Мемуары холодной России

Кира подвозит Лизу через пару часов, как они и обговорили. Кристина осталась с Виолеттой в квартире Медведевой, ведь им было, что обсудить, а блондинка решила провести время с Индиго, пока есть такая возможность. Андрющенко нервничала перед подъездной дверью. Морозный ветер заставлял подрагивать, но девушка не решалась зайти. Что у неё произошло дома? Мама снова выпила, или… всё хорошо? — Кисусь, эй, посмотри на меня. Медведева обхватила прохладное лицо горячими ладонями и заставила темноволосую посмотреть на себя. Та вздохнула и облизнула губы, а взгляд у Киры стал ещё мягче. Она прошептала: — Я буду рядом, хорошо? Я не оставлю тебя. Индиго верит. Она кивает и слегка улыбается, а Медведева, наплевав на возможных свидетелей, оставляет поцелуй на прохладных губах. Держась за руки, девушки заходят в дом, слыша писк подъездной двери.

***

— Пока они уехали, мы можем поговорить? Виолетта смотрит на Кристину, сидя за столом на кухне. Она сжимает колено, притянув его к груди, совершенно не стесняясь оголения бледной кожи, ведь Захаровой она доверяет больше, чем себе. Та, делая несколько глотков из кружки, на которой написано: «я здесь папа», смотрит на неё, а потом, облизнув губы, кивает: — Да. Может… ты начнёшь? Вилка кивает. Она знает, что Кристине сложно. Сложно самой себе признаться, сложно признаться другим. Знает, что просто не будет. Поэтому говорит, хрустнув пальцами: — Ты… Ты точно решила, что мы пара? Светловолосая кивает. Встаёт и, подойдя к замершей Малышенко, садится перед ней на корточки. Смотрит так открыто, что Виолетта точно знает — не врёт. Ладонь, покрытую чернильными рисунками, в свою берёт, оставляет на бледной коже нежные поцелуи, скользит вверх, к запястью, заставляя покрыться мурашками: — Я была охуеть какой дурой, когда отрицала то, что ты… блять, небезразлична мне, короче. Я не умею об этом говорить, понимаешь? Но я попытаюсь научиться для тебя. Ради тебя. Вилка кивает. Щёки покрываются румянцем, она запускает свои пальцы в светлые струящиеся волосы, которые из-за света, исходящего от окна, переливаются золотом. Крис замирает, а потом прикрывает глаза, кладёт свой подбородок на бедро Виолетты, обдавая его и низ живота горячим дыханием. Малышенко шепчет тихо, так, словно кто-то ещё может услышать: — Я люблю тебя. А внутри цветы распускаются красивые-красивые, пышные, здоровые, потому что Кристина покрывает поцелуями её бедро так, словно делала это тысячу раз, не меньше. Крис не может пока сказать, что любит. Она никому не может об этом сказать. Но она может показать. Девушка целует всё, до чего может дотянуться, делает это так, словно Виолетта хрустальная, а та только и может, что тяжело дышать и глаза то открывать, то закрывать, потому что внутри всё горит-плавится-жарится. Она сама вся становится такой горячей, словно побывала в печке, не меньше. Опускает притянутую к груди ногу, потому что та уже затекла, а Крис и её целует. Действует явно на рефлексах каких-то, ведь чувствуется неуверенность, но Виолетте это только нравится. Она, тяжело дыша, вдруг в спине прогибается, потому что Захарова между её бёдрами устраивается, словно там всегда и находилась. Краснея от смущения и жара внизу живота, Вилка головой качает и отодвигается. Кристина поднимает на неё помутневший взгляд, а Малышенко, прокашлявшись, поясняет: — Я… ты… Не против, если не сегодня…? Виолетта была бы рада сделать и сегодня. Погрузиться в атмосферу жара и ласки, отдаться человеку, к которому питает яркие чувства, но… это было неправильно. Они только начали отношения, Крис могла бы об этом пожалеть, да и в квартире Киры это делать не хотелось… — Да, конечно. Кристина поднимается на ноги, со смущением отмечая, как штаны липнут к коже, а потом, поцеловав Ви в макушку, идёт в сторону ванной, сказав, что скоро придёт. Там, в уединении, она позволяет себе расслабиться, а перед глазами лицо Виолетты, её расширенные зрачки и искусанные губы. Малышенко сидит на кухне, проводя ладонями по горящему лицу, и старается игнорировать возбуждение. Тяжело вздыхает, потому что знает, что потом не сможет противостоять желанию, ведь Кристина Захарова его и олицетворяет. Если Крис попросит — Вилка всё сделает, всё. Потому что в чувствах к человеку всегда теряется, утопает, почти исчезает. Фигня, как оказалось, нездоровая, но присущая ей. «А если передумает? Это же Шума, она… Она не типичная лесбиянка. Не гомофобка, но и не сторонница… Хотя то, как она целовала меня… Как будто множество раз это делала», — Виолетта пальцами по бёдрам провела, на которых ощущались призрачные поцелуи, и сжала ладонь в кулак. Было тяжело, очень тяжело. Тяжело не бояться, верить в лучшее, в то, что любовь в старшей школе может быть чем-то большим… Слыша шум из ванной комнаты, зная, что Захарова там делает, Малышенко будто умирала в огне. Хотелось ворваться в эту несчастную комнату, посмотреть, узнать, что всё это из-за неё, но… Рано. Слишком рано для Кристины. Та целовала явно на эмоциях и на каких-то рефлексах, хотела её таким же образом, но к самому акту могла быть не готова морально. «Как бы мне не хотелось коснуться её, я не сделаю этого пока. Иначе всё разрушится», — куча мыслей, волнение и постепенно утихающее возбуждение. Виолетта салат из холодильника достала, тот самый, с сухариками и курицей, поставила на стол, решив, что, возможно, они могут поесть из одной тарелки, а рядом ложки положила. — Хэй, я вернулась. Захарова, слегка красная и с мокрыми от воды руками, вошла в кухню, заставляя Вилку вздрогнуть и улыбнуться. — Отлично. М… будешь салат? Кристина посмотрела на тарелку и улыбнулась в ответ. Кивнула: — Конечно. Он охуеть какой вкусный, прямо как у мамы моей. Внутри потеплело, и волнение отошло на второй план. Виолетта хотела было забраться на свой стул, как её остановила Шума. Она, кусая нижнюю губу, тихо спросила: — Может… сядешь мне на колени? Потому что быть с Вилкой хотелось как можно ближе. Так близко, как это только возможно. Сколько времени было упущено, сколько прикосновений нежных пропущено. Надо было наверстать, определённо. — Конечно. Такой же смущённый румянец и неловкая улыбка. Крис села на свой стул, удобнее устраиваясь, а Вилка аккуратно присела на её колени, боясь быть тяжёлой. — Эй, ты как пушинка, сядь нормально! Крепкие объятия, в которых Малышенко расслабляется и откидывается на грудь Захаровой. Они молча едят, изредка обмениваясь взглядами, а потом Виолетта, повернув голову к Шуме, шепчет: — Я боюсь всё проебать. Боюсь, что буду слишком сильно давить на тебя и сломаю. Откровение, потому что так и надо. Кристина должна знать. — А я боюсь, что закроюсь или сделаю тебе больно. Я же, бля, говорить нихуя не умею, понимаешь? Такое же откровение и честные голубые глаза. Вилка кивает: — Да. Просто… показывай мне свои чувства. Я хочу видеть их. А я буду показывать тебе свои, клянусь, маинький. Шума улыбается. Кивает и, приблизившись, в самые губы шепчет: — Ты всегда мне их показываешь. Поэтому ты мне пиздец нравишься. Игривое: — Несмотря на то, что у меня нет члена? Не менее игривое: — На самом деле я не люблю члены. И поцелуй, сопровождающийся мягкими прикосновениями пальцев к волосам.

***

— Мам, мы с Кирой пришли. Женщина улыбается, выглядя благосклонной. Кира ей нравится. Лиза осматривает мать беглым взглядом, расслабляется, потому что та, видимо, не пила, а потом спрашивает, боком прижавшись к немного смущённой Кире. — Ты в порядке? Мне показалось, что твой голос был… не таким. Женщина вздохнула и поправила волосы, а потом кивнула: — Да, Лизонька, всё в порядке, просто… Дядя Коля рассказал мне кое-что, связанное с твоим отцом. Индиго замерла. Вцепилась в ладонь Медведевой, а та сжала ледяные пальцы в своих, поддерживая. — Он жив, доченька. Коля говорит, что пытается жить нормально, на работу устроился. И я подумала… я задумалась, может, нам стоит с ним общаться? Лиза мотает головой. Шумно вздыхает, чувствуя, как слёзы текут по щекам, хотя она не хотела плакать. Отвечает хрипло: — Мам, нет. Он не изменится. Мам, не верь этому всему. Потому что папа, который любил её, который подарил самую красивую куколку и который говорил, что всегда будет защищать, утонул в алкоголе. И забыл о них давно, очень давно. — Лиза, я… я хочу ему позвонить. Голос женщины тоже дрожал. Она умоляюще посмотрела на дочь, пытаясь получить поддержку, но Индиго не могла. Как она может поддержать свою мать в таком? — Нет. Мам, не надо. Зубы сжимает, потому что злится. Почему взрослый человек верит в то, что люди меняются? Неужели не поняла, что это не так? Лиза поняла, а её мама нет. — Хэй, хочешь выйти? Кира всё понимает. Мягко смотрит, поглаживая большим пальцем костяшки, а Лиза кивает. Бросает на мать взгляд: — Мы скоро придём, мам. И тащит Медведеву на выход. На улице мороз, но обеим девушкам плевать. Они стоят у подъезда, пока Кира курит. — Ты действительно не веришь? Медведева мягко спрашивает, потушив бычок ботинком. Лиза хмыкает и качает головой, оставляя на снегу свои следы, рисуя сердечко: — Нет. Алкоголики навсегда алкоголики. Добавляет тише, посмотрев влажными карими глазами на Киру: — Не хочу, чтобы мама плакала и чтобы он тащил её за собой. Она заслуживает лучшего. Медведева кивает, а потом тянет Андрющенко к себе, обнимая. Шепчет в растрёпанные волосы: — Кисуль, я здесь. Я рядом. И буду рядом, пока не попросишь уйти. Лиза фыркает и отодвигается немного. Осматривается, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, шепчет прямо в уже родные губы: — Люблю тебя. И хрен ты от меня избавишься. Кира закатывает глаза и тоже пододвигается: — И я тебя. В мыслях такого не было, Индиго. Целует, передавая своё тепло и показывая свои чувства, раскрывая сердце и объятия. И пусть мир подождёт, а проблемы замрут в очереди. На первом месте сейчас любовь.

***

— Ты можешь позвонить ему, мам, но если ты решишь к нему вернуться… Я не пойду с тобой. Ты взрослая, а я нет. Я не хочу бояться за тебя. Правда прямо в глаза и горячая ладонь, поддерживающая. Женщина чуть улыбается, в глазах слёзы. Она кивает и шепчет: — Я всё понимаю, Лизонька. И ты у меня, всё-таки, такая взрослая уже, что бы я не думала. Большая девочка. Я тебя очень люблю. Лиза кивает и, подойдя к матери, обнимает. Гладит по спине: — И я тебя очень люблю, мам.