понимает, что чем-то Ким действительно разбалован: во внимании, которое он уделял ему без конца почти все годы после смерти родителей, в поведении. Ли упустил его воспитание, он беспомощен в этом, потому что Сону — подросток в самом цветущем возрасте.       — Я ни на чьей стороне, я не хочу выбирать между вами! Хватит каждый день превращать в один и тот же, я устаю, прихожу и вижу что? Правильно, как вы ругаетесь, ненавидите друг друга и делаете больно мне… вы вообще обо мне думали? Каково это… — Хисын потухает, как свеча, что по неволе задули ссохшиеся от плохого здоровья губы. Ещё чуть-чуть, и по щеке пустится тропой наполненная выгоранием слеза. — Сонхун, я понимаю, что тебе обидно, но прояви себя как старший, возьми всё в свои руки, а не разжигай костёр ещё больше. Он подросток…       — Да без разницы, кто он, подросток или взрослый, в любом возрасте есть уважение. Понимаешь, в любом! Он спокойно посылает меня и грубит, чем я это заслужил? — он первый срывается на крики, а Хисын зажимается, думая о том, что будь здесь Джей, ужин бы состоялся.       — Пожалуйста, прекратите, — просит Сону, его голос — скулёж побитого щенка, он цепляется за длинные пальцы Рики и сжимает их своими. А Нишимура молчит, едва закрыв глаза. Для каждого сложно перенести эту эмоциональную лавину.       — Сону, иди в свою комнату, займитесь чем-нибудь с Рики-куном, — безысходно просит Хисын на периферии своего контроля, его нервы истерзаны, едва разошлись в прах.       — Рики, блять, вызови такси, мы поедем домой, — руки подростка дрожат, когда покидают волноватое тепло и цепляются за холодный пластик смартфона; у него нет выхода.       — Сонхун, какого хрена? Ты не можешь договорить? Тебе нужно бросить всё обязательно? — на глазах Сону стынут слёзы, когда он наблюдает весь созданный им дебош, его потряхивает в одиночестве, когда Ники уходит, чтобы вызвать такси.       — Я не хочу с тобой разговаривать, это бесполезно, понимаешь? Я не хочу давать тебе выбор, ты просто определись, сделай так, чтобы никто не страдал, видишь, мы не можем? Мы просто не можем банально найти компромисс, — ему не лучше, пепельные волосы истерзаны нервными поправлениями.       А Хисын ищет причину: почему он виноват? Потому что дал себе вольность? Хотел обрести свободу и наконец-то уделить время своей жизни? Он смотрит на собирающегося Сонхуна в мольбе о том, чтобы поскорее всё закончилось. В этом доме всё поднято ввысь по нервам, натянутым, как гитарная струна. И ведь хочет остановить, взять за руку и втянуть в крепкие извиняющиеся объятья. Но сейчас будет легче отпустить, позволить выйти кипячённому пару из истерически напряжённого тела.       Сколько ссор ещё предстоит пережить, чтобы добраться до финишной прямой и наконец-то позволить себе нормальное существование в этом дрянном мире?       Рики прощается с Сону, обнимает крепко, позволяя чужим слезам впитаться в школьную мятую рубашку. Всё выглядит до боли странно, но типично, только привыкать никто не хочет. Хисын в душе тихо радуется, что не дошло до драки, ведь Сонхун излишне эмоционален и иногда может не контролировать себя.       Они расходятся, даже не попрощавшись, Хисын на ватных ногах бредёт до второго этажа в свою комнату и падает на мягкую постель, желая быстрее следующего утра и возможности занять себя. А Сону закрывается в комнате, его мутит и тошнота подходит к горлу. Перед глазами пелена, за которой едва различимые силуэты, что шепчут о его вине.       Твоя вина.       Виноват только ты.       Ты виноват во всём.