Забвение

      Когда он навещал его летом, все было отлично. Они наелись до отвала благодаря матери Шаня, сходили в ближайший кинотеатр и посмотрели новенький триллер. В следующую встречу также не было поводов для паники. И последующую. Все было отлично до того момента, когда Тянь и Цзянь перестали отвечать на письма, ровно за неделю до начала нового учебного года. Конверты улетали вместе с совой, но прилетала она обратно пустая, без ответа. Непонятно, доходили ли письма до получателей, или их перехватывали на полпути как раньше. Мо не оставлял надежд на скорый ответ и игнорировал беспокойство Чжаня, пытался отвлечь его, развлечь, вторил одно и то же: «Все хорошо. Они всегда возвращаются». Они возвращаются, да. Сломленными, пустыми оболочками своего «Я». Они возвращаются с большими тайнами, которые не разглашают и это вынужденное молчание съедает их изнутри как токсин. На Цзяня не получается злиться, а на Тяня вымещать свой гнев несправедливо. Остается терпеть и ждать, когда два парня созреют до нужды поделиться со своими переживаниями. А пока приходится подыгрывать. Чжаню приходилось последнюю неделю лета подыгрывать Шаню. Отчаянно делать вид тотальной сосредоточенности на отъезде. Приходилось подыгрывать за день до отъезда в школу, когда сова вернулась уже с нераскрытым конвертом, и на вокзале, когда ни на платформе, ни в вагонах они не нашли друзей. И в школе на праздничном ужине, когда стол Гриффиндора и Слизерина пустовал больше обычного, а директор оглашал речь. Сил на игру не осталось, когда в этот же вечер он узнал от заместительницы директора, что Цзянь и Тянь не подавали заявления на перевод на шестой курс, а значит, закончили обучение в Хогвартсе.       Поэтому когда Чжэнси увидел их своими глазами в коридоре лазарета, решил что столкнулся с последствием навязчивых мыслей — галлюцинацией. Первое желание, возникшее в сердце при виде друзей, было отвратным. Ударить. Сделать больно. Заставить ощутить хоть крупицу того, что им пришлось пережить в их отсутствие. К сожалению, смелости сделать этого у Чжэнси не хватит. Подобные зверства совершают лишь монстры. Поверить в то, что перед ним оказались его друзья, ему удалось не сразу. Они изменились. Подросли, заметно возмужали — их плечи сильнее раскрылись, пропала подростковая сутулость и появилась статность, присуща аристократам. Сиси бы не удивился, если б это касалось лишь Тяня. Но Цзянь И, некогда лучезарный мальчишка, у которого от аристократов лишь фамилия и невероятная бледная кожа, под стать Хэ Тяню был облачен в роскошные одеяния, а его лицо погрязло в незнакомом выражении.        Волосы Цзяня собрались в аккуратный хвост, который раньше невозможно было сделать с его длиной. Тянь отрастил маллет, сливающийся с воротом водолазки. Они были одеты во все черное, словно пребывали в трауре.        — Привет, Чжэнси, — хриплый голос принадлежит Тяню. Интересно, сколько сигарет он выкурил за лето?        Галлюцинации не кидаются неловкими приветствиями. Даже если это возможно, Чжэнси не верит, что настолько сошел с ума. Он приподнимается с подоконника, его шатает в сторону — в глазах при резком движении характерно темнеет. Это беспокоит Цзяня, он делает шаг навстречу, тянется к Сиси словно магнитом, но от опрометчивого поступка его останавливает Хэ — хватает его за шкирку, как котенка.        — «Привет»?! — получается чересчур истерично. — Ты, блять, серьезно?! Тянь продолжает держать друга за ворот, несмотря на то что у того все стремление подойти ближе к Чжэнси испарилось. Лицо Тяня при этом не меняется. Теперь его не отличить от старшего брата.        — Сиси, прошу, успокойся, — но вот лицо Цзяня прежнее. Оно залито переживаниями, мольбой, а в мешках под глазами скрывается бессилие. Чжэнси почти поддается этому голосу. Как здесь не смягчиться, когда к тебе со слезливой просьбой обращается дорогой человек? Но скула ноет от тягучей боли, стоит немного прикусить язык от гнева. Эта боль напоминает Чжаню о произошедшем, и держать чувства под контролем становится нестерпимо.        — Я само спокойствие, блять, само спокойствие, — Чжэнси опускает голову к полу. Он чувствует, как к горлу подступает комок. — Мы продлили наше обучение, — Цзянь поспешно начинает объясняться. Теперь он не будет идти на поводу эмоций, свершать поступки после которых будет наполнен сожалениями. Сначала он будет говорить, лишь потом действовать. — Перед отъездом в школу у отца Тяня случился инсульт, — Цзянь И надеется, что его слова будут услышаны и трактованы верно. Все таки они обращены к самому умному и доброму парню, Чжаню Чжэнси. Тянь не смеет встревать, его слова будут лишними. Он прекрасно знает, что Сиси слаб перед Цзянем. Он дает ему шанс исправить ошибки за них двоих.        — Дома был сущий переполох, ни у кого не было возможности даже о нас вспомнить, — перед глазами Цзяня до сих пор мелькают силуэты прислуги, людей из Министерства. Они шныряют туда-сюда с документами в руках, готовые в любую секунду подать перо и бумажку ослабшей руке. Но их старания оказались напрасными, буквально через несколько часов Господину Хэ стало лучше, он мог прямо сидеть на кровати, отдавать прямые указания. — Как только все улеглось, мы прилетели сюда.       Чэн не хотел их отпускать. Долго спорил с Тянем, пытался найти хоть какой-то компромисс, но как всегда проиграл настойчивости младшего брата. Когда-нибудь настанет момент, в котором Хэ Чэн сможет твердо и жестко сказать «нет» щенячьим глазкам Тяня. А пока он тяжело вздыхает, машет рукой и молча выполняет просьбу брата.        Звучит неубедительно. Для Чжэнси неважно, какова была причина их длительного игнорирования. Он не может отпустить обиду так просто и принять объяснения с легкой душой. После слов Цзяня он долго молчит.        — Неужели за все это время не нашлось свободных пяти минут, чтобы на жалком клочке пергамента нарисовать хотя бы одно слово? — он бы нашел. Несмотря ни на что он бы нашел возможность связаться. Любым способом, огибая любые преграды и встречаясь с провалами он бы продолжал до тех пор, пока не связался. Тянь недостаточно уперт и целеустремлен, а Цзяню порой не хватает смелости и смекалки. Но вместе они бы смогли. Однако не сделали, а верить в то, что им не выдалось спокойной секунды на размышления Чжэнси не желает.        — Не нашлось. — В разговор встревает Хэ Тянь. Своим резким возражением он спутывает мысли Чжэнси. — Веришь или нет, но не нашлось. Также как и на сон, на еду, на то чтобы собрать чемоданы. — У юношей с собой лишь одежда, которая уже на них. Палочки спрятаны в рукавах одеяний, письменное перо на двоих торчит из кармана длинной мантии Цзянь И. Никаких чемоданов, мешочков с деньгами. Ничего. Они покинули замок при первой возможности, не медлили, наотрез отказались ждать удобного случая. — Мы много чего обещаем. — Совместное рождество, веселые каникулы, беззаботное студенчество. Все это было бессовестным образом разрушено теми, кто так страстно этого желал. Горестно от мысли всем. — И каждый раз не сдерживаем слова. Глупо перекладывать вину за это на других. Я отлично понимаю твою злость и обиду. И мы на колени готовы встать с мольбой о прощении.       Тянь определенно любит драматизировать. Он актер погорелого театра, самолюбив и горделив, но иногда настолько честен и в то же время жалок, что невольно поддаешься любому его слову. Тянь без раздумий, после своих же слов о мольбе, падает на колени. По каменным плиткам летит пыль. Чжэнси непроизвольно дергается от стука, который проходится по коридору. Стоит отдать Хэ должное — держать лицо у него получается лучше всего. Тяню может и больно, но вида не подает. Удивительнее, что при этом смотрит прямо в глаза со всей скорбью во взгляде.        К его безутешной мольбе присоединяется Цзянь И. Он благороден, в нем больше чести, чем в Хэ, и даже в его низком поклоне чувствуется эта черта. Цзянь вслед за Тянем медленно опускается на колени, но в отличие от Хэ не поднимает взгляда, наоборот, не смеет поднять головы выше колена Чжаня, опускает ее ниже, пока не склоняет к самому полу. Тяжелая артиллерия. Никакой уважающий себя человек не выдержит подобного унижения со стороны друзей.        — Прости, что в очередной раз доказали нашу ничтожность, — слышится с самого низа, от Цзяня.        Чжэнси опускается на одно колено. Так комфортнее, так они на одном уровне и между ними никаких преград. Сиси аккуратно касается светлой макушки — и, о Мерлин, волосы Цзяня все такие же пушистые и мягкие. Вот она, последняя капля. Чжэнси цепляется пальцами за черную резинку, даже такая мелкая деталь в его волосах окрашена мрачным цветом. Она легко стягивается, не цепляется за волосы и соскальзывает, распуская волосы. Чжэнси тут же натягивает резинку на кисть и зарывается рукой в волосы Цзяня. Юноша не сдвигается с места, возможно, ждет подвоха и хорошего подзатыльника, но Чжэнси на такую жестокость больше не способен — выгорел полностью. — У меня скоро уши оттопырятся от вашей лапши, — Чжаня веселит собственная бесхребетность. Но на душе вмиг становится спокойно от мысли, что друзья рядом. — Прости нас, — голос Цзяня совсем жалостливый, сердце кровью обливается от этого истошного скулежа. — Да замолчи ты, — поэтому Чжэнси слегка дёргает Цзяня за волосы и тут же приглаживает их. Гриффиндорец тихо ойкает, совсем беззаботно, как в старые времена. Это ойканье вызывает скромную улыбку на лице Сиси.        Тянь принимает выражение лица Сиси за знак прощения. На его лице расцветает благодарная улыбка, которую когтевранец встречает ответной. Более утомленной, но не лишенной шарма и мягкости. Юноши смогли обезвредить обиду одним благородным жестом. С другим человеком такое бы не прокатило, но на то Чжань Чжэнси славится своим мягким нравом и большим сердцем. Ведь в конечном итоге они вернулись. Все так, как и говорил Мо Гуаньшань.        — Что с тобой случилось?        Цзянь И осмелел. Его голос звучит громче, он аккуратно поднимает голову, задает вопрос, мучающий его с прихода. Даже в тусклом свете коридора синяки на лице Чжаня можно рассмотреть детально. Они горят ярче факелов, расцветают огромными бутонами по лицу и цепляют взгляд с первой секунды. — Заместительница сказала, что у вас неприятности и отправила нас сюда, — Хэ Тянь поясняет один из вопросов, который Сиси не успел переварить и задать. Слизеринец присаживается с колен на пол, не отрывая изучающего взгляда от лица Чжэнси. Так пристально разглядывать мог только Цзянь И, поэтому взгляд Хэ ощущается как сверло у переносицы.       Однако взгляд Цзянь И ничуть не уступает. Беспокойство так и хлещет огромным потоком, Сиси может пощупать руками этот сгусток эмоции. Будь он на месте друзей, сам бы глядел со схожим замешательством. Но быть объектом этого замешательства совсем не вписывается в его роль. С синяками на лице обычно ходил один человек из их компании. Мысли об этом человеке наталкивают Чжаня на раскрытие безобразных подробностей.        — А когда мы вообще жили без неприятностей? — горько усмехается Чжэнси, касаясь кончиками пальцев собственной щеки. Отвратительный жар греет пальцы. Цзянь И вторит действиям Сиси и охлаждает синяки холодным касанием ладони. Действует как обезболивающее. Тянь не торопит этих двоих. Дает им время насытиться друг другом, но самого гложет одна и та же мысль, которую он держит в себе уже долгое время, еще с лета. Он будет самым гадким ублюдком и бессовестным типом, но терпения не хватает, когда под боком милуются два приятеля, а в голове одни мысли о Шане. — Где Малыш Мо? — звучит нетерпеливо, даже резко. Простительно, учитывая, что он терпел все это время.       Чжэнси мгновенно меняется в лице при упоминании Мо. Тревога в сердце Тяня нарастает бешенным темпом. Словно ролями поменялись. Сиси утопает в виноватом выражении лица, а Хэ уродует гримаса злобного нетерпения. Чувство тревоги безжалостно нарастает, по мере нерешительного молчания Сиси. Цзянь И убирает руку от лица Чжаня, укладывает ее поверх сжатого на колене кулака. Незначительный жест приносит когтевранцу приток силы и уверенности.       Чжань глубоко вздыхает и тихо отвечает. В тишине коридора его слова отражаются до безобразия четко: — В лазарете.       

* * *

      В корпусе никого нет. Кровати идеально заправлены, прикроватные тумбы пустуют. Медсестры также нет, они пришли в нужный час — время ночного обхода в ее смену. В самом конце комнаты, возле последней кровати, горит масляная лампа. Свет от нее окрашивает и без того рыжие пряди коротких волос, торчащих из-под бинтов. Когда Тянь разглядывает эту картину, он ни секунды не медлит и бежит в сторону Шаня. По мере своего приближения к злосчастной кровати, его торопливый шаг теряет силу, он с каждой секундой замедляется. Сначала он видит забинтованную голову. Повязка в районе макушки пропитана кровью. Затем замечает странный блеск, исходящий от лица Шаня. Несколько шагов вперед и он понимает, что лицо блестит от количества мази, закрашивающей гематомы уродливых цветов — на усталом лице смешались все оттенки красного и синего. Хэ кажется, что чем ближе он подходит, тем ужаснее становится картина. Он останавливается в двух шагах от кровати. Разглядывает высохшую кровь в самом уголке рта. Еще одна, тонкой дорожкой высохла у виска. Помимо гематом, лицо Шаня изуродовано многочисленными ссадинами.        Тянь не видит рук Шаня, его тела, но он понимает, что живого места на Мо не осталось от слова совсем.        Как такое могло произойти? Как его самому драгоценному человеку могли сделать так больно?              Хэ присаживает на колени у самого края кровати, из-под одеяла торчит кисть Шаня. Тянь аккуратно обхватывает запястье, оно покрыто мелкими синяками, и нащупывает пульс. Вопреки взрывному характеру Шаня, пульс у него совсем тихий и слабый. Тяню требуется несколько секунд, чтобы ощутить подушечками пальцев легкое биение. Пока он таращится на белую простыню, не шевелясь и пытаясь сосчитать удары, глаза накрывает пелена. Без слез это не пережить. Невозможно стоять на коленях у кровати любимого человека, подвергшегося немыслимым вещам в его отсутствие. Слава Мерлину, к парню еще не подступают ужасные мысли — он с головой поглощен в бессмысленный счет и прислушивается к обрывистому дыханию.              Мо дышит, словно каждый вдох стоит больший усилий, и даже пребывая в таком крепком сне, он ни на секунду не расслабляет лица. Его лихорадит, он бесшумно стонет от боли — хмурит брови и резко выдыхает, стоит ему немного двинуться на кровати.        Это пыхтение доводит Тяня. Парень роняет первые слезы на простыню. Плачет без единого всхлипа и стона, этот навык выработан не одной ночью. Однако для себя его плач звучит на всю голову. Он не слышит своей мольбы успокоиться, мысли теряются в плаче и даже шаги за спиной проходят мимо его ушей. Чжэнси и Цзянь не спеша подходят к нему.              Чжэнси успел насмотреться на этот вид. Цзяню же требуется время, чтобы рассмотреть Мо, прикованного к койке. Вид искалеченного друга заставляет Цзяня непроизвольно задать вопрос:        — Что произошло? — его голос пропитан слезами. Он осекается, понимая, как жалко звучит. Делает глубокий вдох и шумно выдыхает через рот. Дрожь проходится даже сквозь этот выдох.              Как же быстро сменились роли. Чжаню приходится жалобно объясняться.        — Мы должны были встретиться после занятий, — они договорились вместе сходить к профессору по Прорицаниям и послушать очередной гороскоп на неделю. В последнее время это стало их любимым занятием. — Мо опаздывал, я пошел его искать. — Стоит ли упоминать, как гложущее чувство забурлило внутри Чжаня тогда? Шестое чувство Чжэнси не давало покоя. — Весь замок обошел, не смог найти, а потом решил зайти в заброшенный туалет, где мы раньше часто сидели. — Чуйка Чжэнси била во все колокола, но проверить это место парень решился лишь в последний момент. О чем жалеет по сей день. — Я нашел его там без сознания уже в таком состоянии. — По правде говоря, выглядел Шань куда хуже нынешнего. Но ребятам эти детали знать не нужно, для их же блага.        Чжэнси вспоминает лужу крови, в которой лежал Мо посредине уборной. На нем не было его школьной мантии, он лежал в разорванной рубашке, пропитанной кровью и грязью с чужой подошвы. Рядом с ним валялась его сломанная палочка, разбитые склянки, рассыпанные из обгоревшей сумки. Парень, не медля, бросился на помощь другу. Излечил кровоточащие раны, ослабил боль, чтобы пыхтение Шаня превратилось в обрывистое дыхание, и бросился за помощью. Остальное он помнит отрывками.              Лазарет, где Шаня обработали и напоили отварами, из-за которых его охватила судорога. Кабинет директора, где поломанную палочку Шаня изучал хозяин лавки палочек, как единственную достоверную улику. Сиси запомнил слова мастера, его тон, сочащийся скорбью. Вывод хозяина был неутешительным. Отвратительным. После него Чжаня было не остановить. Он на всех парах бросился в кабинет ЗоТи, где проходило занятие факультетов Слизерина и Гриффиндора. Там он устроил настоящий балаган, показав, как маглы выбивают всю дурь из ублюдков. Однако ублюдок сам не из робкого десятка, показал, что хорошо знаком с повадками маглов.        Дальше вновь лазарет. Там директор прискорбно сообщил, что сделал все, что в их силах, дальше — дело Министерства. Но какое им вообще дело до обычного маглорожденного мальчика, когда их беспокоят куда «большие» проблемы? — Кто это сделал? — Тянь сбавляет голос, заставляет себя понизить тон, прикусив язык. Не хватало учинить истерики посреди глубокой ночи. Положение усугубляет его собственное икание, как у пятилетнего ребенка. Чжань Чжэнси напуган. Он ненормально бледен. Его густые брови изогнуты, морщины проступают на переносице, на лбу. Он словно пребывает в огромных мучениях не в силах выдавить из себя слово. Цзянь И обеспокоенно обращается к другу: — Сиси? Но Сиси не слышит. В его голове кусочки воспоминаний один за другим собираются в пазл. Чжэнси прокручивает монотонную речь мастера в кабинете директора. Самые мельчайшие детали обрисовываются перед глазами. — Эти палочки очень преданные своим волшебникам. Бедный мальчишка, бедная палочка… Пережить такое издевательство не каждый сможет, — мастер бережно прокрутил разломавшийся инструмент, будто боялся причинить вред итак уничтоженной палочке. Он ходил по кабинету, от одной стены к другой, убаюкивал в руках кусочки древесины. Чжэнси сидел у стены, прямо напротив развернувшейся сценки. Рядом с ним стоял директор, который не торопил мастера с заключением. — Видите трещину? — старичок указал на место разлома дрожащими пальцами. — Сердцевина палочки умерла после того, как магия через нее обратилась против ее хозяина. Тот, кто это сделал, коварен и жесток. Чувства, с которыми он мучил мальчишку, были так сильны, что на какое-то время подчинили себе волю палочки, однако ненадолго. Ужасающая жестокость, немыслимая… Юношу, что сотворил такое немедленно нужно найти. Старик был в таком смятении и гневе, будто готов сам наброситься на виновника и разорвать голыми руками. Это возбуждение заприметил директор и поспешил вклиниться в разгар буйства старого друга: — Позвольте раскрыть имя ученика, мой уважаемый друг, и он понесет соответствующее наказание. Чжэнси готов был рассмеяться. Для него в тот момент, единственным и верным решением была смерть. Вот что по-настоящему заслужил человек, что сотворил такое с его другом. Никакой милости, никакого прощения, никаких оправданий. Как и сказал мастер, виновник был жесток и ненормален, а значит, не заслуживал жизни среди общества. — Боюсь, за содеянное он не понесет наказания, что необходимо применить, — старичок устало выдохнул и присел на предложенный стул. После такого бешеного метания по кабинету у него свело ноги. — Отчего же вы так уверены? — Ему нет семнадцати лет, Господин директор, — кто бы мог сомневаться в этом? Старик намеренно уходил от прямого ответа. Эти окольные пути в разговоре раздражали директора, он сдержанным тоном ответил: — Я отлично осознаю этот момент. Директор держался твердо, чувствовался его непоколебимый настрой. Но сдержать лицо он не сумел, когда старый друг тяжело продолжил: — Он применил непростительное заклинание «Круциатус». Юноше положено заточение в Азкабане за подобное, но в силу своего возраста максимум, что ему светит — это исключение из школы, не так ли? Шок от осознания тяжести совершенного преступления не дало старичку времени на размышление. — Если он чистокровный… — директор слабыми руками пригладил свою бороду, будто сам не верил своим словам. — Отнюдь. Юноша, что мучил бедного мальчика заклятием «Круциатус», сам из семьи маглов. Я помню, как продал ему очень хорошую палочку. Юному Шэ Ли не хватило смелости использовать ее в таких гнусных целях…       Все что нужно было Чжаню — имя. Мастер бросил его в разговоре слишком легко. Никто не мог догадаться, что сразу после слов старика, Чжэнси вскочит с места и побежит на поиски преступника. Директор не удержал мантии студента — Сиси вырвал ее из хлипких рук и бросился из кабинета, не взирая на крики в спину. Он проскочил по лестнице, спрыгнул с нее в момент, когда ступеньки начали пропадать в попытке остановить студента. Юноша сразу понял, куда ему бежать. Перед глазами мельтешили строки со школьным расписанием. Перед глазами всплыл ядовитый оскал змея, которым он встретил его до начала ЗоТи в коридоре.              Он должен был догадаться, что крылось в издевательском знаке. И мысли не было придавать значения действиям змея. Опрометчиво было убирать Ли со счетов после долгого затишья. Но чтобы сотворить такое?.. Нужно быть настоящим монстром.              Чувство вины душит Чжаня до темных пятен перед глазами. В слабоосвещенной комнате и без того не разглядеть лица с расстояния метра, пелена слез вовсе лишает зрения. Сдерживать эмоции становится нереально. Чжэнси опускается рядом с Тянем на колени, к самому краю кровати и упирается лбом о матрац.              — Прости, — жалостно всхлипывает, совсем тихо, чтобы не потревожить беспокойный сон Мо, — я не смог за ним приглядеть.              Сиси завывает в простынь, прикусывая губы. Цзянь присаживается сзади и аккуратно поглаживает дрожащую спину. У него слезы ручьем уже давно — стоило внимательнее рассмотреть изуродованное лицо друга, как силы и желание сдерживаться испарились.       Тянь роняет скупые слезы, даже носом не шмыгает. Внутри слово все сгорело. Удивительная пустота образовалась после полного рассказа Чжаня. Хэ думал, что первым делом ринется в подземелье Слизерина и найдет эту шавку. Все вверх дном перевернет пока не найдет его и убьет. Но вопреки этим мыслям, Тянь действует ровно наоборот. Он встает с пола, поправляет сползающее одеяло на грудь. Дыхание Шаня выровнялось, его сон можно назвать спокойным.        Хэ разгорается искренним желанием оставить все как есть — чтобы Мо спокойно лежал и дышал, чтобы его не тревожили боли, которые обычно преследуют жертв непростительного заклятия ещё долгое время.        Он впервые за долгое время шмыгает. Достаточно тихо по сравнению с воем Чжаня у кровати и сопливым стоном Цзяня, но Шань реагирует как-то оживленно. Он хмурит брови и чуть отворачивает голову от источника надоедливого шума. Даже в таком состоянии он умудряется резко реагировать на действия Тяня. Не это ли доказательство их крепких уз? Будучи в полном отрубе игнорировать посторонний плач, но стоило лишь краем уха услышать всхлип Хэ Тяня, так сразу все эмоции на лицо. Очаровательная честность не оставляет Тяня равнодушным. Он осторожно протягивает руку к скуле, легко поглаживает костяшками линию челюсти и медленно спускается к шее. Шань горячий. Живой. Настоящий.              Из-под больничной рубахи Гуаня виднеются края очередной раны. Тянь убивает себя каждым взглядом на лицо Рыжего и он хочет продолжить свои мучения, когда бережно отодвигает ворот одежды, чтобы разглядеть ещё одну болячку на теле любимого. Шея также перемазана мазью. Она блестит в огне лампы. Выжженые буквы на незажившей коже горят в пламени огня.        У Тяня скручивает живот. Он шумно выдыхает, издает болезненный стон и тут же поджимает губы.        На основании шеи, под кадыком у Шаня еще не покрылось корочкой криво расцарапанное: «Грязнокровка»