Моё марево заката

Мальчишеские пальчики нервно теребят край новой настиранной белой рубахи, всем своим вопиющим видом крича, что еще пару таких манипуляций и ткань порвется. От волос приторно веет терпким мылом, дразня ноздри и заставляя чихнуть. Миниатюрный детский кулачок неуклюже чешет нос и настырно щекоча все же вырывает тихий чих, сопровождающийся шмыганьем. Ясный азуритовый глаз нервно окидывает помещение, бегло перекидываясь с огромной блестящей люстры на потолке то на резную дубовую мебель, то на фарфор, стоящий на огромном, по сравнению с ним, столе, который по высоте еле дотягивался до его носа, когда он встает. Каблук новых туфель тревожно постукивает по ножке стула с мягкой обивкой. Кэйю откровенно пугала та ответственность, которую возложил на его плечи отец, нагло бросив кровинушуку в новом месте. «Это твой шанс. Ты наша единственная надежда» гулким эхом отдавались слова родного отца в затворах сознания, припечатывая к проклятому стулу в новом доме. Он был юн, зелен, ничего не знающий в неизведанном для него мире. Даже когда отец обучал его азам и предостерегал, что жизнь не настолько сладка, насколько он мог представлять, мальчик лишь наивно хлопал глазами и широко улыбаясь отцу крепко обнимал того и постоянно вторил: «Но ты же защитишь меня». И это оказалось самое большое заблуждение в его жизни. Сбоку послышалась возня с неловким бурчанием и перепуганный мальчик резко повернул голову в сторону звука, отмечая факт того, что дико непривычно ориентироваться в пространстве с одним закрытым глазом. Глаз, прикрытый невзрачной черной повязкой неприятно саднило и давило от постоянной темноты, голову покалывало от пульсирующих болей и веко неприятно тянуло от того, что приходилось постоянно держать глаз закрытым. С Кэйей рядом с характерным звуком уселся мальчик, примерно его возраста. С огромными рубиновыми глазами, длинными, такого же цвета, волосами, торчащими из-за завитости в разные стороны и огромной, широченной, и самой доброй улыбкой. — Не бойся, теперь ты будешь жить с нами, — ободряюще похлопал по плечу Кэйю мальчишка, стараясь как можно быстрее своим дружелюбием расположить к себе нового члена семьи, — У нас тепло и вкусно кормят! — Я… Я…- заикается бедный мальчик, вздрагивая от чуждых ему прикосновений, — Я не боюсь! — храбрится он и опускает голову вниз, упрямо смотря на колени, покрытые ссадинами, — Мне просто непривычно! С огненным взглядом, как и он сам, на энтузиазме мальчик только шире улыбается и даже немного хвастливо ударяет себя кулаком по груди, — Тебя защищу я! — и подцепляет ногой стул, разворачивая икнувшего от перепуга Кэйю прямиком к нему, — Ты — мой брат, а семья должна быть друг за друга горой! Хочешь соку? — игриво спрашивает он и вновь кладет уже две руки на плечи сидящему напротив названному брату. Синеволосый мальчишка вскидывает голову и удивлённо всматривается в сияющие глаза напротив. С души падает тяжкий камень и даже проскальзывает мысль забыть напрочь о всей жизни, которая была раньше. Нескрываемый интерес понять что такое настоящая семья застилает весь здравый разум, искушая поддаться детскому счастью. А может… Ну его, этот Каэнри’ах? — Хочу, — робко улыбается в ответ Кэйа. И он обещает себе сделать все для новой семьи. Он поверил Дилюку. Так звали его названного брата.

___

Мужской отчаянный вой разносится по всей окрестности, приглушаясь монотонной стеной ливня. Он никогда не позволял себе сорваться на столько животный крик, но сегодня его душа разбилась на миллион осколков, под натиском решения, которое ему пришлось принять. Руки до сих пор помнят, как меч с мерзким звуком разрываемой плоти протыкает насквозь самого родного человека во всей вселенной. Эти воспоминания прямиком кричат, что он — убийца. Он тот, кто разрушил добровольно всю свою жизнь. Он стал круглым сиротой. Хватаясь хоть за какую — то крупицу надежды, теперь новый глава рода Рангвидр в истеричном плаче прижимал бездыханное и, до боли в сердце, холодное тело отца. Мужская рука безжизненно лежала на грязной земле, одежда безнадежно потрепана в битве, а кровь заполоняла собою все вокруг. В отчаянии Дилюк как будто забивал последний гвоздь в крышке гроба, издеваясь над собой и проигрывая каждое счастливое воспоминание с отцом. Как они шуточно проводили бои на мечах, по окончанию бесцельно валяясь на пыльной земле, счастливо смеясь. Как Крепус шуточно морщил нос, когда его сын приходил постоянно облитый вином, а мальчишка защищался и храбрился, оправдываясь тем, что учился делать вино. Как по — отцовски он крепко обнимал Дилюка, с гордостью поздравляя его со вступлением в ряды рыцарей Ордо Фавониус. Сегодняшняя трагедия показала офицеру насколько прекрасна была его жизнь до этого проклятого дня. Дрожащие пальцы с апатичностью оглаживали щетинистые отцовские впалые щеки, утирая от противных капель дождя. Неконтролируемые рыдания набирали обороты и, прижимаясь лбом к ледяному лбу Крепуса, Дилюк сжимает зубы и вновь воет в отчаянии. Чуткий слух улавливает шаги позади себя и готовясь к новому раунду боя, Дилюк резко оборачивается, хватая рядом лежащее оружие, но в миг успокаивается и болезненно смотрит на подошедшего юношу, — Кэйа, отец… Он… Но замолкает, смотря на равнодушное лицо рядом остановившегося Кэйи. Как будто в прострации, синеволосый усмехается своим мыслям, со стыдом осознавая что со смертью Крепуса он получает настоящую свободу. С годами его позиция изменилась и металась из одного угла, в другой. В ночах юноша страдал от тяжкого выбора в пользу своей истиной родины или вновь обретенной счастливой жизни, но смерть названного отца… Все усложнила. В ту ночь Дилюк сослался на то, что, все же, с Кэйей они разные и трагедию переживает каждый по — своему. И их жизнь поменялась кардинально. В особенности после того, как Кэйа признался Дилюку с каким предназначением на самом деле он был подкинут в их дом. И это были похороны прошлой, счастливой, жизни Дилюка Рагнвиндра.

_____

На Винокурне было необычайно тихо и спокойно. Гулкие шаги отдавались эхом о стены отчего дома. Окидывая рубиновым взором необъятных размеров гостиную, Дилюк в миллионный раз отмечает как же много вещей настойчиво отправляют его в ту, прошлую, жизнь, напоминая как было там хорошо. Ваза, стоящая прямиком у входа, которую постоянно цепляли братья, когда в неловкой драке вваливались в дом, оповещая громким смехом отца, что непутевые сыновья вернулись с очередной тренировки. Диван, о который постоянно спотыкался Дилюк, пытаясь увильнуть от настойчивого отца, что с пошлой улыбкой подтрунивал над сыном в явно видимой симпатии к белокурой красавице Джинн. А один раз он вообще его застукал за тем, как юноша с мечтательной улыбкой рассматривал букет пышных одуванчиков, что планировал подарить вышеупомянутой девушке. После этих подколов букет незамедлительно отправлялся в урну, на последнем моменте который спасал Крепус. А огромный письменный стол служил точкой сбора мужской семейной свиты, где они, создавая видимость рабочей атмосферы, под кипой бумаг тайно перекидывались картами, возмущенно фыркая друг на друга, когда Кэйа в очередной раз тасовал колоду и невинно отводя взор в сторону, жаловался отцу, что Дилюк слишком волнуется о проигрыше и просто играть не умеет. Такой жизни могли позавидовать многие. И теперь Дилюк примкнул к этой группе людей. Выписали из госпиталя его буквально несколько часов назад и, больше не намереваясь находиться в этих противно пахнущих медициной стенах, мужчина устремился прямиком в свою личную крепость, Винокурню, намереваясь сразу же возвращаться к расследованию. Но разговор с Джинн путал все его мысли, мешая, и постоянно в мыслях всплывало ее лицо, блестящее от слез и рыдания, которые отчетливо были слышны ему за дверью. Он конченный ублюдок. Дилюк никогда не был глупым, черствым и не эмпатийным человеком. Как бы он не защищался своим равнодушием и напускной вежливостью, внутри него горело неистовое пламя, что с каждым днем намеревалось вырваться наружу. Но он крепко замуровал его под замок, не позволяя слабине проявиться. И одной из причин, и самой главной, почему так грубо он оттолкнул от себя Джинн — это забота. После смерти отца страх душил и колко напоминал, что чем ближе ты подпустишь дорогого себе человека, тем более велика вероятность его потерять. Гуннхильдр была самой храброй из женщин, которых он знал. А еще он знал на сколько она плевала на все опасности, что могли повлечь ее действия, четко давая себе задачу защитить тех, кого любит. Она не остановится ни перед какими трудностями и до последнего не падет в бою, пока тело будет позволять ей дышать. И это пугало Дилюка. Если он скажет ей бежать, то никогда она не выполнит его приказ и встанет рядом, храбро принимая вызов. Она та, кто всегда его поддерживал и та, кто всегда была на его стороне. И самое ужасное, что он понимал, что она любит его. И он её… Любил. Дверь скрипуче оповестила о приходе гостей. Владелец Винокурни повернув голову, из-за плеча кинул взгляд в сторону входа и нахмурился, узнав пришедшего. Желваки его нервно заходили на скулах, а кулаки со скрежетом перчаток сжались. Ясный красный цвет глаз вмиг потемнел, показывая гостю, что ему не рады. — Что ты здесь забыл? — шелестит зло Дилюк. — Это и мой дом, — ехидный ответ не заставил себя ждать. — Здесь рада тебя видеть только Аделинда, — разворачивается корпусом к Кэйе мужчина, — Ночь на дворе и она отдыхает. — А я и не к ней, — проходит в помещение капитан кавалерии, бесцеремонно усаживаясь на один из стульев за обеденным столом, — Я к тебе, братец. — Не смей меня так называть, — рычит мечник. Злость заполняла собой всё. Прямиком от головы и до пят. Получив двойное предательство в лице ордена и сводного брата, Дилюк окончательно потерял веру во что — либо светлое, перестав доверять каждому, кто появится на его пути. И, возможно, его злость была слишком через чур «слишком», но, вспоминая то, сколько подарила Кэйе семья, то сомнения сводились на нет. Он не заслужил понимания с его стороны. Кэйа угрюмо хмыкнул, хватая со стола резной фужер и подставляя его под лунный свет, слегка прищурился от хрустальных бликов, — Слушай, — тон капитана кавалерии достаточно резко изменился, сменив ехидство на раздражение, — А ты когда-нибудь задумывался о том, почему я к тебе пришел и вскрыл всю свою подноготную? — сапфировый глаз зло вперился в напряженный силуэт, — Не догадывался с какими мотивами это сделал? Кэйа услужливо снял пред братом мнимую лживую маску, раскрывая себя настоящего, и для винодельного магната было в загадку с какой целью он это делает. Хотя, он не мог сказать со сто процентной точностью, что сейчас перед ним был настоящий Кэйа Альберих. Владельцу огненной стихии было совершенно не понятно какая цель у него. — Ох, наверняка ты помнишь ту ночь, когда я получил Глаз Бога, — с напускной иронией в голосе, Кэйа поставил бокал вновь на стол и проводя указательным пальцем по закругленным краям тары, усмехнулся, — Славная битва тогда была у нас. — Проваливай, — со сталью в голосе выплюнул Дилюк, более не собираясь слушать этот бездумный треп, — Мне не о чем говорить с предателем, — и разворачивается, планируя уйти прочь в свой кабинет. Лишь бы подальше от него. — Ты забылся в своем горе, не замечая других. Ты живешь в прошлом. И он резко останавливается, моментально свирепея. Словно молния, мужчина срывается с места и с остервенением набрасывается на сидящего мужчину, хватая за грудки, — Да что вы все заладили?! — рычал словно зверь он, в то время как гулким эхом в голове фраза Кэйи вторит, только уже женским голосом, полным сожаления, заботы и сочувствия, — А чем мне жить?! Как вы, распивать литрами алкоголь, забываться в работе и бесцельно бродить по миру как кукла?! — с особой отчаянной злобой глаза возгораются первозданным пламенем, на секунду даже заставляя Кэйю вздрогнуть и расплыться в широкой усмешке. Словно не слушая его, мужские загорелые руки ложатся поверх бледных и с равной силой одергивают от белоснежной рубашки, отряхивая складки, — Ты не понаслышке знаешь насколько сложно мне признать свою слабость, — тихо говорит Альберих, мудро пропуская мимо себя всю злобу брата, — Ты сам такой. И какие бы разные мы не были, но в одном мы схожи — у нас есть выбор, который принять дико сложно. Тогда я пришел к тебе сознаться во всем, чтобы найти поддержку в лице того, кто клятвенно кричал, что будет защищать свою семью и считал меня своей семьей, — мужчина подходит ближе и уверенно всматриваясь в озлобленное лицо, несвойственно со стальными нотками говорит, — Я не смог поддержать тебя в гибели отца, это правда. Я метался между твоим горем и наказом родного отца, лицо которого я уже даже не помню, и мне нужен был маяк. Мне нужен был мой брат, который в здравом уме помог бы мне, и я бы смог помочь ему, — мозолистый палец утыкается в широкую грудь винодела, — Твоя ошибка не в том, что ты слишком мало даёшь отдачи в поисках виновников смерти Крепуса, а в том, что ты воспринимаешь врагами всех вокруг себя. Не в силах ответить, Дилюк резко выдыхает и отходя от брата, проводит рукой по лицу, собираясь с мыслями. Как бы не хотелось признавать, но Кэйа говорил верные вещи, о которых задумывался не раз мечник. И он ломается под этим натиском, осознавая, что больше не выдерживает этого дикого одиночества. — Я убил его своими руками, — хрипло шепчет мужчина, — Понимаешь? — отодвигая стул, Дилюк в бессилии рухнул на него и закрыв лицо руками, продолжает сбивчиво, — Я помню его глаза в момент смерти так, словно это было вчера. Как в них проблескивает сознание… Его сознание. Он смотрел на меня с такой любовью и благодарностью. Как будто он ждал изначально, чтобы закончить свою жизнь именно так, — тело невольно потряхивало и сморщившись, мужчина зарывается пятерней в волосы, сжимая, — Каждую ночь я вижу его окровавленное, бледное безжизненное лицо и мне хочется вывернуть себя наизнанку от мыслей, что лучше бы на его месте оказался я. Рядом стоящий Кэйа остолбенел от такой откровенности. С щемящей болью в груди мужчина осознавал весь масштаб горя, наблюдая большую часть своей жизни за безмерной любовью и преданностью сына к отцу. Хоть в их тандеме всегда мозгом и выступал Кэйа, постоянно представая в роли усмирителя взрывного нрава Дилюка, но он много чему учился от него. От того, как сверкали глаза от каждой адресованной ему похвалы от отца, дыхание спирало и вызывало уважение. Крепус знал как нужно воспитывать сыновей, чтобы они выросли достойными людьми, и для Кэйи было тяжко осознавать, что он не может оправдать ожидания неродного отца. Он был другой, и всегда догадывался, что Крепус осознавал какой на самом деле его новоприобретенный сын, помогая найти ему истинный путь. Он был мудрым мужчиной. И от осознания своего тяжкого горя, капитан кавалерии обрушивается на рядом стоящий стул и низко опускает голову, укладывая ладонь на братское плечо, успокаивающе похлопывая. — Люк, — хрипло с горестью наконец-то решается сказать Кэйа, — Я никогда не был против тебя. И моя откровенность тогда была для того, чтобы мы смогли понять друг друга. И они замолкают, прислушиваясь к настенным часам, что размеренно тикали, сотрясая тишину. Мужчины погрязли в своих собственных мыслях, не прерывая друг друга и позволяя осмыслить все сказанное. Они были оба упрямы и признать свою неправоту было на ровне с подвигом. Достаточно гадко осознавать тот факт, что они зря потеряли столько лет, забываясь в своей обиде и злобе друг на друга, в то время как они могли сразу объясниться. Наверняка, их бы жизни поменялись в другую сторону. Возможно в лучшую, возможно в худшую, но намного легче и лучше, когда у тебя есть опора в родственной душе. — От этого… — первым нарушает тишину Дилюк, все так же утыкаясь лицом в собственные ладони, — Ты не перестанешь меня бесить, — и протягивает руку к мужчине, искоса поглядывая. И Кэйа не сдерживается от обессиленного смешка, закатывая глаза и хлопая себя по лбу, — О, Архонты, какой ты придурок, — и смеясь резво пожимает братскую руку, прижимаясь плечом, для окончания их фирменного братского пожатия. — Иди нахер, — в ответ не сдерживает смеха Дилюк и выпрямляется, зачесывая волосы назад, — Пить будешь? Это точно давало понять Альбериху, что лед тронулся и у них есть возможность прийти к взаимопониманию. И, самое главное, спасению Дилюка. — Я сам выберу что буду, — хлопает по коленям капитан и бодро улыбаясь встает со стула, направляясь прямиком в винный излюбленный погреб, — А за стаканчиком ты мне объяснишь что за ересь у вас происходит с Джинн. — Выметайся отсюда! Им еще многое нужно будет обсудить и решить, учитывая сколько времени прошло с их ссоры, но точно могу сказать только одно: как раньше уже не будет.