Моё марево заката

Это мог бы быть безупречный день. И он правда был бы таким, если бы не одно но… Дилюк был человеком слова. Он дал себе слово защищать дорогих ему людей, жертвуя всем, что у него есть. И когда он увидел ее растерянное лицо, протянутые руки к нему, молящие спасения, он был уверен в себе на все сто процентов. Если с ней что — то произойдет — он убьет себя. И он осознавал, что сегодня мог быть его последний день. Незамедлительно он прыгнул за ней прямиком в обрыв, изо всех сил хватаясь за хрупкие ладони, с испугом всматриваясь в ее бледное лицо и молясь, впервые, искренне всем Архонтам на свою удачу, и он был благодарен им, когда почувствовал ее цепкие пальцы в своей ладони. В резком порыве крепко притянув женщину к себе, Дилюк, защищая ладонью белокурый затылок и силясь рывком прокрутился в воздухе, надеясь что удар оземь будет не на столько травмирующим, как он ожидал. Он чувствовал, как она вцепилась пальцами в его плечи, обхватывая ногами бедра, ища защиты. Упали они на ровную поверхность, кульбитом прокрутившись несколько раз. Осознавая, что упали они не на острие камней, мужчина позволил себе прокашляться от застрявшего воздуха в легких и со стоном опустить голову на грязную землю, ощущая под затылком мелкие камни. Спину жгло монотонной болью от резкого удара, но группировка позволила избежать переломов, что не могло не радовать. — Ты как? — первой отошла от шока Гуннхильдр, нависая над мужчиной и осматривая его на наличие увечий. Ее лицо было все перепачкано грязью и пылью, привычный белокурый хвост донельзя растрепался, выпуская из причёски сбитые локоны, на щеках красовалось пару царапин от падающих камней, но самым главным было другое — она была в порядке. И это позволило ему выдохнуть, прикрыв глаза. Он даст шанс на исправление Богам, если они станут более снисходительны к нему, как сегодня. — Жить буду, — хрипло, кашляя ответил винодел. Хотелось провести пальцем по ее щеке, стереть тонкую кровавую линию от царапины, а еще больше хотелось вернуть момент ее прижатого тела к его, но принципы выше были него. Ее глаза слишком внимательно всматривались в его, и становилось тошно от ощущения, что хотелось быть ближе. Хотелось подарить себе ту слабость, о которой он мечтал многие годы. Магистр досадливо кусала губы, наверняка желая принести миллион извинений за всю ту боль, которую ему пришлось пережить, защищая ее от падения. И он бы с превеликим удовольствием уверял ее еще много времени, что она не виновата и она самое дорогое, что есть у него во всей жизни. И он был на последней грани, чтобы сотворить свои планы в жизнь, но… — Эй! — истошный крик эхом отдается о стены неизвестных руин. Двое вскидывают голову вверх и замечают синюю макушку, высматривающую друзей с обрыва, — Вы как?! — Мы в порядке! — первой оправляется Джинн и усаживаясь на колени, озадаченно осматривается по сторонам, оценивая обстановку, — Я не знаю эту местность, и выхода не вижу! — крича отвечает она капитану, надеясь, что он услышит ее. — Принято! — кричит спустя время Кэйа, — Оставайтесь там, я за подмогой! Мы вас вытащим! — Иди! — кивает Джинн, понимая что вряд ли Альберих разглядит ее. Расстояние падения с обрыва было не критичным, но невозможным, чтобы выбраться самостоятельно. Учитывая факт, что место падения было недалеко от башни, Гуннхильдр понимала, что возможно это одно из подземных помещений бывшей резиденции. Заброшенное, старое, никем не тронутое уже много столетий. Кандалы, одинокие скелеты одетые в простые одеяния, давно порванные и разложившееся под напором времени. Темница. Это была темница. Наверняка сюда отправляли всех нерадивых жителей, что требовали свободы и не были угодны правителю. До дикости было осознавать, что бывшая столица Мондштадта содержала в себе столько жестокости. — Поэтому я борюсь за свободу, — тихо подтверждает верность своих действий магистр, опуская голову. Боль в душе не позволяла надолго задерживаться взглядом на каждом умершем. Разум настойчиво производил картины, как страдали заключенные без света, воды, а о еде и речи не могло быть. Наверняка здесь целенаправленно изживали всех, кто был не подвластен управлению. Вставая с холодной земли, Дилюк протягивает руку Джинн, но не получив никакого ответа, решил дать ей возможность придти в себя, после увиденного. Оценив обстановку, он с горечью осознал, что местность не вызывает у него ровно никаких чувств. Даже не так. Он слишком здраво оценивал все прошлое, которое было за их плечами. Понимал сколько страданий пережили их предки и осознавал сколько ответственности на их плечах, чтобы не допустить такого вновь. Но пути достижения цели были у них разные и до конца свыкнуться с реальностью Гуннхильдр он не мог, хотя пытался. Вдали виднелись необъятных размеров высокие каменные двери, замкнутые древними замками, наверняка которые вели в лабиринты башни, в конце приводя к центральной конструкции. Находясь один взаперти обстоятельств, Дилюк уж точно постарался бы вскрыть двери, но зная, что подмога скоро будет, он лишь двинулся в их сторону, по пути с безразличием осматривая каждый жуткий скелет. В этом месте каждый уголочек пропитался затхлостью и смертью, и хотелось как можно быстрее убраться отсюда подальше. Здесь уж точно он ничего не найдет, учитывая тот факт, что в башню можно попасть и другим путем. Солнце уходит в зенит, даря последние жалкие лучики света, которые еле — еле проникали в помещение. Ночи были теплыми, но древность места не позволяла каменным стенам пропитаться теплом. Найдя хоть какой ни какой хворост, упавший вслед за ними, Рагнвиндр вернулся ко все так же сидящей на земле Гуннхильдр и разведя костер, присел рядом. — Я никогда не говорил, что ты поступаешь не правильно, — первым нарушает тишину Дилюк, методично подбивая ветвью горящую древесину, — Но я не смогу вернуться. Это больше не моя жизнь. — Я знаю, — кратко отвечает магистр, поджимая к себе колени и плотнее укутываясь в болеро, стараясь хоть как — то уловить крупицы тепла от костра. Мужчина поворачивает голову в сторону женщины, по-доброму усмехаясь, — Ты все такая же мерзлячка, — и снимает с себя увесистое пальто, укутывая женскую фигуру, застегивая звенящие металлические застежки. Его тепло и запах был повсюду. Пальто с особой приятной тяжестью опустилось на напряженные плечи и Джинн не могла упустить возможности заметить с какой заботой он помогал ей продеть руки в рукава, и как широкие брови озадаченно сошлись на переносице, когда он застегивал одежды, которые он уже и забыл как застегивать, за ненужностью. Рубиновый взор внимательно, словно сканер, осмотрел ее с ног до головы и зацепился за глаза, с непонятной эмоцией всматриваясь. Ладони остались на плечах, размеренно растирая и помогая согреться. — Ты, — хрипло сказала женщина, прокашлявшись из-за грязи вокруг, — Говорил правду наверху? Он молчал. Смотрел в ее кристально чистые глаза и с особым удовольствием отмечал как красиво отражались огненные блики, задорно подсвечивая новые оттенки. Пальцы рук невольно сильнее сжались на плечах, отмечая их хрупкость и угловатость, что чувствовалась даже сквозь грубый кожаный материал. — Я никогда не врал тебе, — тихо отвечает он, не опуская взгляда. — Врал, — незамедлительно с доброй усмешкой наклоняет голову в бок женщина, не сводя взгляда с его лица. И он не сдерживает смешка, отводя взгляд, — Врал, — соглашается мечник, вспоминая разговор в госпитале, где он старался всем своим естеством оттолкнуть Гуннхильдр, дабы уберечь, — Но сейчас я говорю правду, — мужчина встает с насиженного места и присаживаясь на одно колено напротив блондинки, выдыхает, поднимая полный уверенности взгляд, — Ты мне дорога, Джинн. Не было удивления и невообразимых бабочек, о которых так любили писать в романах, которые возможно ожидала Гуннхильдр когда-нибудь ощутить. Она знала. Знала этого мужчину от и до. Понимала каждый его грубый выпад, ясно осознавая в каких целях он это делает. И его чувства она здраво оценивала и всегда понимала, что она для него намного больше, чем друг. Так же понимала, что никогда его изменить не сможет, но одно знает точно — помочь она в силах. И наивно полагала до этого часа, что совершала правильные поступки в его сторону. Но ему нужно было другое. Если же Джинн ощущала своеобразное теплое спокойствие рядом с ним, то Дилюк ощущал себя бомбой замедленного действия. Для мнимой поддержки себя, он кладет сжатый кулак на колено и блуждает взглядом по ее лицу, выискивая хоть крупицу отзывчивости на его слова. Он был человеком слова, но это первый раз, когда он пошел наперекор себе и добровольно раскрылся ей как открытая книга с тяжелым повествованием, но с возможностью на счастливый конец. И для него было пугающе, что получить долгожданное счастье он может только лишь положившись на одного человека — на нее. Она не догадывалась сколько было власти в ее руках над ним и это еще больше настораживает, заставляя забивать свое старое естество в глубины души, не позволяя вырваться наружу и разрушить постройку чего-то нового перед ними. — Дай мне шанс, — срываясь на шепот, Джинн кладет ладонь на сжатый кулак мужчины и мягко улыбается от осознания того, на сколько же меньше ее рука по сравнению с его. Опускает взгляд и следит, как ее палец очерчивает выступающие костяшки крепко сжатой мужской ладони. Чувствует как он вздрагивает, но боится поднять взгляд, ожидая отказа, — Дай мне шанс принять тебя. — Нет, — с волнующей хрипотцой в голосе отвечает он и убирает кулак, из-за чего женщина вздрагивает, одергивая ладонь, словно от огня, представляя как все рушится, даже не успев построиться. Но в легких спирает воздух, ощущая как от колен до бедер проезжаются сильные широкие ладони и проникая под пальто, крепко обхватывают за талию и прижимают к себе, а холодный нос упирается в сгиб шеи. — Это должен говорить я, Джи, — шелестит он, проезжаясь кончиком носа вдоль лебединой шеи и зарываясь в копне белокурых волос. В голове набатом стучит молот, не позволяя осознать реальность. От переизбытка чувств, магистр растерянно бегает взглядом по темноте, возвращаясь обратно к костру и не понимает почему так приятно щекочет нос красная грива волос. — Умоляю, обними меня, — с надеждой хрипит он прямиком рядом с ухом, и это сорвало все возможное. Лавина слез застилает напрочь весь взор, а руки с остервенелостью сжимают мужскую фигуру в объятиях, прижимаясь щекой к голове. Джинн не сдерживает рыданий, как будто рычаг эмоций выкрутили на всю мощность и бесповоротно его сломали, без возможности восстановления. С души как будто упал тяжкий груз, заполняя всю пустошь необъятной любовью. Трусящиеся женские пальцы зарываются в огненную копну и только сильнее прижимают к себе, не позволяя отодвинуться даже на секунду. Она продрогла напрочь до кончиков пальцев и хваталась за любую крупицу тепла. Его тепла. — Ну — ну, не плачь, — успокаивающе шепчет он на ухо и через силу отодвигаясь, собирает губами все пролитые слезы на щеках, закрывая глаза, — Я буду рядом. Обещаю. И прижимается лбом к ее лбу, оглаживая ладонями выступающий даже сквозь рубашку позвоночник. А она тяжело дыша плачет, сжимая в кулаках красные пряди, не смея открыть глаза и жмется только ближе к мужчине, словно кошка отираясь мокрым лицом о его, понимая, что он говорит правду. — Не уходи. — Не уйду. И они встречаются взглядами, замирая. Если же Дилюк видел такое необъятное отчаяние в ее глазах, то для Джинн это было в новинку. Он смотрел на нее с нескрываемым обожанием, любовью и дикой болью, показывая насколько он прогнил в своем одиночестве и насколько он нуждался в ней. Самый сильный человек в ее жизни был тем, кто, на самом деле, без нее был никем. Первой порывается она придвинуться ближе, ощущая горячее отрывистое дыхание на губах и он не в силах противиться идет навстречу, желая ощутить ее ближе. Вздрагивает, когда она кладет холодную ладонь на щетинистую щеку и прикрывая глаза тянется к желанным губам. — Ребята, вы в порядке?! Крик заставляет широко раскрыть глаза и резко отпрять друг друга, как будто их застали за чем — то неприличным. Джинн неуклюже падает на спину, путаясь в необъятном пальто, с досадой простонав от неприятного падения. Дилюк успевает спасти себя от падения, но неудачно становится ладонью на землю, чуть ли не попадя прямиком в огонь, с нецензурной бранью шипя. В волнении посмотрев друг на друга, они не сдерживаются от смеха, понимая, что ведут себя словно дети. И это было самое невообразимое чувство спокойствия и свободы. Братец подоспел на помощь. Вовремя.