Моё марево заката

Кипы бумаг возвышаются огромной глыбой, намереваясь повалиться и улететь на ветру, исходящего из окна. Письменные перья беспорядочно разбросаны по резному столу, насмешливо прячась в пролетах книг, а одинокий подсвечник жалко горит, еле — еле освещая письмена. Тонкий указательный палец пробегается по строчке, поскрипывая недлинным ногтем. Острый стержень пера размеренно шуршит по папирусу, выписывая нужные слова. Бездонные глаза цвета ясного неба измучено жмурятся, моля хозяйку об отдыхе. Откидываясь на высокую спинку кресла с красной обивкой, женщина обессилено скидывает с плеч болеро, разминая затекшие мышцы. На часах давно уже перевалило за девять вечера, стуча надоедливыми стрелкам и напоминая хозяйке кабинета, что пришло время отвлечься от работы и дать себе возможность передохнуть. Действующий магистр Ордо Фавониус ночами забывала о сне, добровольно отдавая себя на съедение работе. Никаких поблажек. Она сделала не достаточно, чтобы пожалеть себя. Семейная установка: «За Мондштадт, как и всегда» приятным грузом возлагалась на плечи Джинн, делая ее истинным патриотом родины. Она никогда не жалела сил и времени, помогая народу до последней капли. Срывалась с раннего утра на работу, разгребая документы, на заседаниях решала сложные вопросы и искушала себя вылазками на разведки, помогая бравым воинам победить врага. Она никогда не жаловалась и даже не допускала в мыслях, что устала. Для нее была божьей благодатью та жизнь, которой она жила. Она была той, на кого можно положиться и той, кто всегда поддержит. И ее устраивало такое положение дел. Магистр даже иногда жалела, что нельзя отказаться от сна, чтобы выполнить больше поставленных задач. В дубовую дверь кратко постучали, оповещая о визите. — Войдите, — даже не смотря в сторону входа, Джинн вновь возвращается к бумагам, раскладывая по датам. Дверь скрипя открывается, напоминая женщине ее смазать. Надо записать, чтобы точно не забыть. Высокие каблуки звонко постукивают по паркету, точно обозначая магистру кто же пришел в ее обитель. — Девочка моя, пора пить чай! — с подносом в руках, прямиком напротив стола, стояла библиотекарь Ордо Фавониус, заполняя своей безумной энергией все пространство, даже не позволяя протиснуться. — Лиза, я работаю, — на выдохе говорит рыцарь, быстро кидая взгляд на подругу и плавится под зеленью глаз, что настойчиво ожидала услышать положительный ответ, — Мне правда некогда. Если хочешь, то сядь рядом и попей сама. — Ох, нет, свет мой, — и женщина наплевав все рамки приличия пышным бедром ловко отодвигает кипу бумаг, которая, на удивление, даже не потеряла ни единого листика, — Ты так засидишься и рассвет встретишь, — с характерным стуком и звоном посуды, Лиза ставит серебряный поднос на освобожденное место. В нос мягко ударил запах свежей выпечки и ароматных нарезанных яблок. Нагло пропуская мимо ушей далеко не женственные вопли желудка, Гуннхильдр пододвигает ближе к себе документы, с особым упорством продолжая подписывать очередной рапорт. Но, какой бы ни была упрямой блондинка, ее подруга не уступала в упрямстве, уже бесцеремонно выхватывая из огрубевших пальцев перо. Раздосадованный стон отзвучал эхом в каждому уголке темного кабинета. — Зайчики? Серьезно? — наконец обращая свое внимание на посуду, усеянную яствами, Джинн замечает как вышеупомянутые яблоки были вырезаны дольками в форме зайчиков. И наверняка это произведение искусства сотворила библиотекарь, скучая в душных стенах, усеянных миллионами книг. Ну конечно, делать же больше нечего. — Будешь возникать, я их вырежу в следующий раз в форме хиличурлов, — притворно обидчиво бурчит обладательница электро и, подцепляя изящными пальчиками рядом стоящий стул, подсаживается напротив женщины. Злиться на Лизу Джинн не могла. Обижаться — да. Объяснять, что она безответственно относится к своей работе — да. Но злоба — никогда. Эта невероятная женщина была единственной, кто принимала все заскоки трудоголика и достаточно виртуозно плевала на все возражения, спасая горячо любимую подругу от переутомления. И, на самом деле, это было так чертовски вовремя. Всегда. — Сегодня пробуем новый сбор, — объявила маг, разливая по белоснежным чашечкам травяной чай, — Донна любезно мне открыла новое сочетание вкусов: ветряная астра, мята и кусочки валяшки. Я как попробовала, так и потеряла дар речи! Никогда бы не подумала! Она гений! Это был особый ритуал, когда Джинн и Лиза собирались вместе. Совершенно полные противоположности друг другу, идеально подходящие. Нет ни единого качества, взгляда на жизнь, где они могли сойтись, но они помешались на поисках новых интересных вкусов напитков. Каждый, кто врывался во время чаепития в кабинет, мгновенно закрывал дверь под свирепым взглядом библиотекаря. Это была зависимость, не иначе. Взяв кружку в руки, пальцы приятно опаляло теплом, расслабляя. Блондинка поднесла сосуд поближе к лицу и вдохнула аромат, удовлетворенно выдыхая. Яркая нотка освежающей мяты успокаивала, сопровождаясь сладковатым ароматом астры и валяшки. Сделав пробный глоток, мечница не сдержала удивленного взгляда на собеседницу, с жадностью припадая бледными губами к чаше. — А я говорила, — с лицом истинного знатока, Лиза вторила действиям Джинн и отпила чая, довольно жмурясь, — Первое место! И наступила умиротворенная тишина, сопровождавшееся изредка шелестом уличных деревьев. Библиотекарь иногда кидала взгляды на рядом сидевшую женщину, в мыслях восхваляя себя аки спасителя (мне кажется, или с Кэйей они сговорились?). Ее по — истине огромное сердце обливалось кровью каждый раз, видя как магистр не жалея своего здоровья ночами напролет купалась в делах, как будто добровольно себя утапливая все глубже, и глубже. Ей была в дикость такая фанатичность своему делу, хотя она соврет, если скажет, что не может сама так увлечься, но лишь изредка, когда был настрой. Она слишком любила и дорожила собою, чтобы нагружать тоннами работы. Так и все золотые годы можно потерять, не узнав истинного прекрасия жизни. — Слышала о Дилюке? — облокачиваясь локотком о массивное дерево стола, русоволосая кладет острый подбородок на ладошку, — Как узник сидит в госпитале, под надзором Барбары. — Да. Слышала, — помрачнела Джинн, ставя чашку на блюдце, — Пусть сидит. Может головой научится думать, — сказала как отрезала женщина, стремительно пряча смущенный взгляд от ошарашенного напротив. — Это говоришь ты?! — всецело переключая все внимание на девушку, Лиза ставит чашечку на стол и пододвигается ближе, — Та, кто лишнего слова при нем не скажет?! ⁃ Это еще почему?! — оскорбляется доблестный рыцарь, сжимая кулаки и стукая по столешнице, — Да у меня повода не было! — Да ты постоянно оды кричишь об уважении к нему! — возмущено изрекает библиотекарь, — А он плюет на все законы, да загадочно возвращается не пойми откуда решетом! — Что ты хочешь от меня? — вымученно смотрит на женщину Гуннхильдр, — Если ты упряма, то в нем упрямости во сто крат больше, — и хватается указательным и большим пальцем за переносицу, разминая, — Он не послушает меня. Лиза кокетливо смеется и облокачиваясь изящной ладонью о столешницу низко наклоняется к подруге, — Да ты просто с мужиками общаться не умеешь, — она выгибает бровь дугой, пронзительно смотря в глаза напротив, развратно шепча, — Одинокий и грозный владелец Винокурни, — и библиотекарь прижимает указательный палец свободной руки к своим пухлым губам, закусывая острый ноготок, — Наверняка в постели он… — Лиза, довольно! — на ультразвуке изрекла Джинн, покрывшись неконтролируемым румянцем, — Иди делами своими занимайся! — Вот и пойду, — расплываясь в неприличной улыбке, женщина встает из-за стола, забирая поднос с пустой посудой, — А ты так и сиди одинокой птицей в своей берлоге. — Вот и буду сидеть, — шипит в ответ белокурая, расправляя точеные плечи с проступающими мускулами. — Слушай, — как бы невзначай говорит маг поддевая худой ногой дверь, открывает дверь и загадочно улыбается, довольствуясь замешательством магистра, — А ведь птичек он любит. — Лиза! И в закрытую дверь прилетает скомканный бумажный шар, глухо падая на пол. Эта женщина была невыносима. Как курица наседка она в любом разговоре обязательно упомянет винодельного магната, настойчиво пытаясь свести два одиноких сердца. А ведь она видела намного больше, чем они сами. Жаль, что собственные мозги не вставишь другому. Было бы всё намного легче и проще. Действующий магистр обессилено падает головой на стол, сжимая зубы от неконтролируемого девичьего смущения. Ее крайне утомляли намеки подруги. Хотелось отгородиться от лавины под названием: «Да раскройте вы глаза!». Как бы трепетно она не любила прочтенные романы, как бы не мечтала она о крепкой любви и женском счастье, но хладный разум отрезвлял и напоминал, что места для безрассудных чувств нет. Она дала себе обещание до возвращения Варки сделать Мондштадт лучшей версией того, что было. Она не должна упасть в грязь лицом, и эта установка помогала идти вперед, забывая об усталости. Но, что было самым абсурдным и забавным в данной ситуации? Что Джинн спустя несколько вдумчивых взглядов в стену резко встает и, накидывая обратно на плечи болеро, уходит прочь из кабинета и штаба, направляясь в ночной госпиталь. Монахини не удивляются визиту магистра в ночное время, считая это должным и самой собой разумеющимся событием. Услужливо объясняют как пройти в нужную палату и прощаются, с содроганием души желая удачи совладать с нерадивым пациентом, что настырно отказывался принимать любую помощь и напрочь плевал на святые устои, даже слишком часто грязно ругаясь от саднящей боли в боку. Окидывая тяжелым взглядом нужную дверь, Джинн подносит кулак к дереву, намереваясь постучать, но рука бессильным грузом падает вниз. Не может. Не понимает, что скажет. Как донести в правильном русле информацию, чтобы он понял, а не отгородился, как обычно, колючей проволокой вокруг себя. Женщина нервно поправляет хвост, туже затягивая и шумно выдыхает. Не успевает себя уговорить от этой больной затеи и три раза тихо стучится, в сердце надеясь, что он спит и ей не придется страдать. Но судьба другого была мнения. — Да. Просто. Лаконично. Как всегда бесчувственно. Магистр открывает дверь и заглядывая в просторную палату, проскальзывает в помещение. Темно. Лунный свет мягко укрывает мебель палаты, склянки поблескивают, отражая звездное небо, видневшееся из открытого окна. Свежесть ночного сквозняка заставляет женское тело покрыться мурашками. Изучая взглядом палату, взор действующего магистра находит виновника всего торжества, мирно восседающего и бессовестно нарушающего правила монастыря на подоконнике. Одна нога закинута наверх, согнутая в колене, вторая спокойно свисает вниз, касаясь носком деревянного паркета. Из-под расстегнутой черной рубашки виднеются потрепанные белесые бинты, тугим поясом окрутившие мужской торс, скрывая от взора ранение. Рукава закатаны до локтей, показывая множество шрамов на предплечьях. В сердце предательски закололо от картин, всплывавших одна за другой, показывая в каких событиях он получил каждую из ссадин. В нос ударил тяжелый запах никотина. Небесный взгляд упал на мужскую кисть, в пальцах которой находилась сигара, тонкой струйкой от которой, дым возносился прямиком вверх. Сухие губы с жадностью припадали к запретному, втягивая едкий дым. Точеные мужские скулы с особой манящей красотой подчеркивались тенями, а вдумчивый рубиновый взор медленно перенесся с усыпанного звездами неба на гостью. Дым резко ускользнул с сухих мужских губ и мужчина морщась поворачивается всем корпусом к давней подруге, спускаясь с насиженного места. Колеблясь, женщина растерянно мечется взглядом по помещению, как будто в поисках спасения или поддержки. Джинн четко представляла себе каков будет их разговор и воодушевленная своей необычайной уверенностью мгновенно, как переступила порог, напрочь забыла все то, что хотела донести. Мучительно тяжелый как свинец мужской взгляд припечатывает ее прямиком к полу, заставляя провалиться. Это были не те глаза, которые она знала много лет тому назад. Там была жизнь. Там был энтузиазм и сильнейшая идея, которая померкла под гнётом тяжелой судьбы. И очень жаль, что не в ее силах было вновь зажечь этот жгучий огонь, от которого кровь застывала в жилах. Женщина сквозь внутреннюю борьбу делает пробный шаг в сторону старого друга и кидает беглый взгляд на забинтованную рану, молясь всем Богам, чтобы на лице не было заметно на сколько ей больно смотреть на него в таком состоянии, — Люк… — забывая о формальностях, Джинн делает еще один шаг к нему навстречу, — Я… — Нет, — мужчина выставляет грубую ладонь вперед, останавливая и хмуро смотря исподлобья на Джинн, — Я знаю зачем ты пришла, и этот разговор изначально провален. И ты это тоже знаешь. Да, черт возьми, знает. И на душе гадко и мерзко от осознания насколько она бессильна и слаба. Она всегда поражалась и старалась перенять эту черту у Дилюка. И изредка у нее это получалось. Но не с ним. Не с ним. — Ты же видишь до чего это доходит, — с еле слышимым отчаянием в голосе, магистр останавливается посреди комнаты, — Прими мою помощь. Прими помощь Ордена. — Вздор, — выплевывает слова, силясь вдогонку еще не сплюнуть на пол для подтверждения слов, — Ты себя слышишь? Какая к черту помощь от Ордена? — он говорит тихо, но каждое слово как будто молотком стучит в груди, отпечатывая все отвращение к организации мнимых спасителей, — Я уже доверился. Надеялся на помощь, — шипит Рагнвиндр и отворачивается, облокачиваясь на каменный выступ стены возле окна, — Получил троекратное дерьмо завернутое в яркой обертке, — и шумно затягивается сигарой, нервно выпуская резким потоком дым. Не смея и сказать слова в ответ, женщина сжимает кулаки и с особой скорбью осматривает мужчину. Ей становится дико неловко и в то же время неимоверно обидно от того, что даже когда она стала действующим магистром, Дилюк не смог довериться ей. Он не считает ее той главной надеждой и верой в помощь. На его сердце едко выжглось клеймо обиды и злости. Потеряв свою семью и вслед за ней всю свою прежнюю жизнь, Орден, в который он свято верил и с особой фанатичностью служил на благо народу, отвернулся от него, настоятельно требуя скрыть причину гибели его отца, никак не выражая даже попыток помощи. Это был удар поддых и самое мерзкое предательство, в следствии которого он, отказавшись от мечты и светлой жизни, стал полагаться лишь на себя. И самое гадкое, что он имел на это право. И она это знала. — Ты живешь прошлым, — решается она сказать, — Ты забываешь, что сейчас я — та, кто может дать тебе возможность получить то, что ты хочешь. — Неужели?! — резко поворачивает голову мужчина в сторону собеседницы, — Джинн, ты забылась в своей фанатичной патриотичности и пропиталась насквозь принципами нашего светлейшего Мондштадта! — Не смей так говорить! — набирается смелости магистр и вздергивая подбородок подходит ближе к виноделу, — Ты утонул в своей скорби и злобе, напрочь забыв о присутствующих людях вокруг тебя! — и она со злостью всматривается в красные глаза напротив, специально надавливая указательным пальцем на рану, попадая прямиком в цель. Мужчина болезненно морщится и с особой злобой всматривается в сапфировые глаза напротив, намереваясь ответить, но Джинн перебивает повышая тон, — Если бы ты поделился со мной переживаниями и размышлениями, то твои странствия и бесчисленные бессмысленные травмы уменьшились в несколько раз! — Эти раны ничто, — он свободной рукой хватает женскую руку и резко отводит в сторону, сжимая тонкое запястье, — Что ты сделаешь? — Дилюк приближается к женскому лицу и рычит как зверь, — Что сделает твой свято восхваляемый Орден?! На блюдечке принесёт мне список всех ублюдков, что создали Глаз Порчи?! — мужчина небрежно откидывает женскую руку и щуря глаза, шипит словно змея, — Ты мне отца вернешь? Тяжелый воздух звонким свистом разрезает как будто напополам. С особой злостью звон пощечины о мужскую щетинистую щеку отдается прямиком на каждую хмурую стену палаты и все затихает, лишь нарушая тишину тяжелым и глубоким дыханием. Это было до безумия оскорбительно слышать от того, кого считал чуть ли не семьей. От того, с кем пережил множество невзгод и радостей. И Джинн не сдержалась. Неконтролируемая пелена слез волной укрывала взор небесных, потемневших от злости и обиды, глаз. Он был невыносимым. Тем, кто заставлял дрожать неконтролируемо от всепоглощающей злости. — Ты, мать его, ублюдок, — сквозь стиснутую челюсть рычит в ответ мечница, — Неблагодарный и эгоистичный ублюдок! Ты перечеркнул все, что я для тебя делала и готова сделать! — игнорируя ручьем полившееся слезы, Джинн в ответ шипит в мужское лицо, больно ударяя кулаком в плечо, — Сколько раз я покрывала Полуночного Героя, что плевал на все законы и поступал как ему вздумается?! Ты думаешь, что все твои действия безнаказанны и прикрыты защитой народа?! — и она иронично и едко смеется, закатывая глаза, судорожно вздыхая, — Ты ошибаешься! Ошеломленный такой невиданной наглостью и несвойственной грубостью, Дилюк потерял речи, стискивая челюсть до скрежета зубов. Для него дико видеть старую подругу в таком состоянии и это еще больше разжигало пламя ярости. Он был человеком, который пережил огромный шквал боли от несправедливости всего чертова мира и мерзкой судьбы, нахлебавшись вдоволь провалами. В силу упертого характера он не готов был принимать помощь. Да, и по честному, не верил он в успех. Может быть он, будучи незрелым тогдашним мальчишкой, смог бы открыться и довериться, но черствая взрослая душа, с огромным опытом за плечами, не позволяла ему переступить через свои принципы. И он незамедлительно решается на финальную точку в этом разговоре. — Да кто ты мне, чтобы указывать и нотации читать? — выпрямляется мужчина и свысока смотря на влажное от слез лицо, меняется в лице и холодно усмехается, — Хочешь посадить меня? Вперед. Я и оттуда выход найду. И это правда была точка. Точка, мать его, невозврата. В шоке замерев как будто от ответной пощечины, хотя, лучше бы это была она, Гуннхильдр растерянным и отчаянным взглядом вперилась в красные глаза напротив, выискивая хоть крупицы блефа. Но к ее горькому сожалению, он соорудил огромную стену, сквозь которую пробиться нереально. Он слишком четко обозначил ее место и от этого сердце предательски больно сжалось до крохотных размеров. Ответная усмешка появилась на бледных женских губах. Руки тяжким грузом падают вниз и выпрямляясь, Джинн горько выдыхает, — Действительно, — и она уверенно отходит от него, — Ты верно подметил. Кто я такая, чтобы указывать тебе? — Радует, что мы поняли друг друга, — сухо отвечает Дилюк, с уверенностью всматриваясь в глаза напротив, — Это всё? — Всё. Успешного восстановления, господин Дилюк. И она уходит, даже не посмотрев на него и громко закрыв дверь палаты. И не увидит уже никто, как она пройдя лишь пару шагов облокачивается спиной о стену и скатывается вниз, захлебываясь в беззвучных отчаянных рыданиях. Душу разрывает от всепоглощающей боли. От осознания потери родного и столь важного человека. И как он, с остервенением выбрасывая в окно сигару, ударяет кулаком о стену, счесывая до крови кожу. Зарывается руками прямиком в копну огненных волос, сжимая с остервенелой силой и отчаянно беззвучно воет от жгучей боли, падая на колени. Он остался бесповоротно один.