Моё марево заката

Она была невообразимо прекрасна на фоне звездного неба. Румяные щеки забавляли и манили. Лишь бы целовать, до окончания веков. Стыдливо прятала взгляд, прощаясь, и робко отдавала пропахшее ею насквозь увесистое мужское пальто. К ней тянуло магнитом, и Дилюк не мог отрицать приятного факта — ему, черт возьми, нравилось. Ладони жгло сквозь плотную грубую ткань, оставляя отпечаток воспоминания мягкости ее бедер и тонкой талии. Казалось, что ничерта не он был обладателем огненной стихии, а она — истинным пламенем. Его персональным, в котором он был готов сгореть дотла. Он чувствовал себя мальчишкой, с прежним энтузиазмом и запалом. Как будто в него с напором, как в воздушный шарик, вогнали кислород, новую жизнь, которую отпускать не хотелось ни за что в жизни. Губы помнили шелковистость нежной кожи щек и хотелось их часами укрывать, словно одеялом, поцелуями. Мысли путались и настороженно вопили, напоминали, что нельзя распаляться до таких необъятных размеров, но грудь ходила ходуном, как будто ему вновь подарили возможность дышать. Своими объятиями она смогла за мгновение подарить ему смысл жизни, и это подталкивало на свершение подвигов. — Доброй ночи, мастер Дилюк, — сбивчиво, заикаясь и краснея пуще прежнего, Джинн лишь мечтает быстрее умчаться в свою персональную темницу — кабинет. Ей нужно придти в себя после всего спектра эмоций, который она пережила. И чем дольше девушка будет находиться рядом с ним, тем быстрее расплавится окончательно, позорно перед сослуживцами теряя авторитет. — Слюни подбери, дебил, — ехидный возглас острой иглой вонзается в его сознание, лопая воздушный шарик и резким потоком возвращает в реальность, когда она спешно уходит с рыцарями обратно в штаб. Те услужливо увивались за ней, заботясь, в порядке ли их прославленный защитник и заместитель предводителя города свободы. — Скройся, — мгновенно осунувшись, одаряет хмурым взглядом брата винодел. Желание настучать каждому, кто дотрагивается до его женщины, усиливалось троектратно, распаляя прямиком в груди неистовое пламя. Но… Его ли женщины? — Ох, на твою милость, не сегодня, — со смешком отвечает Кэйа и подхватывая из братских рук пальто, с утрированной заботой накидывает на напряженные плечи мужчины, — Ты, бедненький, не задохнись от ее духов. Всем своим естеством Рагнвиндр мечтал донести до названного брата свою злобу и, раздраженно дернув плечами, стряхивает одежду. Было неутолимо жарко, и только она могла остудить его нрав. Хмурясь от донельзя довольной физиономии, Дилюк кидает пальто прямиком попадая в цель, скверно, нарочито противно звеня пряжками, в душе надеясь, что хоть одна попала в единственный наглый глаз, — Понесешь, я задрался за сегодня с ним таскаться. — Если только расскажешь чем вы там занимались, пока меня не было, — игнорируя жгуче-красный отпечаток, слава Архонтам — попал, на лбу от пряжки и комкая одежку как бесполезный комок, подбивая её подмышку, чтобы не мешала. Кэйа целомудренно хлопает длиннющими ресницами и кокетливо сооружает губы в трубочку, издавая самые мерзкие причмокивания в жизни, — Ну хоть чмокнулись? — О, Боги, — хлопая себя ладонью по лицу, мужчина не сдерживает приглушенного стона и со стыдом осознает, что этот придурок — его брат. Тот, кто с особым азартом в битвах может воткнуть лезвие прямиком в тело и даже не повести бровью. Тот, кто, черт возьми, иногда выдает умнейшие идеи, сейчас демонстрировал деградацию в полной красе, — Я не собираюсь с тобой разговаривать. И под донельзя пошлый хохот и подтрунивания, братья уходят прочь с Логова Ужаса Бури, казалось бы зарывая в этих жутких землях все свое прошлое.

______

Даже во снах она испытывала его на прочность. Являлась светлым образом, одаривая самой нежной улыбкой и укутывая своей любовью везде, без возможности капитуляции. Сквозь сонную дрему ярко ощущались ее изящные тонкие пальцы, что с безумием сжимали ткань рубахи и крепко прижимали прямиком к груди, даря покой. Он не знал каковы ее губы, но в грезах представлял, что это самая мягкая перина в его жизни. С особой пыткой представлял, как она в мягком поцелуе мажет по виску, скатываясь до щетинистой челюсти. Очерчивает острым кончиком носа линию и дарит задорный поцелуй прямиком в уголок губ. И Дилюк с судорожным вздохом просыпается. Растрепанный, перепуганный и пунцово-красный. Иногда он жалел, что прошлые кошмары услужливо испарились, на смену представляя каждую ночь ее невообразимый лик. Это пытка. Мужчина садится в постели и зарывается пальцами в огненные локоны, с силой оттягивая и отрезвляя. Джинн была повсюду. В любом бокале, что ловил небесное отражение, напоминая о синеве ее глаз. В каждом цветке, ярко напоминавшем о ее пухлых губах. Даже письмена настырно проявляли в воспоминаниях ее изящные кисти, что умело держали в пальцах перья и с особой уверенностью рукоять меча. Это, черт возьми, пугало. Для него было дико осознание того, что он на милость готов добровольно довериться ее надежному стану и ясному уму. Ощущение, как будто она забралась куда — то далеко в сознание, найдя главную дверь и, уверенно вскрыв замок, выключила рубильник недоверия ко всему насущному и существующему. Она словно птица надежды вдохновляла и заставляла поверить во что-то лучшее, нежели просто сгинуть в одиночестве. Никогда он не верил в слова, что любовь позволяет жить и свернуть горы, но прочувствовав на своей шкуре каково это — быть нужным, он понял, что не сможет больше жить как прежде. Срывая с себя оделяло, он встает с постели и открывает настежь окна, даря себе ночную свежесть. Хватается мозолистыми пальцами за подоконник и с силой сжимает, вперившись взглядом в ясный лунный лик. Казалось, что он вернулся куда — то далеко в прошлое, вспоминая как на его руках умирал самый дорогой для него человек — отец. И от этого хотелось взвыть. Он переживал вновь этот спектр эмоций, словно снова умирая и воскресая. Ему было до дрожи в коленях стыдно перед родителем. Старое естество так и кричало, что он не имеет права жить счастливо и должен нести тяжкую ношу, держать вечное горе и всегда скорбеть. Он — убийца. Тот, кто без единого колебания лишил жизни того, кого считал центром вселенной. И именно сегодня он нуждался как никто другой в его понимании. Но в ответ луна лишь молчала, одиноко возглавляя небесный свод. Так больше продолжаться не могло.

______

Церковный алтарь манил и чаровал, завлекая и маня. С особым упорством навевал воспоминания, как еще ребенком она прибегала на отчии службы, с заинтересованным блеском в глазах наблюдая за церковными песнопениям. С искушением она вспоминала, как допускала мысль о том, что будет стоять рядом с любимой сердцу родной сестрой, неся великую мысль народу о вере и надежде. И тогда, детским умом, не осознавала, что ее предназначение будет иным. Джинн никогда не стыдилась пути, на который встала уверенно и с гордостью. Через слезы и желание ворваться в свободное плавание, она поддерживала мысль матери, что была для нее примером и старалась быть во всем идеалом. Лишь бы быть гордостью семьи. От ответственности, что возлагалась на плечи действующего магистра Ордо Фавониус становилось тошно. И это было так волнительно, в новинку. Прославленный рыцарь допускала мысль, что могла бы забыть все свое настоящее и сорваться в неизведанное будущее, лишь бы… Быть рядом с ним. С последней встречи мысли о Дилюке не посмели покинуть ясного ума Джинн. Он словно необъятных размеров огненный ястреб застилал своими широкими крыльями всё, и упорно заставлял думать только о нем. Его взгляд, полный решимости, отчаянья и любви, отпечатался клеймом на сердце, опаляя все внутренности, заставляя судорожно сглатывать и хвататься цепкими пальцами за горло. Его сильные ладони жгучими ожогами отпечатались везде — на бедрах, спине, лице. Его губы колющими воспоминаниями целовали щеки и хотелось еще больше подставляться, лишь бы обжечься в очередной раз и сгореть с ним дотла. Гуннхильдр обрушивается на церковную скамью и, кладя дрожащие ладони на спинку стоящей напротив скамьи, утыкается лбом в угловатую поверхность. Она не могла назвать себя набожным человеком, но верующим — наверняка. Она нуждалась в исповедании и искреннем раскаянии перед Божьим ликом, что услужливо представлялся в лице матери. Она не могла больше жить так, терзая себя мыслями сомнения и стыда, что предает святую мысль быть верной лишь народу. Она хочет быть верной ему и быть опорой для него. Она хочет быть его центром вселенной и хочет, чтобы он был ее. Церковные двери с шумом отворяются, скрипуче задвигаясь вновь. Утренняя служба давно прошла, и на свою удачу Джинн надеялась побыть в одиночестве без посторонних глаз. Битую ночь мечтала в одиноком монологе вывернуть душу наружу и найти спасение в Божьем правителе, но судьба была не на ее стороне. Такой же одинокий скиталец, как она, тоже требовал исповедоваться. Слух улавливает увесистые шаги, оставляемые грубой подошвой, что эхом отдаются о светлые стены, увешанные искрящимися под солнечными лучами витражами. Слышит, как кто — то садится на соседнюю скамью от нее, скрипя до боли знакомыми кожаными тканями. И она вскидывает голову слишком резко, до темноты в глазах и, осматриваясь, замечает того, кого ожидала увидеть здесь в самую последнюю очередь. Он не заметил ее. Мужчина внимательным рубиновым взором осматривает каменный монумент Архонта и горько усмехается. Смех да и только. Впервые за многие годы он добровольно ступил на святые земли и впервые поверил в их силы, надеясь найти ответы на свои вопросы. Дилюк сидит ровно, положив ладони на колени, сжимая их в кулаки. Он нервничает и совершенно не понимает что ему нужно делать, да и что он вообще тут забыл. Закрывает глаза и прислушивается к себе, размеренно выдыхая. Представляет, как рядом садится отец и крепко кладет ладонь на плечо сына, ободряюще сжимая и по — родному улыбаясь. Непривычно видеть его вне своих кошмаров: без увечий, измазанных впалых щек в саже. Непривычно видеть его живым. Таким, каким он был до рокового дня. Он молчит и лишь поднимает взор куда — то высоко, смотря далеко не в купол, а намного выше. Там его дом и он обрел покой, давая осознание сыну, что он тоже имеет право на счастливую жизнь. И это срывает всё. Губы смыкаются в тонкую линию, ладони сцепляются в нервный замок, ища хоть крупицу мнимой опоры и поддержки. Сгорбившись, новый глава рода Рагнвиндр низко опускает голову и судорожно дышит, изо всех сил сдерживает подступивший прямиком к глотке комок. В здравом уме он осознавал, что сам навязал себе миссию отомстить за отца и добровольно обрек себя на муки на долгое время. И именно сейчас осознает насколько же он был глуп, теряя безнадежно годы, где он мог бы быть счастлив и с особой гордостью хранить память о самом храбром человеке в своей жизни — о Крепусе. Его отце. Желание вырвать волосы с корнями накатывало волнами и, словно на плечи вогрузили огромную глыбу, он скрючивается пополам, закрывая ладонями лицо. Ему впервые совершенно наплевать, увидит ли кто его в таком свете. Ему нужна была эта чистка и он добровольно принимал все терзания, пропуская сквозь себя и силясь очиститься, словно нечисть. Девушка не сдерживается и срывается с места, наплевав на церковные устои не нарушать личных границ и обрушивается на самого главного мужчину в своей жизни, обнимая поперек торса и щекой отираясь о спину. Она не сможет оставить его одного. Дилюк вздрагивает и замирает. Тепло, словно укрыли махровым одеялом. Родной запах резко въедается повсюду. Со свистом вдыхая через нос, он широко раскрывает глаза цвета огня и видит, как из-за плеча свисают белокурые любимые локоны. Сил спросить, что она забыла тут, у него нет. Под напором ее всепоглощающей нежности, он ломается окончательно и стремительно распрямляясь, сгребает ее в объятиях, утыкаясь лицом в женскую ключицу и дает себе слабину, тихо воя, словно одичалый волк. Джинн не говорит ничего. Лишь сильнее стискивает в объятиях, укладывая ладонь на затылок и, распуская тугой конский хвост, запускает пальцы в волосы, успокаивающе перебирая, утыкается носом в макушку, надрывно шмыгает. Она чувствует как нужна ему, и осознает насколько нуждается в нем, словно в спасительном круге. Чувствует спиной легкое материнское присутствие, не придавая значения этому и дает слабину, тихо плача и только теснее прижимаясь к такому нужному человеку. В этот раз их исповедь была услышана нужными людьми и понята правильно. Они стали свободными.