Забвение

      Мо проснулся, когда солнце уже пробивалось сквозь веки. Разлепить их не составило труда, но рассмотреть обстановку при ярком свете было нереально. Юноша несколько минут боролся с солнцем, и во время этой маленькой борьбы к нему подступали чувства. Щека под самым глазом и челюсть начали гореть; по носу с каждым вдохом проходилось еле ощутимое раздражение, а позже дышать стало невозможно. Когда Шань смог свободно открыть глаза, на языке всплыл металлический привкус, от которого он избавился, облизав губы. Ржавчина сменилась горечью трав мази. Сначала показалось, что он в своей тесной комнатушке квартиры. Освещение идентичное — выжигающее любое желание нежится в постели, которая под лучами солнца превращалась в бурлящий котел. Но Мо духоты не ощущал, лишь отголоски боли и мелкую дрожь на кончиках пальцев. Будто солнце здесь другое и светило с большей нежностью, чем то, что выглядывало с окна его родного дома. Странная деталь привела Мо в полное сознание.       Он в лазарете. Он прикован к кровати. От окон доносится пение птиц, а с тенью боли по всему телу к нему приходят воспоминания о пережитом кошмаре. Тепла лучей вдруг не хватает, по коже табуном мурашек бежит холодок. Во рту до жути пересохло. Попытка Мо улучшить состояние проваливается. Он кряхтит от режущей боли. Горло раздирает так, словно по нему катится шипастый шар. Кашель раздражает изувеченную глотку. Мо пытается нащупать у кровати тумбочку, надеется наткнуться на стакан теплой воды, который медсестры оставляют для пациентов. Дотянуться до тумбы ему не удается, он касается чьей-то макушки. Гуаньшань отдергивает руку, чуть не вскрикивает в порыве испуга, но из уст вырывается лишь мышиный писк. Он не узнает самого себя в каждом действии. Неуклюже, дергано, до тошноты жалко. Ощущает себя одиннадцатилетним, беззащитным перед всем миром, мальчиком. Юноша набирается смелости опустить руку обратно, нащупать макушку вновь. Действует смелее — кем бы ни был гость, он сладко спал на краю кровати, а значит был не опаснее самого Шаня. Мо зарывается рукой в послушные волосы. Он долго изучает пальцами каждую прядь, и мало-помалу к нему приходит осознание, что ему знакомы ощущения. Ему знакома эта длина, эта густота и текстура волос. Он, черт возьми, понимает — волосы чистые, однако измазаны воском, уложены в подобие укладки. Если он поднапряжется, скажет фирму воска, ведь раньше этот характерный запах мог приесться к нему самому. Стоило чёрной макушке опуститься на его плечо, как этот запах не покидал Мо до конца дня. Юноша не доверяет дрожащим пальцам, прокручивает каждую мелкую прядь прямых, мягких волос. Ошибки быть не может, её быть не должно. — Тянь? — тихо, боясь спугнуть саму мысль о нём. На имя или голос, но гость реагирует. Рука Мо оказывается в чужой слишком быстро. Парень не успевает выдавать нужные реакции, с его стороны слышатся только резкие вздохи и писки. На очередной писк макушка внизу фыркает. Затем руку Шаня сжимают в успокаивающем жесте. Мо сквозь каждый миллиметр кожи чувствует нежность.       Матрац прогибается под тяжестью чужого тела. Голова исчезает, но руку Шаня держат в надежном плену. Снизу доносится сладкий зевок. Сложно назвать чувство, которое дало понять Шаню, что рядом Хэ Тянь, но в этот момент оно забило во все колокола. — Доброе утро, Малыш Мо, — Тянь мурлычет. Шань по-другому помнит его утренний голос. Обычно Тянь просыпался с неохотой и жалким скулежом, сиплым, иногда болезненным. Его голос был необычайно высок, а все из-за пубертата, так смешно издевавшегося над связками аристократа. Но сейчас Тянь звучит иначе. Он буквально мурчит, пока потягивается на скрипучем стуле, а хрипотца, пробивающаяся с выдохом, кажется до одури соблазнительной. — Когда ты?.. — Шань пытается усесться, но Тянь останавливает его, укладывает руку на плечо и впечатывает обратно в подушку. — Вчера вечером. Не утруждайся, я знаю, ты рад меня видеть, — Хэ легонько щипает Шаня за щеку. Сложно провернуть сие действие, чтобы не задеть свежие синяки и ссадины, но Тянь успешно справляется с этой задачей. Легкость, с которой действует Хэ, и безмятежность на его лице может вывести любого из себя, не говоря уже о Мо Гуаньшане. Дело не в том, что безмятежные и жизнерадостные люди его подбешивают, а в том, что Хэ Тянь за фальшивыми чувствами прячет настоящие. У него дрожат руки, когда он касается щеки Шаня, а на лице сияет улыбка, которой можно растопить айсберг. Тянь должен чувствовать себя паршиво, но он ведёт себя так, словно проснулся в удобной постели в одном из лучших дней его жизни. На деле у него болит спина, он голодный, толком не спал, так как всю ночь проверял сердцебиение Шаня. И только когда его пульс начал бодро пробиваться на запястье, Хэ Тянь успокоился, прильнув щекой к расцарапанной ладони. Мо дергается от Тяня в раздражении, но в шее стреляет. На нем живого места нет, стоит утихомирить пыл. — Да пошел ты, — черта с два Мо оставит Тяня без колкости. Ему в медицинской книжке прописано получать пару гадостей в день, чтобы держать самооценку на приличном уровне. — Уже иду, принесу тебе каши, — Тянь, в свою очередь, не упустит возможности побесить Шаня. Хэ лохматит рыжие волосы и даже в этом пренебрежительном жесте Шань чувствует слабость.       Тянь напоследок потягивается, в районе поясницы долгожданно хрустит, зажатость как рукой снимает. Часов поблизости не наблюдается, но у Хэ стойкое чувство, что проснулся он к самому завтраку. Он встает со стула, попутно поправляет одеяло Шаня и направляется к выходу из лазарета. Мо цепляется рукой в выбитую водолазку Тяня. Не отпускает из хватки кусок дорогущей ткани, хватается как за последний кусок мяса. Хэ замечает силу, с которой разодранные пальцы цепляются за одежду. Её у Рыжего хоть отбавляй, оказывается. — Тебе надо поесть. — Хэ отцепляет руку Мо по пальцу. Шань проявляет поразительное своенравие и хватается вместо водолазки за помятую брючину. — Останься, — хриплый голос Мо не дает Тяню распознать интонацию. Что-то между приказом и просьбой. Тяню нечего делать. Он вздыхает, сдается напору Рыжего, принимая полное поражение. Юноша садится обратно, ловко скидывает с пяток туфли. Одна летит под самую кровать, другая к тумбе. Тянь с особой осторожностью лезет под предложенное одеяло — старается даже плечом не задеть Шаня. Кровать маловата для двоих парней, поэтому Хэ боком располагается на самом краю. Мо напротив, занимает все пространство и в ус не дует. Хэ не жалуется на собственное положение, жил и похуже. Честно, быть так близко к Шаню он не готов. Каждая царапина на лице Мо впечатывается в сознание. Тянь боится, что эта картина не отпустит его до конца жизни. Пока Шань поправляет одеяло, всё тело беспощадно ломит, каждое движение сопровождается ноющей болью. Хэ берет на себя инициативу, укладывает Мо обратно в горизонтальное положение. Натягивает одеяло до самого подбородка и легонько похлопывает по груди, убаюкивая. Мо, как самый настоящий барсук, фыркает, однако попыток отделаться не предпринимает. Хэ проводит костяшками по носу, плавно переходит на щеку и поглаживает гематому под глазом. Он запомнит ее надолго. Как и ссадину, и разбитые в мясо костяшки, и оборванные волосы. И надпись на шее под самым кадыком. Он спрятал её под слоем вонючего пластыря и воротника больничной рубашки. Тянь не знает, осведомлен ли Шань о существовании этого уродства, но вертится как уж на сковороде, чтобы не заострять внимание на нем. Он держит взгляд выше подбородка Мо, тем самым пытает себя, разглядывая веснушки, смешавшиеся с синяками. Он уверен — этот образ будет приходить к нему во всех кошмарных снах. Шань бы никогда не посмотрел на него с порицанием, но во снах он будет винить его во случившемся, а Тянь будет молча соглашаться. Хэ уже предвкушает свои бессонные ночи, пока разглаживает отклеенный пластырь на лбу Шаня. — Мне сказали, тебя выпишут через несколько дней. Будешь как огурчик. — Хэ переходит с лица на уши, теребит мочку. Подаренных сережек нет. Их спустили в трубопровод вместе с другими вещами. Он не дает своей печали отразиться на лице. Он улыбается, пока рассказывает Шаню о планах на будущее. Ему не терпится посетить занятия, матч по квиддичу, что должен пройти в скором времени. Тянь играется с рыжими волосами, словно кокетливая девица, а глаза бегают по всему лицу, не задерживаясь ни на чем дольше секунды. Если запомнит больше, то попросту не выдержит.       Мо совершенно не слушает треп Хэ. Он занят его губами. Тянь очень часто их облизывает. Часто причмокивает и шумно выдыхает. Они у него очень подвижные и Мо может прочитать по ним любое слово, а уголочки тянуться все время вверх для улыбки. А еще у Хэ реснички трепещут стоит лучам солнца пройтись ровно по взгляду. Темные глаза тогда окрашиваются теплом, Мо на секунду может разглядеть зрачки. Красивое лицо, несмотря на множество мелких морщин в уголках глаз. Они прибавляют Тяню пару лет. Неудивительно, что ему с лёгкостью продают сигареты в табачных лавках — он здорово затирает о сложных буднях молодых преподавателей. Этому усталому лицу сложно не поверить. К тому же Тянь копия своего отца. Их очарование введет в ступор любого. Вот и Мо не сдерживается, тонет в очаровании Тяня без всякого желания всплыть. Хэ болтает без умолку, ощупывает везде, куда руки дотягиваются — исследует каждый синяк на лице, каждую шишку на макушке и царапинку на шее. Играется с ушами, не замечает как мочки начинают гореть. В какой-то момент его монолога он перестаёт пялиться на Шаня. Его взгляд удобно цепляется за потолок, нужды бегать глазами по лицу больше нет. Тяня вдруг раздражает собственное поведение. С этого потолка ему падает огромное осознание — так дело не пойдёт. Ему нужно смотреть на Шаня. Впитывать, запоминать мельчайшую ранку. Чтобы позже за каждую царапинку вдоволь отыграться. Хэ настолько погружается в свои бредовые идеи, что не замечает, как резко прерывает свою воодушевленную речь. Образовавшаяся пауза короткая, Шань её пропускает. Пристально продолжает следить за немым движением губ, до тех пор, пока они не растягиваются в глупой усмешке. Тянь заметил. Заметил, как живо бегают карамельные глазенки по его нижней части лица. Заметил румянец через свежую гематому. Самообладание со здравым смыслом покидают свою кабину под названием мозг Хэ Тяня. Парень наклоняется к самому лицу и кусает Шаня за щеку. Хочется прикусить сильнее, но Рыжий дергается от острой боли — Тянь задевает глубокую ссадину. На губах остаются мелкие крупицы крови, Хэ инстинктивно слизывает их. Мо без того пребывает в сильнейшем смятении, но бесстыдное поведение Тяня не лезет ни в какие ворота. Каждый раз он стирает между ними границы дозволенности новым, более изощренным и наглым способом. Шань опасается будущего и больше всего боится, что отказать Тяню он не сможет. Собственное желание точно выйдет за рамки контроля. Но пока оно зажато в тисках, поэтому Шань покрывается пунцовыми пятнами от злости. А Тяню в одно удовольствие видеть полное смятение, вызванное его действиями. Тянь прикусывает в хитрой усмешке губу и стреляет глазками в Шаня. Ему обеспечен полет с кровати и долго ждать не приходится. Шань отталкивает Тяня от себя так сильно, что тот падает на пол, ударяется головой об угол тумбы. Притом сильно, потому что смеется как сумасшедший на весь больничный корпус. На его смех сбегаются медсестры. Женщины в полном замешательстве, пытаются утихомирить взбудораженного студента своими неуверенными просьбами. Однако смеяться Тянь перестает, только когда из глаз хлещут слезы, а дыхание сбивается из-за хохота, отчего дышать с каждой секундой становится больно. Медсестры помогают парню встать, интересуются его состоянием. Тянь уверяет всех дам о своем шикарном самочувствии, дарит каждой по скромной улыбке и те уже не хотят отпускать его из корпуса. Но Тянь спешит на завтрак, пока еда на столах ещё горячая. — Отдыхай, Малыш Мо, — наконец говорит Тянь, похлопывая по комку одеяла, в котором где-то прячется Шань. Он спрятался туда с самого прихода женщин и неизвестно сколько просидит под гнетом стыда. — Я принесу каши и что-нибудь попить.       Тянь выходит из лазарета под тихий аккомпанемент матов Шаня. Он слышит его за несколько метров, просто удивительно, как пустые коридоры разносят злой бубнеж. Тянь в последний раз позволяет картине смущающегося Шаня пролететь перед глазами. Он переходит на обычный, неспешный шаг. Настроение нарастающим темпом катится в бочку. Хэ не может держать улыбки на лице. В одиночестве поддерживать позитивный настрой куда сложнее. Где-то за углом смеются девчонки, обсуждая новенького четверокурсника. Их отдаляющийся смех Хэ пытается расслышать в собственных мыслях. Пытается зацепиться за реальность. Тянь заходит за ближайший угол и опирается о каменную стену, медленно сползает по ней в присед. Он потирает лицо, усталость накрывает его с ног до головы. Глаза жжет от слез, как и левое предплечье. Дышать становится невыносимо больно. В районе солнечного сплетения тянет вниз. Парень готовится вывернуть себя наизнанку в любой момент. Ему срочно нужно закурить. Дрожащими пальцами он перебирает в кармане брюк полупустую пачку сигарет. Еле нащупывает фильтр, цепляет его и зажимает. Он чуть ли не вгрызается в сигарету, держит руку у кончика, щелкает — от пальцев разлетаются искры, они падают на сигарету. Первая, долгожданная затяжка не принесла ожидаемого успокоения. Хэ костяшками мелко отплясывает по каменному кафелю школьный гимн, но жжение в предплечье усиливается с каждой затяжкой. Тянь не выдерживает этого чувства. Руку словно держат над пламенем, медленно пытаются зажарить до золотистой корочки. Тянь со всей силы сжимает левое предплечье. Вены на кисти взбухают, а жжение не пропадает. Парень бьет по руке несколько раз кулаком, по коридору бегут глухие удары. Тянь чувствует собственную кость, но жгучая боль продолжает неумолимо нарастать. Хэ шмыгает, отчего давится сигаретным дымом. Слезы крупными каплями скатываются к щекам, Тянь подбирает их костяшками и случайно обжигается сигаретой. — Блять! — тихо шипит, потирая покрасневшее место. В голове щелкает — это зародилась больная идея. Тянь вынимает зажеванную сигарету изо рта. Долго пялится на догорающий кончик, на проблески огня среди черноты жженой травы. Словно гипнотизирует, манит исполнить дурную идею. Тянь почти отговаривает себя, но жжение в предплечье возобновляется. Парень осторожно подносит сигарету к руке. Не смеет раздумывать, знает — струсит и передумает. Хэ тушит сигарету о предплечье. Теплота проступает сквозь ткань, не более. Почти сразу же от огня ничего не остается. Тупая боль в руке не пропадает, но к Тяню возвращается здравый рассудок. Каша. Ему нужно принести Гуаньшаню каши, желательно две порции, чтобы он набрался сил и быстрее восстановился. Ему некогда заниматься самобичеванием, ему нужно поднять Мо на ноги.       Тянь разрывает сигарету, ее остатки кидает в карман. Он вытирает на рукаве жженый след, последний раз шмыгает и встает.

* * *

      От встречи с бладжером Цзяня спасает Чжэнси. Он швыряет квоффл ровно по траектории бладжера, тем самым сбивает его с пути и спасает задницу Цзяня от неприятной встречи. — Не витай в облаках! — кричит Чжэнси прямо над головой Цзяня. Он привлекает внимание дикого мяча, ведёт его за собой как истинная приманка. — Мы ведь на метлах! — Цзянь выдает очевидное, к тому же весьма забавное высказывание, которое Чжань сопровождает усмешкой. Когтевранец загоняет бладжер в ворота Гриффиндора, сбивает ориентацию и тот теряет след двух волшебников. Цзянь с облегчением выдыхает, когда сумасшедший мяч улетает прочь в поисках очередной жертвы. Ветер сегодня что надо. Сама матушка природа помогает гриффиндорцу в этом поединке один на один. Где нужно ветер сыграет свою роль и поможет Цзяню избежать столкновения, где-то подстрахует, а иной раз и вовсе отгонит Чжэнси от квоффла, давая шанс. Благодаря щедрости природы, Цзянь обгоняет Чжэнси, отбивает с его рук мяч и загоняет его в ворота когтевранца. Их счет сравнялся.       Они одни на поле, поэтому победные вскрики Цзянь производит самостоятельно на всё поле и немного за его пределы. Чжэнси приходится прикрывать уши, вжимая голову в плечи — уж очень взбудоражен своими победами друг. Но это не плохо. Намного лучше недавнего состояния, когда Цзянь толком не ел, не пил и не спал. Эти неожиданные поездки к семье Хэ высасывают все силы из подростка, Чжэнси страшно представить какие испытания приходятся на долю друзей в моменты их одиночества. Поэтому Чжань надеется, что им нескоро придется разлучиться на долгие недели. Цзянь просит финальный раунд с участием снитча. Чжань готов принять поражение без этого — за золотым мячом ему не угнаться, он слишком рационален для позиции ловца. Однако мяч все же вылетает из чемодана и прячется среди пустых трибун от Цзяня. Чжэнси не мешает другу в тренировке, решает набрать себе в карман несколько очков и забивает в ворота Гриффиндора свободные мячи. Тщательно считает в надежде отобрать у друга победу за счет своих хитрых уловок. Цзянь гоняется за снитчем уже пятнадцать минут и все никак не может его догнать. Чжань насчитывает красивое количество очков в свою пользу и решает прекратить безрезультатный труд Цзяня. Когтевранец спускается с метлы прямиком на землю. Он открывает чемодан, призывает золотой мяч обратно в убежище. Они с Цзянем должны вылететь из-за трибун — примерно в той стороне Чжэнси слышал, как в погоне метла рассекала воздух. Снитч появляется один. Пару раз крутится над чемоданом и в один миг падает внутрь. Когда снитч уже лежит на месте, к Чжэнси подлетает Цзянь. Гриффиндорец вымотан не на шутку. Он спускается на песок к другу, его сбитое дыхание Чжань слышит за десять метров. Чжаня, помимо дыхания, беспокоит шатающаяся походка друга. Парень еле переступает с ноги на ногу, покачиваясь из стороны в сторону. Он прижимает руки к рёбрам, словно те могут рассыпаться. — Что случилось? — Чжэнси в собственном тоне замечает нотки, присущие матерям. Не нравится проявлять такого вида обеспокоенность, но по-другому не получается. Цзянь И тот ещё ребенок. — Немного задел трибуну, — Цзянь шипит как самая настоящая гадюка. Плотно прижимает руки к ребрам, потирает ушибленное место. — Почти поймал снитча, вот гадство! Чжэнси больше не хочет слышать о снитче. Он закатывает рукава своей формы: — Дай посмотрю. У Цзяня нет выбора. Он послушно убирает руки и поднимает край формы, оголяет торс с грудью. По телу тут же пробегает табун мурашек. Чжань сразу замечает ушибленное место — пару царапин с покраснением. На такой бледной коже можно рассмотреть что угодно. Чжэнси подушечками пальцев ощупывает увечье, немного давит, на что Цзянь дергается и тут же мямлит о боли. — Просто ушиб, видимо, — подобного у Цзяня хоть отбавляй. На одну больше на одну меньше. — Кровоподтек появится. Мне вылечить? Цзянь отрицательно качает головой, отпуская край одежды: — Да пройдет. Не волнуйся, Сиси! Чжэнси молча соглашается с решением и убирает остальные мячи обратно в чемодан. Цзянь неподалеку массирует свою руку, видимо, и с ней что-то не так. Он обеспокоен своим нынешним физическим состоянием. После всего стресса, тело стало реагировать на все по-другому. Цзянь перестал замечать за собой изменения, которые до сих пор должны наблюдаться в растущем организме. Зато с каждым днем тело будто слабеет, обсыхает. Теперь и жира толком не осталось, одни мелкие мышцы, кожа да кости. Волосы длинные, уже до плеч достают, с такими запаришься играть. Стоит укоротить до матча.        — Со следующего года отменят все игры по квиддичу, — монотонно сообщает Чжэнси, упаковывая сумку с мячами. Он читает мысли, точно их читает. Цзянь боится чжаневской проницательности. Однако новость для него ожидаема. После возвращения Того-Кого-Нельзя-Называть, можно запросто забыть о развлечениях.        — Лишь бы на Рождество никаких запретов не было, — Цзянь скрещивает пальцы, поднимая руки к небу. Небеса должны быть благосклонны к своим земным товарищам. Цзянь очень надеется на это и все же надувает губы в разочаровании. Настроение медленно, но верно, портится. Парень чувствует горечь, подступающую к сознанию, чувствует нарастающее раздражение в груди. Доживать вторую половину дня с кислой миной в планы не входит, поэтому Цзянь долго не раздумывает, просит Чжаня подержать метлу, а сам раздает себе мелкие пощёчины. Чжэнси не удивлён, только раздражен не меньше. Правда, на друга. Чжань кидает метлы на землю, перехватывает руки Цзяня у лица:        — Прекрати, — со всей возможной строгостью в голосе. Цзянь тут же напрягается. — В любом случае это Рождество мы отпразднуем все вместе. Цзянь, румяный от собственных ударов, с глупым выражением лица, спрашивает:        — Ты серьёзно?        — Ещё как, — Чжэнси для пущего эффекта улыбается. Его улыбке Цзянь верит безоговорочно. От былого раздражения остаются только отпечатки ладоней на щеках. Чжань отпускает Цзяня и тот сразу же валится на землю. На лице расцветает улыбка, сквозь губы вырывается вздох облегчения. Цзянь И ложится на траву, закинув руки за голову, и наблюдает за тем, как облака меняют свои образы, пока плывут по небу. Вот слон превращается в бабочку. Чуть дальше дракон преображается в поезд, надо только крылья убрать. Хорошее дело, расслабляет, отвлекает от боли в ребрах и ужасном насморке. Он серьёзно простудился, но беспокоиться за него не нужно.       Беспокоит его другое. Их долгожданный разговор еще не состоялся. Честно, мальчишкам страшно. Что первый, что второй желают поднять щекотливую тему, но так боятся реакции друг друга! Откладывают до последнего и каждый притворяется, что обещания Чжэнси вовсе не было. Так долго не может продолжаться однозначно. Чжэнси не балабол, как ни посмотри. Он благородный парень, чуткий. Цзянь уверен — Чжэнси помнит данное слово и ждет подходящего момента. А лучшего момента, чем сейчас не найти. Они вдвоем, в ближайший час никто не планирует их прерывать, они на открытом поле, как на ладони, а значит само расположение ведет к тому, чтобы раскрыть все карты. Но Чжэнси не торопится заводить шарманку, он ведёт себя спокойно, рассудительно и ничто в его поведении не выдаёт переживаний. Они присутствуют, конечно, он полон переживаний и боится ненароком их показать, чем, уверен, испортит выстроенные между ними отношения. Медленно, но верно он прощупывает почву, готовится, а главное готовит Цзяня. Гриффиндорец этого не знает, но Чжань тщательно следит за его состоянием и реакциями. Одним словом — ждет подходящего момента. И сегодня, к сожалению, не этот момент. На тренировочном поле гости. Со стороны раздевалок под ручку ковыляют два силуэта. — Гляди, кто пришел! — Цзянь указывает в сторону прибывших. Тянь и Мо. Ковыляют в буквальном смысле. Шань прихрамывает, хоть почти и не касается земли. Хэ его на руках удерживает так, что по земле только носочки пыль собирают. — Думали, ты неделю будешь валяться! Парни подбегают к друзьям, тут же хватают Гуаньшаня под мышки. Несмотря на его бурные протесты, они несут Шаня в самую середину поля, где оставили вещи, и усаживают на постеленные мантии. — Нам разрешили прогуляться на свежем воздухе, — Тянь подсаживается к Мо, подает ему из сумки бутылку воды с какими-то пилюлями. — Выгуливаешь Рыжика? — Это я выгуливаю псину, — Шань толком не допивает, но спешит кинуть остроумный ответ. — Что говорит врач? — Чжэнси присаживается рядом, лицом к друзьям. Он пощипывает пожелтевшую траву, не отрывая взгляда от бесчисленного количества бинтов и пластырей на Рыжем. Мо делает жадный глоток, поэтому вместо него отвечает Тянь, который вовлечен в лечение Шаня не меньше врачей лазарета: — Что на нем заживает все как на собаке. Кто здесь еще псина, а? Тянь щипает Мо за щеку, ему это действие стоит пару пощечин. Цзянь садится рядом с Чжанем, сам погруженный в процесс разглядывания лица друга. Такие сверлящие взгляды заметить несложно, что очень смущает Мо. Он спешит успокоить друзей: — Это уродство заживет само по себе, — никаких пояснений не требуется, но Шань для чего-то обводит пальцем вокруг своего лица. — Они не хотят перенапрягать меня. Из-за… того заклинания организм может неоднозначно среагировать на другие, поэтому они дают мне восстановится самостоятельно. Говорят, могут начаться хронические боли, но пока все хорошо, никаких проблем.       Проблем, действительно, никаких. Спустя день Рыжий мог самостоятельно передвигаться. Через два дня тело окрепло, к парню вернулась былая сила, и вот спустя три дня синяки на лице уже не болели, царапины, благодаря мази, исчезли и Мо был как огурчик. Его беспокоило далеко не собственное состояние и даже не учеба, которую он с удовольствием пропускал, а мама. Главной проблемой стало известие о скором визите матери в Хогвартс. Конечно, директор должен был уведомить о трагедии родителей. На что рассчитывал Гуаньшань, когда молил старика держать язык за зубами? Такая халатность стоила бы директору пару лет в Азкабане, но Мо, на момент разговора, не особо понимал этого. Завтра ему предстояла встреча с матерью. Шань еще не придумал слов утешения. Мама будет плакать, она будет очень много плакать и умолять Шаня покинуть школу, вернуться домой, там где безопасно и где его ждут. А когда мама узнает о наказании, которое ждёт виновника, её охватит истерика. Как же плохо — знать маму как облупленную. Мысли о завтрашней неразберихе пожирают Мо с самой ночи. Толком не выспавшись, он потратил половину дня на размышления. Лишний стресс не идет на пользу организму и может вызвать боли, о которых без остановок талдычат врачи, поэтому Хэ Тянь не нашел лучшего способа, чем вывести Мо на улицу к друзьям. Даже так, Мо умудряется вспоминать о матери и сразу терять настрой. Но рядом с Цзянем грустить у него не получится. Друг отлично реагирует на смену настроения, он знает, когда стоит следовать этим изменениям, а когда нет. И сейчас гриффиндорец не позволяет Шаню надолго впадать в уныние, рассказывает о предстоящем матче против Слизерина, показывает Мо снитча. Тот его видел разве что на поле. Но видеть его доли секунды в руках других игроков и видеть прямо перед собой — однозначно другие ощущения. Мо действует под ритм настроения. Он заворачивает рукава, открывает незажившие гематомы, рассказывает как медсестра каждое утро намазывает на него вонючую мазь из экскрементов какого-то волшебного существа. В его копилке бесполезных навыков добавился новый — так искусно определять какому животному принадлежит дерьмо никто не сможет. Чжэнси с Тянем в разговор не встревают, им хватает ума не лезть. Однако друг с другом им тяжко вести непринуждённый разговор. Чжэнси не может начать с Тянем беседу, которая бы не перетекла в ссору. Чувство, что нужно срочно выплеснуть на Хэ всю вселенскую злость пропадает очень медленно. Поэтому на разговор с Хэ он не нарывается, но игнорировать друга не собирается. Они здороваются, коротко интересуются делами и также прощаются. Хэ такой расклад дел устраивает. Он отлично понимает чувства Чжэнси, не лезет испытывать терпение пай-мальчика. Чжэнси сильно обижен на Тяня. За то, что заставляет волноваться, за утаивание, за то, что втянул в свои семейные проблемы Цзяня. Причин огромное множество, а повод для обиды не заставил долго ждать. Но Чжань долго сердиться не умеет, Цзянь тому подтверждение. Через пару недель он оклемается, а восстановление Шаня будет этому на руку. Поэтому сейчас им всем важно побыстрее поднять Мо на ноги, а весь негатив обходить стороной. Но Цзянь оказывается другого мнения: — Что будем делать? — вклинивается Цзянь в монолог Рыжего о лечении. В его голосе Тянь замечает злые нотки. Хэ напрягается, он первый уточняет вопрос: — Ты о чем? — Оставим Шэ Ли безнаказанным? Это имя должно быть под табу на всех уровнях закона магического мира. От этого имени волосы дыбом встают. — Цзянь… — Чжэнси тяжело вздыхает, запрокидывая голову к небу. Гриффиндорец знает, что следует за этим тоном, поэтому заводится с полуоборота. Ведь лучшая защита — это нападение. — Ублюдок заслужил справедливого наказания! — Его накажут, — чеканно сообщает Мо. Он с каждой секундой опускает голову ниже, будто в состоянии разглядеть жизнь в траве. — Его просто исключат. Он маглорожденный, ему ничего за это не будет. Да, фактически Шэ Ли — волшебник, оба родителя которого являются маглами. Не всем известна маленькая тайна их семьи, да и та — пустой неподтвержденный слух. Законы волшебного мира лояльны по отношению к маглорожденным и то, что жестоко наказуемо для волшебников и полукровок, вполне простительно для выходцев из мира маглов. — И что ты предлагаешь? Обойтись с ним также? — Конечно, нет! — возбужденно кричит Цзянь. — Но и спускать все с рук нельзя! Такие люди должны получать по заслугам, иначе дальше будут творить, что им вздумается. В разгар спора между Цзянем и Чжанем с не наилучшим высказыванием вклинивается Хэ: — Я разберусь с этим. Все пропускают резкость в голосе Хэ, весь настрой сбивает Шань своим истеричным, до ужаса хриплым вскриком: — Никто, блять, слышите?! Никто и ничего делать не будет! — сразу же Мо заходится в сухом кашле. Он не дает парням сообразить, как тут же продолжает: — Это… Кха-ха! Мое с ним дел-кхо! Хэ ставит под нос Шаня ещё одну бутылку с водой: — Давно уже не только твое. Мо, ожидаемо, игнорирует сказанное и в злом расположении духа опустошает всю бутылку залпом.

* * *

      Живот предательски урчит. Сколько бы Чжэнси себя не уверял, но голод никуда не пропадает — лишь усиливается, стоит вспомнить набитые столы в Большом зале. Он не хотел есть, точнее, не мог. Кусок в горло не лез, при виде друга за столом Пуффендуя. Шань набирал мизерные кусочки риса и осторожно жевал по две минуты, будто его зубы готовы раскрошится от одного неверного движения. Он съел треть от своей порции, которую итак уменьшили, а остальное время Шань попивал сок из трубочки и морщился от раздирающей боли. Мо поел, а Чжэнси не смог, вышел из зала и исчез в гостиной Когтеврана. Чжаню на физическом уровне больно смотреть на друга. Наблюдать как долго пропадают следы издевательств, которые можно было избежать, если бы Чжэнси вовремя спохватился. Если бы прислушался к шестому чувству и, после пятнадцати минут отсутствия Шаня, пошел его искать. Если бы был зациклен на жизни в Хогвартсе, если бы не тонул в переживаниях об одном гриффиндорце. Если бы, если бы. С того дня «если бы» не перестают крутиться у Чжэнси на уме. Он понимает — он не единственный тонет в угрызениях совести, но если другим он может придумать оправдание, самому себе найти не получается.       Чжэнси запустил патронуса с двадцатой попытки. Позитивные мысли не задерживались в голове, превращались в кашу непонятных образов из всего и вся. Поэтому появлению шерстяного друга он рад, очень рад. Патронус приносит чувство защищенности, которое не получить одними мыслями. Хорошее заклинание. Пес бегает по комнате, залезает на соседскую кровать, мнет одеяло и скидывает учебники со сборниками. Очень активный патронус — полная противоположность хозяина, которому сложно руку поднять, чтобы взмахнуть правильно палочкой. Присутствие яркой животины улучшает состояние парня. Несмотря на то, что оно является безжизненной формой, лает и машет хвостом вполне реально. И тепло от пса исходит как от живого существа, шерстка приглаживается как настоящая, даже дыхание — громкое, словно патронус действительно замаялся от бега. — Не голодный? — доносится со стороны двери. Цзянь выглядывает из щели.       Неожиданный визит. Чжань выпрямляется по струнке, пес переключается на прибывшего гостя. Патронус бежит навстречу к Цзяню и путается у него в ногах, Слава Мерлину, Цзянь ловец не просто так, поэтому удачно избегает падения. — Аппетита нет. Чжань освобождает место рядом с собой. Цзянь И принимает приглашение, валится рядом с Чжанем на пол. Шерстяной друг находит себе игрушку — галстук хозяина. Под конец игры от него ничего не останется. В их совместном молчании появилась неловкость. В какой момент она пришла? Чжэнси так сразу не вспомнит, но эта натянутая струнка над их головами материализовалась задолго до признания Цзяня. Новый этап взросления их совсем не щадит. Цзянь опускает голову к ковру, перебирает синие ворсинки. — Днем я глупость сморозил. Цзянь И смелый парень. Очень добрый, а что главное — он умеет признавать собственные ошибки, не боится просить прощения и переосмысливать свои слова. В нем нет бараньего упрямства Шаня, притворства Тяня и скованности самого Чжаня. Чистая, наивная душа. — Нет, ты прав, — Чжань спешит перебить друга. Этой комнате хватит тревожных мыслей одного Чжэнси. — Такое спускать с рук нельзя, это ты точно подметил. Но не нам его наказывать. Юноша поддакивает. А что делать? Чжэнси всегда прав, с какой стороны ни посмотри. Они бессильны в вопросах правосудия, им остаётся надеяться на воздаяние. Долго о плохом размышлять не получается — только не в одной комнате с этим милым существом. Патронус поглощает весь негатив, как и внимание Цзяня. — Назвал его? — парень похлопывает по бедру, подзывая патронуса Чжаня. Он не обучен командам, но волшебным образом распознает желание гриффиндорца, подбегает к нему. — Нет. Зачем? — Чжань определенно сконфужен вопросом. Он не видел смысла в придумывании клички, но раз Цзянь интересуется этим, значит, что смысл имеется. — Как же! — возмущно восклицает. Юноша почесывает за ухом пса. — Это же твой защитник и верный друг! Цзянь пока говорит, надувает губы, активно почесывая волшебного друга. Патронусу приходится по душе такое внимание, он виляет хвостом с бешеной скоростью, кажется, вот-вот шерсть разлетится по всей комнате. Приятная глазу картина. Чжэнси не может оторвать взгляда от Цзяня, играющего с псом и галстуком. Полная идиллия — вот чего так не хватало сердцу после долгой разлуки. В груди трепещет от вида скромной улыбки Цзяня. От его взволнованного взгляда и неловкого вопроса: — У меня что-то на лице? — Цзянь касается щеки, где, по его предположению, уже образовалась дыра от пристального взора Чжэнси. — Нет. Просто ты невероятно красивый, — Чжань без всякого умысла выдает откровенную фразу. Так непринуждённо и легко, будто эти слова не стояли у него в глотке с тех пор, как ему впервые захотелось это сказать. Сказать так, словно кроме Цзяня и его красоты не существует больше ничего.       Гриффиндорец прячется в локтях. При таком сердцебиении невозможно сохранить лицо. Пес не понимает, почему светлый мальчишка перестал размахивать галстуком, играясь с ним. Он тычется носом в макушку, Цзянь еле ощущает тепло от пушистого защитника. Однако оно не помогает отвлечься и полностью забыть сказанное. Цзянь больше всего на свете хочет забыть. Потому что он не сможет так беззаботно общаться с Чжэнси. Каждый взгляд в его сторону будет напоминать об этих словах, каждая мысль о нём будет вновь прокручивать эти слова и распалять чувства Цзяня. Схоже с какой-то средневековой пыткой, но лучше бы его четвертовали. Чжань считает, что время игр подошло к концу. Патронус чует намерения хозяина, отскакивает от парней и исчезает. Теперь в тишине комнаты можно расслышать тяжелое дыхание Цзяня. Это он делает дыхательную гимнастику, успокаивается. Чжэнси кончиком пальца касается раскрытой ладони парня. Цзяню безумно щекотно и хочется отдернуть руку, но мысль о том, что его касается Чжэнси пробегает по всем фронтам и останавливает конечности от лишних движений. Чжань не видит сопротивления в полном бездействии, поэтому решается сцепить их руки в замок. Он переплетает пальцы, немного сжимает руку, придавая своему жесту уверенный характер. Мило, что у Цзяня мгновенно начинает потеть ладошка. Он смущается, хочет расцепить руки, но внутри него чёрты во всю бьют колокола, кричат не делать глупостей — кто знает, когда ещё перепадет возможность так романтично посидеть с Чжанем. Гриффиндорец совсем не соображает, не знает кого слушать, отчего рука у него то дергается в попытке выйти из плена, то уверенно сжимается. А Чжэнси даже не замечает вспотевшей ладошки Цзяня. Он больше сосредоточен на сухих костяшках, на длинных и худых пальцах. На том, как хорошо рука Цзяня лежит в его собственной. На том, как гармонично его жилистые руки смотрятся с тонкими Цзяня. Теперь ему сложно будет представить на месте этой руки чью-либо ещё. Кажется, Цзянь только что её заклеймил.