Противодействие

      Сколько неприкрытой лжи самому себе он ещё вынесет? Вместо Руслана блеклое отражение прошлого его же самого в зеркале, жизнью отдающего, смелого, знающего, что ему нужно. Того, кто ещё не познакомился ближе со Стукаловым. Герасименко жизнь готов положить на то, что это всё неправда, что это просто такая игра, которая, может, слишком увлекла двух игроков. Так что жизнь, ранее чистая и до крупицы понятная, стала слишком уж смешиваться с этой игрой, а после уж вообще началась какая-то сумятица. Странно, ведь он всегда был над ситуацией, всегда знал где нужно остановиться, его твёрдое «нет» по большей части Пашу останавливало, причём начиная от совместных дуэтов и заканчивая чем-то их личным. В последние разы «нет» он из своего речевого аппарата извлечь не смог, и вот тебе расплата. Чувствовал же, когда переходил эту грань, но не мог остановиться, хоть за ошейник тяни. Сначала просто в порыве страсти, хотя, казалось, и меру выпитого в таком возрасте знать нужно, и в принципе не браться, если не знаешь, чем обернётся. Паша, казалось, тоже жалел, только о чём-то другом, одному ему понятном. Выяснять пока не хотелось, слишком большой груз на собственные плечи пал. — Прекрати сверлить меня взглядом, — голос надтрестнутый, но строгий, сухой. Стукалов, кажется, этой ломкости в голосе не замечает, подбирается как-то сразу, обнаруженный в щели дверного проёма. — Мне просто тоже ванная нужна, — в интонации сквозит обида. И ясно сразу, что не ванная ему нужна вовсе, а посмотреть, как там Герасименко, в каком настрое проснулся после их омерзительно запутанной ночи. Ответ явно не удовлетворяет, Паша скрывается куда-то на кухню, судя по шагам. Руслан ещё несколько секунд изучает своё отражение, словно в нём могло что-то поменяться. В зеркале полный придурок, который потерял дружбу, переспав с одним из своих актёров, и сломал себе представление о самом себе и жизни. Герасименко в последний раз глядит на своё лицо, вытирает его Пашиным полотенцем и выходит из комнаты. Стукалов ожидаемо сидит за кухонным столом, на второй его половине стоит вторая чашка с чаем, очевидно, приготовленная для Руслана. Герасименко опускается на стул напротив, вяло разглядывая содержимое мутного цвета. — Это что? — Сам не видишь? — Паша, уловив за доли секунд настроение Руслана, и сам становится раздражительным. А может сказывается сильное похмелье, он-то вчера выпил ещё и побольше Герасименко, — Чай черный с сахаром. Углеводы надо восполнять. — Спасибо, — Руслан смотрит на чашку в упор, будто это она виновата в его безответственности и вообще во всей сложившейся ситуации. Это помогает балансировать на грани между тем, чтобы накинуться с обвинениями на себя, и тем, чтобы накинуться с обвинениями на Пашу. На Пашу, который, по сути, сам ничего плохого не сделал. И что плохого в том, что он был настойчив? Он будто Стукалова не знает. Его личностные поражения выбивают из колеи: не получил желаемый дуэт и давай продавливать своим бесконечным «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». И, если честно, Руслан думал до этого момента, что на него эти уловки не работают. Но сначала первый поцелуй в шутку на стриме по ЧКС, потом второй полушутливый в компании поуже, а там уже и дорожка натоптана — вчерашний серьёзный дался на удивление легко. Всегда же так делали, что? Ну, без публики, на кровати Стукалова у него в квартире пьяные, подумаешь. А там уже и ловкие руки Паши под рубашку залезают, и сам Герасименко распалённый вроде как инициативу перехватывает, пока Стукалов его под себя не подмял. Вон, на Пашиной шее поближе к ключице хорошее свидетельство тому, куда их дружеские игрища зайти могут. Вернее уже зашли. — Если тебя это успокоит, то я мало что помню, — Стукалов внезапно гнев на милость почему-то решает сменить. Выглядит виновато, но не как обычно похож на нашкодившего котёнка, а с серьёзной такой виной, основательной. Не смотрит даже привычно раскаивающимися глазами, видимо, понимает, что их сегодняшнюю ночь таким искупить не получится, — Как пришли вроде помню. Как ты меня проводил… До кровати, — Паша осекается заметно смущённый, раздумывает, видимо, стоит ли ему говорить, что он там ещё помнит. Герасименко и рад бы его заткнуть, но с каким-то мазохистским наслаждением продолжения ждёт, мол, вот, Руслан, смотри, это ты вообще-то сделал. — А там дальше… Я даже не знаю, что на меня нашло. Я думал, что на поцелуе мы остановимся, честно.       Руслан смотрит не сводя с него взгляда, лицо Герасименко какое-то уж излишне серьёзное, брови сведены к переносице. Без очков Паша на той стороне стола выглядит как-то не очень чётко, черты его лица сглаживаются, и так даже немного легче, по крайней мере, если не приглядываться, виноватый взгляд Стукалова почти не видно, и на мгновение Руслан может себе представить, что тот в чём-то другом раскаивается. Например, чашку его любимую разбил на кухне, съёмку запорол или пришёл без приглашения. — Я сам виноват, — Герасименко не то чтобы действительно в полной мере осознал, что за содеянное делит с Пашей ответственность. Но мысль уже где-то пробивает защиту, делая это ужасное утро ещё хуже: если бы он Пашу оттолкнул или отказал ему твёрдо, то ничего этого сейчас бы и не было. Стукалов, конечно, местами не видит границ, но, поняв, что Руслану действительно неприятно, отступил бы сразу же. Это он, Герасименко, сначала на поцелуи несдержанные отвечал, Пашу по рёбрам гладил уже раздетого, на шее поцелуи и укусы оставлял. От воспоминаний начинает мутить. А главное, всё так быстро происходило, Руслан просто задуматься боялся хоть на секунду о том, что он делает, а под прикосновениями Паши вроде бы и думать не особо хотелось. Руслан зажмуривает глаза и подносит пальцы к вискам, думая о том, что эта кошмарная ночь должна сейчас же уйти из его памяти.       Паша смотрит на него так, будто ждёт какого-то продолжения, но Герасименко так и не находит слов, они так и остаются сидеть в гнетущей тишине несколько секунд. Руслан не смотрит на Пашу даже, но знает, что у него взгляд уже не виноватый, а с примесью жалости, злости и разочарования. Хуже того, он слышит, как Стукалов тяжело чашку на стол ставит, поднимается и уходит из комнаты, протиснувшись вперёд плечом в дверной проём, чтобы Герасименко случайно не тронуть. Дверь ванной комнаты закрывается изнутри с характерным щелчком. Руслан чувствует, как к иррациональной и тупой злости на них обоих примешивается вина. Стукалов всем своим видом транслировал с самого утра озабоченность этой ситуацией, явно не видя в ней такой же катастрофы, может надеялся на то, что ситуацию удастся замять или даже дать ей какое-то развитие: о чувствах там поговорить, решить вдвоём, что делать, вернуть всё как было или даже какие-то привилегии себе отбить в связи со случившимся. Неужели он на самом деле Пашу не знает? Тот вечно смотрит на него взглядом восхищённым и преданным, таскает эти шипперские видео, дуэты из него вытряхивает, притереться вечно пытается к любому из проектов, урвать внимание Руслана. А ему удобно иметь при себе талантливого артиста. Герасименко хоть бесконечность может пытаться себе соврать, но его всегда прельщало Стукалова рядом держать и наслаждаться его отношением к себе, и он Пашу всё ближе пускал, и ближе, и теперь ближе уже под рёбра разве что запустить осталось. Но это всё глупо и неправильно, представить их вместе не просто как друзей — чья-то очень нелепая злая шутка, и в мыслях у Руслана не было никогда, что это может так далеко зайти. Стоило лишь контроль отпустить на один вечер. Может это что-то да значит?       Герасименко резким движением чашку на стол опускает, повторяя движение Паши, головой мотает. В спешке допивает ещё не остывший чай, обжигая язык, и с места поднимается. Хочется бежать. Руслан в спальне уже надевает очки, рубашку на все пуговицы застёгивает, с пола пиджак подбирает, челюсть сжимая от бессильного гнева и стыда так сильно, что её едва не сводит. Уже в коридоре он сталкивается с удивлённым взглядом Паши, который едва вышел из ванной: — Уже уходишь? — Да, — Руслан упорно старается с ним взглядом не встречаться, натягивает ботинок на ногу, опустив голову так, что очки едва не слетают с переносицы. — Вот так просто? — в голосе Стукалова начинают нарастать какие-то истерические нотки, их Герасименко в голосе узнаёт каждый раз без каких-либо затруднений. Руслан поднимает голову, от чего светлые пряди пружинисто подпрыгивают вверх, и плотнее пальцем задвигает очки. Взгляд в очередной раз падает на фиолетовый синяк на чужой шее. Паша, почувствовав его взгляд, зачем-то пытается прикрыть яркую отметину рукой. — Завтра можешь пропустить репетицию, я скажу, что разрешил. Послезавтра как-нибудь замажешь или что-нибудь соврёшь. Партии свои дома прогоняй, — Руслан почти физически ощущает, как взгляд Стукалова становится всё более недоброжелательным и колючим. Даже не накинув пальто, а просто схватив его с вешалки, Герасименко поспешно скрывается за дверью и сбегает вниз по лестничной площадке, будто ожидая, что его станут преследовать. Он вообще постарался покинуть квартиру до того, как Паша взорвётся, потому что по его лицу было видно, что тот готов выдать гневную речь, может, с кулаками накинуться? Осознание произошедшего всё ещё режет, но отчего-то не так сильно, как Руслан ожидал, не больно почти. Даже, наверное, немного забавно это всё. Нет, ничего забавного, только стыд, ужас перед новым и неправильным и отторжение. Руслан достаёт сигарету и вызывает такси с почти полностью разряженного телефона.