Противодействие

— Чёрт бы тебя побрал, — Герасименко, наверное, в шестой раз пытается дозвониться до Паши. Тот, как и ожидалось, не появился на репетиции на следующий день после их расставания — Руслан на другое и не рассчитывал. Мало того, что Стукалову было бы лучше не светить своим засосом даже перед гримёрами, которые были не в курсе того, как они вдвоём к Паше домой в конце вечера уехали, так и, насколько Герасименко знал его, Стукалов бы счёл ниже своего достоинства появиться там, где его не ждали, особенно после их утреннего диалога. Но когда он не появился на следующий день, это уже считалось поводом для беспокойства. Какое-то неприятное предчувствие у него ещё в десять утра появилось, когда Стукалов так и не пришёл, хотя это ещё и можно было объяснить опозданием, вполне в духе Паши. До половины двенадцатого теплилось робкое: «может, проспал?». Но к часу Герасименко уже не то что напряжение чувствовал, а даже страх что ли какой-то. Он в первую очередь, конечно, написал Паше несколько сообщений в телеге, не очень растрачиваясь на вежливость. Что-то вроде «Привет! Ты где?». Потом ещё несколько с оповещением о том, что репетиция уже началась, и его ждут. После игнорирования длительностью в несколько часов Руслан стал настойчиво названивать, и вот уже, спихнув на ответственных прогон нескольких эпизодов, уже летел на машине к Стукалову, надеясь вытащить его на репетицию. Если честно, делать это было страшно, более того, отчего-то в голову начали приходить какие-то уж совсем немилосердные варианты того, что с Пашей могло случиться. Нет, вряд ли он там что-то сделал с собой (этот вариант Герасименко подальше постарался затолкать), но и просто не прийти из-за личной обиды… Как-то не по Стукаловски выходило. Он мог прийти и зло на него всю репетицию смотреть, но совсем не прийти — не похоже на него.       Основательно накрутив себя, Руслан машину покидает уже почти бегом, едва не забыв закрыть, с опозданием понимает около подъездной двери, что ключей у него нет. Почему-то опасаясь, что Стукалов его вообще не впустит, Герасименко соседние квартиры обзванивает. Во второй берёт трубку какая-то женщина, на сбивчивые объяснения Руслана, что он к Павлу Стукалову из такой-то квартиры, она почти сразу дверь открывает, скорее из равнодушия и нежелания вести диалог с незнакомцем. На нужный этаж Герасименко почти бегом поднимается, сразу кнопку звонка настойчиво продавливает и на месте останавливается, чтобы перевести дух. Но к звукам за дверью в это время прислушивается. Через несколько секунд гробовой тишины Руслан ещё несколько раз по кнопке звонка ударяет. В голову чёрт знает что лезет, но Герасименко усилием воли заставляет себя успокоиться, на всякий случай ручку двери дёргает. Заперто. Где-то в глубине квартиры разносится шум. Звук падения чего-то, шаги будто непривычно тяжелые. Наконец кто-то к двери с противоположной стороны подходит, открывает замок сразу же, даже в глазок не заглянув. Дверь распахивается уверенно, едва по плечу Руслану не ударив, тот в последний момент вывернуться успевает. На пороге стоит Паша. Герасименко смотрит на то, как он, неестественно расслабленно привалившись к стене, виском упирается в угол дверного проёма. — Паша? — зовёт Руслан, эхом его слова гулко отражаются от подъездных стен. Через несколько секунд до Герасименко доносится настойчивый запах алкоголя. Стукалов опирается ладонью о стену и принимает хоть сколько-нибудь устойчивое вертикальное положение, взгляд его пусто блуждает по лицу Руслана, — Ты что, пьяный? — А по мне что, не видно? — Паша с трудом овладевает своим голосом, ему явно приходится сделать над собой усилие, чтобы сказать что-то чёткое и логически связанное, — Давно хотел тебе сказать: иди в жопу, — брови на лице Руслана удивлённо приподнимаются, — Или ты типа… Настолько гетеросексуальный, что не примешь моё приглашение? — Паша криво усмехается собственной шутке, снова опирается о дверной косяк ладонью, нос горделиво вздергивает и голос повышает – попытка спровоцировать, — Разок не считается же, — окончание фразы смазывается, когда Герасименко припечатывает рот Стукалова своей ладонью, второй рукой вцепившись в Пашино плечо. Руслан воровато оглядывает лестничную площадку и с грехом пополам умудряется внутрь квартиры Пашу затолкать, захлопнув за ними дверь. Тот едва не спотыкается о порог, но всё-таки чудом сохраняет равновесие. — Прекрати паясничать, — Герасименко не успевает перейти с полушёпота после подъездной акустики. Он руку убирает от чужого лица, но плечо не отпускает. Кажется, его рука на плече — единственная причина, почему Паша не упал. Это уже перебор. Бог с ним, разозлился, обиделся, и сильно, пусть на репетицию не пришёл, но напиться в ноль почти и на весь подъезд скандалить — это что-то уж совсем из ряда вон. Пальцами Руслан бьёт по выключателю, привычно находя его сбоку от двери, Стукалов в ответ на это действие недовольно щурится и опускает голову. Бормочет что-то недовольно, кажется, снова Руслана посылает, но руку его сам убрать не пытается. Может, тоже просчитал возможность падения, если он вообще в состоянии что-то просчитывать.       При свете легче оценить обстановку. Паша стоит босиком на коврике, на нем привычные домашние шорты и белая майка, волосы растрёпанные неаккуратно лежат, не брился он всё это время точно. Совершенно не к месту какая-то ядовитая шаль цвета фуксии, которая обмотана вокруг шеи. — Ты что, на карнавал собрался? — шутит Руслан, скорее стремясь разрядить обстановку, как это получалось раньше. Но взгляд Паши становится настолько пустым и пугающим, что Герасименко невольно отстраняется. Удивительно отрезвевший Стукалов руку его спихивает в приступе бессильной злобы, с шеи шаль срывает, кидая на пол. — Нет, — взгляд Герасименко падает на едва начавший выцветать синяк на шее. Запоздалое раскаяние болью глухо внутри отдаётся, — Уродство это закрыть пытался, — Руслан знает, что Паша от отчаяния, а не от злобы словами резкими раскидывается. Очередной укол вины игнорировать становится практически невозможно. — Прости, — выдавливает из себя Герасименко. Лицо Паши остаётся непроницаемым, и Руслан продолжает, — За синяк на шее прости. И за то, что утром сбежал. И за то, что вообще всю эту кашу заварил. — Слабо сказано, — Стукалов, кажется, только сильнее распаляется. Его глаза гневом сверкают. Глаза у Паши всегда были очень выразительными, — Помнишь? Это из-за тебя всё случилось, ты лживый… — Я люблю тебя, Руслан! — Паша взбудораженный и плохо себя контролирующий оступается, едва не упав и не утащив за собой за шею Герасименко. Тот в ответ его крепче за талию хватает и заставляет ровнее идти, хотя самого тоже ноги держат не сказать чтобы совсем хорошо. Стукалов, кажется, половину всего алкоголя на мероприятии в себя опрокинул. Они вообще как-то все непозволительно плохо контролировали себя сегодня, несмотря на то, что впереди их ждал ещё ряд болезненных и тяжёлых репетиций. Неудивительно, что к концу вечера у Паши заплетался язык, и от его актёрской выверенной артикуляции мало что осталось. — Понял я, понял, не души только, — отмахивается Руслан. В паре метров уже виднеется спасительная кровать Стукалова. Посадить его туда, и дело с концом, лишь бы его ещё куда ноги не понесли. На удивление Паша больше не выдаёт никаких манёвров и послушно садится на кровать, Руслан изнеможённо обрушивается рядом. Вроде бы усталость не чувствуется, а всё-таки без ноши в виде Стукалова легче становится, в конце концов он не сорок килограмм весит. Отчего-то хочется выпить ещё, но он и так по сравнению с предыдущими разами выпил непозволительное количество, да и с собой у них вроде ничего нет. — Поцелуй меня, а? — Паша пихает Герасименко локтем не очень сильно в бок. Оторвавшись от своих размышлений, Руслан голову поворачивает с недоумевающим видом. — Опять? — Опять, — передразнивает Стукалов, экспрессивно взмахнув руками, — Тут атмосфера другая совсем, — лицо Паши даже в пьяном виде сохраняет эти свои мечтательные нотки, он даже вроде улыбается уголками губ, но потом снова на Руслана переключается, за плечо его встряхивает довольно немилосердно, так, что пространство вокруг Герасименко начинает выглядеть неустойчивым, — Ну давай. — Бог с тобой, давай, — Герасименко на удивление уговаривать долго не нужно. Во-первых, он знает, что Паша — та ещё липучка, пока не получит от него желаемое — не отстанет. Во-вторых, это уже не первый раз за вечер. В-третьих, в целом это приятно, чувствовать физическую близость со Стукаловым. Пьяное сознание может разные фокусы выкидывать, поэтому Руслана это почти не заботит. Он просто на уговоры Паши пьяные поддаётся, а к утру всё станет на свои места. Руслан к нему ближе поворачивается, прижимает его к себе ближе за спину, голову немного набок склоняет и к губам его прижимается. Стукалов податливый, тут же в ответ прижимается с готовностью, поцелуй на пробу совсем немного углубляет. И Герасименко поддаётся. Они целуются как-то совсем будто и не в шутку, да и поцелуй уже как-то неприлично затягивается. Паша его лопатки ласково гладит поверх рубашки, одной рукой волосы на затылке перебирает во время поцелуя. Руслан чувствует, как его от этих движений в жар бросает, мозг отключается почти мгновенно. Он и сам уже рёбра Стукалова оглаживает, долго не решается что-то ещё предпринять, но в конце концов отрывается от его губ и целует в скулу куда-то, в шею. Паша какие-то звуки удивлённые издаёт, дышит сбивчиво, ладонь на чужой спине на мгновение останавливает. — Руслан, ты не увлёкся? — лицо Стукалова выглядит задумчиво-встревоженным, он отстраняется, но всего на несколько сантиметров, Руслана из объятий всё так же не выпускает. Герасименко в ответ блуждает по его лицу невидящим замутнённым взглядом. Ему тяжело вернуть себе заново самообладание и от Паши отстраниться, но он всё-таки это делает. — Ты же не против? — Стукалов смотрит на него несколько секунд неотрывно, молчит, нервно выдыхает. — Я себе это как-то иначе представлял, — бормочет Паша, говорит будто и не с Русланом вовсе, — Но в нашем случае вряд ли будет по-другому. Так что без разницы, — заканчивает Стукалов. Из его сбивчивых объяснений Герасименко на самом деле мало что понимает, кроме того, что последнюю реплику можно расценивать как согласие. — Ага, — Руслан снова нетерпеливо тянется к чужим губам, но Паша снова его тормозит, сталкиваясь с пьяным вопросительным взглядом. — Только, пожалуйста, обещай, что не сбежишь потом от меня. Что между нами всё хорошо будет, — взгляд Стукалова заискивающий, он ладонь Руслана свободную сжимает, смотрит с мольбой. — Конечно будет, — Герасименко даже кивает, чтобы показать, насколько он решительно настроен. Благо это движение особой координации не требует. На этот раз Паша накрывает его губы своими, Руслан с пылом отвечает ему, наконец дорвавшись до желаемого, и опрокидывает Стукалова на кровать. — …ублюдок, — Паша пихает его в плечо, и Руслан болезненно морщится. Правда физическая боль ощущается не так отвратительно по сравнению с той, что он испытал, вернувшись в воспоминания. Он этого не помнил. Он помнил, как Стукалов целует его, как залезает ему под рубашку. Сознание даёт трещину. Это ты, Руслан, здесь главный злодей. Перед глазами будто осыпается всё, как от удара по голове, сердцебиение учащается. Как он мог такое забыть? Такое важное? То, что полностью объясняет поведение Стукалова утреннее, хотя он даже при таком холодном поведении Герасименко вину на себя взять пытался. Я даже не знаю, что на меня нашло. Я думал, что на поцелуе мы остановимся, честно.       Реплики наслаиваются друг на друга, всё по кусочкам собирается на свои места. Чёрт. Руслан невидящим взглядом впереди себя смотрит, а у Паши тем временем истерика только нарастает. — Я для тебя себя сломал и переделал. Ты никогда ничего не ценишь, только хочешь, чтобы я за тобой как собачонка бегал, а когда до ответной симпатии дело доходит, то ты руки в ноги. Тебе просто надо, чтобы я привязанный за тобой ходил, поэтому ты надежду даёшь, как только я от тебя отказаться пытаюсь и начать жизнь нормально, а потом отталкиваешь. Чтобы я на крючке всегда был хочешь? Что молчишь? — Паша пихает его ладонями в грудь. Руслан неподвижный сначала один удар принимает, потом остальные. В уязвлённое сознание с лёгкостью все слова Стукалова проникают.       Неужели это всё правда? Он ведь правда, только Паша отстраняться начинал, оказывал ему знаки внимания более настойчивые. Обедать с ним ходил, предлагал разные идеи для совместных проектов, либо в качестве шутки что-то такое выкидывал, что обязательно Стукалова останавливало. А самое ужасное — он эту симпатию Паши видел, и манипулировал ей успешно, даже не задумываясь, с чем именно играет. Хоть бы раз в полной мере осознал, что это и не игра даже. Всё серьёзно было и раньше, просто он поодаль держался. Во время очередного удара Руслан его руку перехватывает, внимательным взглядом на ней заметив красную полоску. — Это что? — Паша оторопело останавливается, застигнутый врасплох неожиданным вопросом. Несколько секунд возмущённо и непонимающе смотрит на Руслана, потом следит взглядом за взглядом Герасименко, в лице тут же меняется. — Поцарапался, — через плотно сжатые зубы. Руслан вообще ничего по его интонации понять может. То ли с дуру действительно решил себе руку в кровь разодрать пьяный, то ли правда на угол стола какой-нибудь неудачно завалился. Герасименко хватку ослабляет, руку Паши разворачивает чтобы рассмотреть, тот её без энтузиазма выдернуть пытается. — Постой ты, — Руслан сильнее руку не сжимает, но и запястье Стукалова не отпускает. Царапина рваная, по бокам видна запёкшаяся кровь. Как бы Паша не заработал эту травму, он явно не пытался с ней что-то сделать, — Разреши промыть, — Герасименко голову поднимает, смотрит спокойно, ладонь разжимает, предоставляя Паше возможность отказаться. Стукалов ему в глаза долго смотрит напряжённо, не меняя положения. — Испугался, что я тебя больше не прощу? Так и есть. Делай что хочешь, мы не друзья больше, — Паша говорит это с такой пугающей решимостью, что становится ясно, что это не шутка, и что трезвый он готов снова это повторить. Руслан чувствует такую обжигающую обиду от этих слов, в груди что-то проваливается с треском. Он в ответ только руку Стукалова стискивает непроизвольно, но отпускает сразу же. Паша отстраняется и на шаг отступает. — Я действительно не заслужил твою дружбу, — хрипло отмечает Герасименко, он губы облизывает и ещё шаг назад делает. Он чувствует себя таким разбитым и опустошённым, что сложно поверить, что он вообще способен такое отчаяние по-настоящему испытывать. Оно кровавой раной в груди застывает, — И прощение твоё не заслужил. Я предал твоё доверие и разрушил нашу дружбу, — Руслан смотрит ему в глаза. В них ненависть пополам с замешательством, — Прошу, только не бросай проект. И, если захочешь мне дать второй шанс, подумай несколько раз. — Не захочу, — отрезает Паша. Герасименко чувствует вторую ослепительную вспышку боли, взгляд поспешно отводит, кивает. Руслан растерянно на дверной проём смотрит, будто хочет ещё что-то сказать, но молча дверь открывает и выходит в подъезд. На негнущихся ногах, цепляясь за перила, он спускается до первого этажа и сползает, усаживаясь на последнюю ступеньку.