Моё марево заката

— Твой кабинет скоро станет полевым рассадником, — ехидно сообщает старая подруга, услужливо меняя воду в очередной вазе с пышным букетом. — Лиза, я не заставляю тебя за ними следить, — закатывает глаза блондинка и с лёгкой улыбкой смахивает с документов зеленый листик, что упал со стебля ветряной астры. Запах был сокрушающие сладким. — Я не могу дать помереть такой красоте, — закатывает в ответ глаза библиотекарь и жмурясь прижимается носиком к щекочущему бутону, — Завидую, подруга. Он из кожи вон лезет, чтобы порадовать тебя. И она, смущаясь, прячет взгляд, не сдерживая самой теплой и чувственной улыбки. Ей это ценно. Джинн считала, что открыв свою душу Дилюку, станет легче. Но ошибка была горька. Она, не имя много опыта в отношениях, кроме самых близких отношений с работой, совершенно не понимала как ей поступать. Она входила в глухой ступор, при взгляде на него. Осматривала внимательно коренастую фигуру и густо краснела, допуская порочную мысль увидеть его, хотя бы, без жилета. Стучала кулаками по голове, при явлении воспоминаний, как он ладонями трогал бедра, а далеко в душе что-то сокрушенно дрожало, требуя больше. Каждый раз порывалась придти самой на Винокурню. Проигрывала в мыслях сцену, как открывает двери в его кабинет и нежнейше улыбается, демонстрируя привезенный обед и… Отказывает себе в этом желании, растерянно отправляя уставшего гонца битый день за границы города. Видела, как кидала разочарованные взгляды в сторону магистра библиотекарь, уже не зная как помочь. Вспоминает, как та смягчилась и старалась поговорить по душам, искренне стараясь помочь любимой сердцем подруге, но лишь крепко обнимала ее, когда та плакала и сбивчиво шептала: «Я не могу». Гуннхильдр понимала, что ломала идиотскую комедию своим напускным целомудрием и всеми силами старалась себя пересилить. Забывала о сне, брала в спальню романы и зачитывалась жадно строками, стараясь производить картинки в жизнь. Но резко захлопывала, закрывая ладонями лицо. Ей нужно, чтобы ее научили быть женщиной, которую любят. И она понимала, что он терпеливо и медленно приближался все ближе. Ждал, по-своему учил. Настолько мягко, насколько мог. Но девушка захлебывалась в чувствах, ловя его тяжелый темный взгляд, что словно сжирал ее заживо. И сейчас, стоя один на один с ним на одинокой веранде возле таверны, Джинн мысленно сосчитала до десяти, резко выдыхая. Может легкий градус алкоголя поможет ей быть искренней. — Ты знала? — ей претило наблюдать за его новыми эмоциями. Растерянный, смущенный и в меру злой. Он становился разнообразным для нее, открываясь. — За Кэйю и Лизу? — с задержкой переспрашивает магистр и смеясь, усаживается на край столешницы, — Мне кажется, уже каждый заметил в штабе какими красноречивыми взглядами они перекидываются, — женщина заправляет щекочущую прядку за ухо и прижимая ладошку к горячей щеке, говорит тише, — Да и Лиза не упустила возможности мне похвастаться их утехами. Господи, Дилюк, это было сравне мукам, — и кидает на него взгляд, замолкая. Он зарывается пальцами в густую чёлку и зачесывая назад, открывает взору насмешливый взгляд. Сочувствующее смеется и качает головой из стороны в сторону, наверняка стараясь выбить из мыслей картины страстных ночей брата, — Это ужасно. Я не пущу больше их на порог дома. А она осознает, что ее мечты воплощаются в реальность. Он, без рабочего фартука, стоит пред ней в белоснежной рубашке, заправленной в тесные брюки. Видит как ткань беззастенчиво обрамляет широкие плечи, сужаясь и ниже подчёркивая узкие бедра. Пару расстегнутых пуговиц маняще привлекают внимание к сильной шее и острым ключицам, еле видневшимся сквозь хлопок. Джинн сглатывает и не может оторвать взгляда. Лунный, вперемешку с фонарным желтым, свет подсвечивает в красных глазах новые, неизведанные, блики, давая возможность представлять раскаленное пламя, пляшущее на дне взора. И он замечает. В недоумении на секунду изгибает бровь и в миг осознавая, улыбается, словно кот. Плавно подходит ближе и беззастенчиво ставит руки на столешницу, по обе стороны от любимых бедер. Наклоняется ближе и подстегивает кончиком носа ее, заставляя проснуться от размышлений. — Нравится? — хрипит он, всматриваясь в потемневший лазурит. Прекрасно понимает с какой жадностью она съедала его взглядом, и это подстегивало двигаться дальше, словно зеленый свет зажёгся. — Нравится, — обессилено шепчет она в ответ, на секунду опуская взгляд ниже, прямиком к губам. Неосознанно облизывается и возвращает обратно взгляд к его глазам, забывая как дышать. Она могла бы сказать, что пробудила зверя, но ошиблась бы. Этот зверь притаился, покорно ждал в персональной темнице, когда хозяйка соизволит снять кандалы с двери, позволяя вырваться и наброситься. И она позволила. Видит, как зрачки застилают напрочь всю красноту глаз. Видит, как желваки нервно заходили под скулами и как судорожно сбивается дыхание в нетерпении. Слышит, как под сильными ладонями скрипит столешница, сжимая ее. А она позволяет себе шалость: сбегает от тяжелого взгляда и рвано выдохнув через рот, опускает взгляд вниз. Следит, как ее палец пробегает дорожкой по выступающей вене на мужской ладони, поднимается выше, проводит по предплечью, очерчивает выступающую косточку локтя и доходя до плеча, кладет ладонь, трепетно сжимая. Улавливает слухом, как он шумно вдыхает через нос и продолжает: проводит дрожащей ладонью выше, до шеи, мягко очерчивает каждую впадинку и щекочуще царапает ногтем ухо. Хотелось словно кот подставляться под ее касания. Он молился всем богам, чтобы это не был очередной сон. Проживал каждое ее действие, сжирал, не позволяя отдать свою добычу. Контролировал себя, стараясь отрезвлять деревянной поверхностью стола, сжимая все сильнее. Его любовь к этой невообразимой женщине была нереальных размеров, и он не посмел себе спугнуть ее. Покорно ждал, позволял делать всё, что вздумается. Пусть делает что хочет, лишь бы была рядом. Чтобы чувствовал. Кожа к коже. Ощущает, как дрожащими коленями она прижимается к его бедрам, наверняка не позволяя себе обвить и прижать ближе, и он мягко улыбается. Его — нежная, робкая и такая заботливая. Она настолько трепетно цепляла его душу, что хотелось кланяться ей в ноги. Джинн плевала на свои желания, заботясь о нем, что он хотел подарить ей в сто крат больше. Лишь бы она смогла ощутить на сколько важна. И он срывается, чувствуя, как она царапает ухо. Подхватывает ладонями бедра, прижимая ближе и впечатывается сухими губами в ее — нежные и до боли мягкие. Целует даже слишком целомудренно, не позволяя пойти дальше должного. Ощущает вибрацию тихого стона и вторит ее стону, с удовольствием мягко обхватывая то верхнюю, то нижнюю губу. Гуннхильдр дрожит, с упоением понимая, что его губы лучший десерт в ее жизни. Грубые, требующие ласки и любви, и она подарит ему еще миллион поцелуев, чтобы сделать счастливым. С волнением обнимает за плечи и вжимается ближе, отираясь грудью о его и ощущает, как пальцы сжимают округлые бедра, забывая о нежности. И ей, черт возьми, так нравится. Нравится, как сквозь ткань чувствуются царапающие ногти. Нравится, как даже сквозь одежду проступает его жар, заставляя дышать отрывистее и чаще. Ей нравится он. Мужчина кратко несколько раз целует ее в распухшие губы и отодвигается, тяжело дыша, — Прости, — хрипло шепчет он, отираясь носом о ее нос, — Я сорвался, — и извиняюще заглядывает в глаза, любяще оглаживая ладонями бедра и перетекает прямиком к талии, чувственно обнимая. Джинн удивляется самой себе, что смущение больше не сковывает ее действия, как будто испарилось. Кладет ладони на щетинистые впалые щеки, очерчивая кончиками пальцев скулы, большими пальцами приглаживая широкие брови и целует в уголок губ, мягко улыбаясь, — Не прощу, — кокетливо отвечает она и приближается прямиком к уху, шелестя шепотом о кожу, — Если больше не будешь так срываться. И он рычит, в перемешку со смехом, кусая в плечо, получая прямиком такой стон, что по телу пробегает табун мурашек, — Умоляю, не перенимай повадки Лизы. Это ужасно, — не сдерживает он доброго смеха и крепче обнимает ее, утыкаясь носом в шею. — Не буду, — обиженно бурчит она и силится отвернуться, чтобы спрятаться. Не зная как должна себя вести женщина, Гуннхильдр невольно представляла примером свою близкую подругу, что никогда не скучала без мужского внимания, и просчиталась, расстраиваясь. — Эй — эй, — прочувствовав чуть ли не нутром напряжение любимой, Рагнвиндр отпускает ее из объятий и настойчиво хватает ладонями лицо, разворачивая к себе и стараясь словить смущенный взгляд, — Джинн, я знаю, что для тебя это в новинку и ни за что в жизни не буду тебя осуждать. Я пошутил. Я люблю тебя любой. Он так легко признался, что она замирает. Так просто, обыденно, само собой разумеющееся. И от этой обыденности в груди растекалось тепло, словно мёд. С трудом смотрит в глаза напротив и не сдерживает улыбки. Понимает по одному лишь взгляду, что не врет. Он напуган, осторожен и боится потерять ее, что заставляет тело делать необдуманные решения. Женщина разворачивает лицо в его ладонях и мягко целует каждый грубый от меча палец, трется о шершавую кожу и шумно выдыхает, закрывая глаза, — Я люблю тебя, — шепчет и приоткрывая глаза, из-под ресниц замечает его счастливую улыбку, которая откидывает куда — то в прошлое. Как будто пред ней стоял тот самый мальчишка, с прежним запалом, невообразимой мыслью и решимостью. Она смогла разжечь в нем огонь. Дилюк кусает губы, мечтая чуть ли не съесть свою идиотскую улыбку, что становилась только шире. Он соврет, если скажет, что не знал о ее чувствах, но с особым удовольствием подчеркнет, что слышать эти слова из ее уст — это дар божий. Нетерпеливо, чувственно оцеловывает все лицо: лоб, щеки, глаза. Чувствуя как она смущенно смеется и забавно пытается уйти от любовного натиска, с игривостью увиливая от его настойчивости. Это ребячество сокрушило последнюю стену пред ними, позволяя быть искренними. Но чуткий слух мечника улавливает скрип двери, заставляя вмиг стать серьезным. Мужчина не дожидаясь отрезвления магистра, подхватывает ее на руки и скрывается за углом таверны, не позволяя ненужным взглядам застать их врасплох. И уж точно этот человек не поддерживал их интересов. — Почему мы прячемся как дети? — смеется в кулак магистр, спрыгивая с рук мужчины и вмиг замолкает под шиканьем Дилюка, изо всех сил стараясь не залиться смехом. Джинн вспоминает, как еще детьми им приходилось прятаться от Крепуса, что фурией ходил по поместью в поисках дорожайшего сына, стащившего новый сорт винограда, который был предназначен для дегустации. И уж точно не дегустации детей. Дверь спустя время в очередной раз открывается, гулко стукаясь при закрытии о затвор. Слышится шуршание тканей, наверняка чьей — то юбки и скрип несчастного стола, что под натиском веса уже ни единожды за сегодняшний вечер встречал людей. — Архонты, как жарко. — Здравствуй, Одуванчик. Тот диалог, который они не должны слышать. Магистр мягко берет за руку напряженного мужчину и тянет на себя, намекая, что им нужно уйти. И он кивает, соглашаясь. Это не их жизнь, их цель построить свою. И он уводит ее через черный вход обратно в таверну, осознавая, что никто даже не поймёт как они очутились вновь в таверне, выходя совершенно через другую дверь. Праздник продолжается.