Покой нам только снится.

«Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит.» «Мастер и Маргарита» М.А. Булгаков.

Терпкий запах свинца смешался со сладковато дурманящим запахом крови, которой, смею заметить, от пола до потолка было пропитано всё помещение одного «закрытого» казино в Берлине. Закрытым оно было потому, что попасть в него могли только члены важных преступных группировок по высылаемому заранее приглашению. Стоит также отметить, что многие из сегодняшних посетителей игорного заведения представляли собой сейчас груду хорошо нарубленного — сразу видно, работала рука мастера своего дела! — мяса. А виной всему этому месиву потребность одного не в меру обаятельного мужчины, с бледной, как снег, кожей и точно такими же волосами, и красными, как та же густая кровища на полу глазами, стребовать с этих уже явно бесполезных криминальных элементов «должки с процентами». Ну и заодно желание перед своим «уходом из бизнеса» замести за собой следы, чтобы его дорогому младшему братишке потом не пришлось возиться со всем этим. Не для того он, Великий Гилберт Байльшмидт, решился на такую резню, чтобы усложнить жизнь своего единственного близкого кровного родственника. Эх, ох уж эти вопросы крови — до сих пор время от времени всплывают во взаимоотношениях между людьми в любом уголке мира. Первое место в списке ценностей этого мужчины почётно занимал он сам, но делил его с особенно близкими людьми — младшим братом Людвигом Байльшмидтом-Крауцем и ещё одним, нам с вами уже знакомым мужчиной и его очень добрым сынишкой. А вот ниже по списку были: вера в Божий замысел и его непостижимость, желание состояться в жизни как личность выбрав несколько не сложных социальных ролей, ну и напоследок выпить пива после тяжёлой сделки. В общем — гармоничный внутренний мир, как-то сосуществующий с ебанутым характером Байльшмидта. Кстати о его характере. Разберёмся в нём на примере русских — очевидно понятных нам с вами — фразеологизмах и поговорках: «Слово сказал, как узлом завязал» — немец всегда, подчёркиваю, всегда держит свои обещания и любое своё слово подкрепляет аргументами. «Каков характер, таковы и поступки» — Гилберт Байльшмидт хоть и слишком самовлюблённый засранец, но, как уже было ранее сказано, готов на всё, ради своей семьи. Буквально на всё, без ограничений. Хруст и треск сухожилий приятно щекотал слух немца. Да, всё же человека рубить на части очень схоже с рубкой какого-нибудь телёнка, специально откормленного «на убой». Хотя с костями, конечно, приходилось повозиться, вот, как сейчас, например. После такой приятной «разминки для рук», Байльшмидт собирался избавиться от всего этого биологического мусора. Осталось только кое-что узнать у одного живого, пусть и покалеченного человека в этом помещении, которого немец решил пока не убивать. К слову, о «Крауце». Гилберт до сих пор не смирился с тем, что брат выбрал именно фамилию отца, для занятия «поста главного» в их семейном деле. Да, именно их папаши, этого старого ублюдка, из-за которого их матери пришлось несладко, когда он их бросил без гроша в кармане. Ведь именно по этой причине двум братьям немцам пришлось пойти на скользкий путь преступлений против чужого имущества, личности и совести. — Блядский ублюдок, сын портовой шлюхи, ты хоть понимаешь, что с тобой сделают мои люди, когда вычислят твоё наебалово с инсценировкой собственной смерти? Пизда тебе и твоему бра…— грузный удар с ноги по челюсти выбил возмущающегося мужчину из колеи. Он согнулся от боли, сплёвывая очередные сгустки крови. — Я, кажется, не разрешал тебе пиздеть не по теме. Отвечай конкретно, где мне найти Генриха. Ты один из его старых добрых дружков, значит точно должен располагать информацией. — звонкий хрипловатый голос Байльшмидта-старшего приятной и в то же время пугающе указывал сидящему человеку, что тот не жилец в принципе. Неожиданно мужчина усмехается, хотя в его положении радоваться вообще нечему. Определённо нечему. И всё же в ответ раздаётся: — Всё ещё хочешь найти своего папашку и отомстить, за то, что твоя шлюха мамаша раздвигала ноги перед каждым встречным, пока он делами важными занимался? —Ха…по-хорошему не хочешь, старик. Ладно… — очередной удар ногой в живот отразился на лице мужчины, он скривился от боли. Последовала ещё парочка систематических ударов — Я конкретно спрашиваю, если не понимаешь, то читай по губам, козёл. — и снова, ещё сильнее, чем в самом начале — Где ебучий Генрих? Продолжишь увиливать и я сомневаюсь, что твой сынок… Сколько ему, семнадцать? Так вот, сомневаюсь, что ты лично сможешь передать ему «своё дело». Нельзя же передать то, чего нет, верно? Выхаркав достаточное количество крови, мужчина, явно зрелого возраста, где-то за пятьдесят уж точно, взмолился: — Не смей втягивать в это моего сына, белобрысый выродок!.. В Бремене твой батя укрывается, в Бремене! Сучий Крауц, если б я знал, что у него такие ебанутые сыновья — вообще не стал бы дела с ним иметь… Погоди, что… Не смей, убери пушку, щенок!.. Точный выстрел прямо в голову, в правую височную долю, если быть точнее. Что ж, информацию Гилберт добыл — а это главное. Осталось только избавиться от хлама, некогда бывшего «человеками» — людьми таких субъектов без понятий о чести и совести Байльшмидт не считал. А пока Гилберт вспоминал, где же сумка со взрывчаткой, его телефон неожиданно зазвонил: —Алё, брат, ты закончил со своими делами? — голос младшего немца бы несколько нервным, видимо Людвиг не спал нормально как-минимум пару дней, а ещё волновался за старшего брата. Последнее обстоятельство заставило Гила улыбнуться. — Привет, братишка. Да, большую часть уже выполнил, будь спокоен. Осталось только наведаться к кое-кому в гости, в Бремен. — мужчина победно усмехнулся, а его брат «на той стороне провода» тяжело вздохнул. Если вы до сих пор наивно полагаете, что Байльшмидт младший совершенно точно не знает, за чьей же головой его братец собирается переться в этот грёбаный Бремен — могу вас заверить, что задачки по математике на логику и на вероятность вы решать не умеете от слова совсем. Но это ничего, один знакомый обоих братьев немцев, русский, тоже холоден к этой царице всех других технических наук. Однако с логикой дружит, вне сомнений. — Я рад, что твои дела идут полных ходом и ты…в порядке. — в голосе Байльшмидта-Крауца читалось некоторое облегчение, всё же несмотря на то, что он был полностью уверен в профессиональности белобрысого брата своего касаемо его профессиональной деятельности, а именно жестокой расправы над неугодными, посмевшими перейти дорогу их «чудной семье», не волноваться за Гилберта он не мог. Родня же, ёлки-иголки. — Ох, малыш Людди волнуется за старшего брата. Как мило, сейчас лицо от умиления треснет. — саркастично, но не без дольки истины в голосе, отвечает мужчина, чьи глаза подобны спелой вишне, такие же алые. — Чёрт с тобой, Гилберт! Прекрати видеть во мне ребёнка, даже ради шутки… Кстати, говоря о чём-то серьёзном, Брагинский ещё не в курсе, что ты… ? — неожиданно спрашивает блондин, чьи глаза совершенно не схожи с очами брата — они у младшего немца, как прозрачное озеро, как голубое августовское небо. В общем, под стандарты идеологического учения одних очень интересных личностей, — интересных в плане безграничности их жестокости — живших в Германии годов так до сороковых прошлого, двадцатого, века Людвиг подходил гораздо больше, чем Байльшмидт старший. Однако довольно исторических аллюзий. Немец вновь оглядывает надменным, но очевидно довольным взором плоды своей кровавой работёнки, прежде чем ответить на важный вопрос его горячо любимого брата: — Мммм, — с наслаждением тянет он — пока что нет. Это будет для него небольшим…"сюрпризом». Определённо приятным. — Я сегодня в храм зайду, свечку за тебя поставлю, заранее. Потому что сдаётся мне, что радостных объятий от «довольного» Ивана ты не дождёшься, а вот пиздюлей — вполне себе. Ладно, удачи, брат. Я позже ещё тебе позвоню. — Ага, как же, не утрируй почём зря. Возможно он будет немного…обескуражен, совсем чуть-чуть, да и… Постой, это ещё не всё, Лю — и мужчина «кладёт трубку» первым, не дослушав очередной длинный монолог старшего брата.

* * * * * *

Что большинство людей хотят получить от любви? Стабильность в жизни, ощущение полного доверия и взаимопонимания с любящим человеком и желание приходить в дом, где твоего возвращения с работы кто-то терпеливо ожидает. Ску-у-у-у-чно-о-о. Гилберт Байльшмидт вообще не сильно понимал значение всех этих глубоких чувств, какое-то время своей бурной студенческой молодости, конечно же. Сексом заниматься можно было и без любви, для удовлетворения очевидной биологической потребности, а в выборе партнёров мужчина был не слишком то и привередлив, если дело касалось только женщин. (Внутренней гомофобией он не страдал, в силу того, что младший его брат тоже больно «разносторонний» молодой человек, в плане отношений. Один улыбчивый итальянец не даст соврать.) А вот чуть позже, когда в один из приятных весенних дней в удивительно солнечном Берлине, после такой-то холодной зимы, немец решил прогуляться до книжного магазина, перед очередной первой «деловой встречей» с новыми партнёрами из России, белобрысый определился уже со своим типажом относительно парней. И ведь всё началось с излюбленной Байльшмидтом-старшим исторической литературы. Нет, ну а как вы думали, с чего же ещё начинается всё важное в жизни? Следующая сцена внешне походила на какое-то тупое клише из старых добрых ромкомов начала двухтысячных: когда девушка и её будущий любовный интерес, по сюжету, сталкиваются и неловко соприкасаются руками через одну вещь. Только в данной ситуации вместо главной героини был Великий собственной персоной, а вот в «будущие спутники» ему достался приятный молодой человек, ростом точно выше самого Гилберта. Сантиметров десять-пятнадцать не доставало ему до двух метров, как отметил Байльшмидт, внимательно вглядываясь в черты светловолосого мужчины, с которым он неловко уцепился за одну и ту же книгу. В ней говорилось что-то о славном периоде расцвета многих империй, но для своего диплома немцу нужны были именно определённые моменты взаимоотношений Российской империи, Прусского королевства, а чуть позднее — Германской империи. (Ну приветики, пять разделов Польши и много, реально много военных конфликтов, которые никаким словом, кроме как «резня» описать нельзя.) Однако в тот момент этого довольно неловкого соприкосновения прусс совершенно забыл, с какой вообще целью посетил сегодня книжный, потому как несколько удивлённый и растерянный взгляд аметистовых глаз незнакомца «вышиб» все посторонние мысли из головы Байльшмидта. — Ох, прошу прощения, вам, наверное нужнее. — он торопливо одёрнул свою руку, голос у этого молодого человека был приятным, а ещё он отлично скрывал свой акцент, который действительно было сложно распознать за почти чистой немецкой речью. "— Пиздец, Великий, докатились. Мы теперь мужиков в книжных цепляем. Что дальше? Пойдёшь к академикам подкатывать?" — отозвался внутренний голос немца, на только что возникшую в его голове идею. — Не нужнее, чем вам, я полагаю. — приятно улыбаясь, стараясь произвести впечатление на несколько недоумевающего, однако заинтересованного мужчину, Байльшмидт протягивает ему ладонь для рукопожатия — Гилберт Байльшмидт, но можно просто Великий, а для друзей просто Гил — тот самый студент, который делает всё самое важное в последний момент, чуть ли не перед сдачей… Вы, кстати, не местный? Парень довольно дружелюбно улыбнулся, от чего у немца приятно защемило где-то под рёбрами — мягко так намекая, что он влип, причём по-крупному, с первого взгляда и первого томика той книжки по истории Европы в таком-то веке, так что теперь просто обязан будет «стрельнуть номерок» у этого русского — пожимая белобрысому руку в ответ, говоря: — Иван Брагинский, можно просто Ваня, только не «тот самый русский» или что-то в таком духе. — смешок и ведь немец в ответ тоже усмехается — Что ж, очень приятно, Гил. Да, я вот действительно не местный, хотя, мне кажется, что это очевидно. По делам тут важным «мотаюсь» с семьёй, а так тоже мучаюсь в «студенчестве». — Итак, Ваня «не тот самый русский», если у тебя нет никаких срочных дел, не возражаешь прогуляться? Я знаю одно неплохое место поблизости, небось со своими делами не успел нормально выпить в хорошей компании. — Ха-ха, определённо не возражаю особенно с такой-то компанией. И какого же было удивление у Гилберта, мать его, Байльшмидта, когда вечером на той самой важной деловой встрече с русскими «коллегами» боссом этих самых личностей оказался «просто Ваня» из того самого книжного, которого немец имел радость повстречать ещё утром и с которым разошёлся только ближе к шести часам, всё-таки взяв у него номер! А судьба сказала: " — Нет, мальчики, это ещё не финал, не дождётесь. Пути Господни неисповедимы.» и таким вот наглейшим образом столкнула их вновь. Впрочем, это приятное удивление было взаимным. Здесь, к данной ситуации, в пору пришлись бы слова Александра Сергеевича Пушкина из его знаменитого произведения «Евгений Онегин»:

«Они сошлись. Волна и камень, Стихи и проза, лед и пламень.»

— Ты? — вновь встретившись взглядами, как некогда первый раз этим утром, удивительно синхронно проговорили оба мужчин, вводя в сильное недоумение всех окружающих. Но больше всего удивились конечно Павел с Василием и несколько сонный Людвиг. Стоит ли говорить, что чуть позже, такая вот формальная деловая встреча для двух её важных участников быстро перетекла в приятельски неформальную. Хотя слово «приятельски» тут определённо лишнее, оба, что Байльшмидт, понявший это с самого начала, что Брагинский, позволивший всему дальнейшему случиться в принципе, это понимали. Одно радовало всех — длительному сотрудничеству русской фирмы с немецкой быть, вне сомнений. Скорый поезд Берлин — Москва прибыл удивительно быстро. День определённо был хорош, а его завершение для немца почему-то представлялось не менее хорошим. А чуть раньше, пока Байльшмидт ещё ожидал поезд, в голову ему взбрело воспоминание об их первой с Иваном встрече, её сумбурности и странности и это воспоминание в очередной раз приятно грело некогда «гнилое и лишённое сантиментов» сердце Гилберта, который теперь уже занял своё место в купе. Оставалось дело за малым: приехать в Россию, — с этим проблем быть точно не должно, ведь с хвостом из недобитых остатков группировок тех «старичков», которых немец пришил ещё совсем недавно, мужчина тоже ловко и спешно разобрался — добраться до домика Брагинских, — который, по мнению немца, располагался в такой жо…глуши, что добираться к ним легче всего было бы только с помощью телепортации, если бы она вообще была возможна — набраться моральных сил и, сжав в кулак всё своё мужество, поговорить с русским, а ещё потискать наверняка соскучившегося по нему Генку. Последний пункт был обязателен даже больше, чем предшествующие ему. Кстати говоря, о предстоящем разговоре с Ваней Байльшмидт старался думать как можно реже. Всё же с его стороны было определённо подло скрывать от любимого человека, что немец собрался красиво передать бизнес своему брату. Инсценировав свою смерть. Да так, что бы во всём мире знали, что Гилберт Байльшмидт — глава одной из самых влиятельных, нет, САМОЙ ВЛИЯТЕЛЬНОЙ преступной группировки в Германии погиб в результате несчастного случая и что теперь его пост главы «компании» займёт его «не родной» младший брат — Людвиг Крауц. Ванька определённо за него волновался, задумчивый обладатель красных, как те гвоздики с многих памятников в России, глаз был в этом убеждён. Неожиданно прогоняя сонливость, в голове у Гилберта всплыло ещё одно колющее двоякое воспоминание. Совсем-совсем недавнее, буквально за месяц до всей этой истории с фиктивной смертью. Байльшмидт тогда в очередной раз прибыл в Россию для решения совместных вопросов об продлении условий сотрудничества, да вот задержался чуть дольше, чем на недельку. Приглушённый свет ночника слабо освещал уютную спальню Брагинского, расположенную на втором этаже его настоящего, действительно важного для всей их семьи, дома. Однако, если вы думаете, что эту прохладную осеннюю ночь Иван коротал в одиночестве, будто девица заточённая в башне, да принца своего ожидающая, то вы крупно ошиблись. Во-первых, одиноким в таком шумном доме Брагинский быть в любом случае не мог, хотя, справедливости ради, сейчас все обитатели этого жилища спали как убитые. Особенно радовало молодого папашу то, что его сын уснул очень быстро, не требуя перед сном устроить ему марафон по прочтению сказок. Обычно Гену хватало на пять рассказов и только потом мальчик, блаженно откинувшись на подушки, засыпал. Но в сегодняшний вечер русскому повезло — мальчонка уснул уже после второй сказки, про Ивана-царевича и Серого Волка, да молодильные яблоки. Во-вторых, принца ждать и не нужно было, тот уже удачно разлёгся у русского на груди, обмякнув от очередного недавно полученного оргазма. (Один "заход", как обоюдно казалось им обоим — это не серьёзно.) Гилберт, в чьи волосы сейчас аккуратно зарылся своей пятернёй левой ладони Брагинский, совершенно не хотел думать о чём-то серьёзном в такой славный момент. Хотелось только лежать так до скончания века, вслушиваясь в мирное дыхание своего русского и слегка неровное биение его сердца. Тем временем своей горячей правой ладонью Ваня расслабленно поглаживал спину немца, проходясь рукой от шеи и до лопаток, а от них уже чуть ниже, к пояснице, после вновь неспешно «поднимаясь» от неё к началу всего позвоночника. Говоря откровенно, сам факт того, что немец сейчас вообще лежит здесь, находится дома у Брагинского, означал, что русский ему неподдельно доверяет, что он в своих словах и действиях искренен. В их с Байльшмидтом работе не должно быть места сантиментам и прочему, нужно сохранять бдительность всегда, ожидать любой подвох в самом даже незначительном и невинном действий. Потому что в противном случае долго ты не проживёшь — не чужие, так свои «съедят» и не подавятся. Однако кто же знал, что у этих двоих всё обернётся настолько серьёзным и профессиональный рационализм в их взаимоотношениях отойдёт на второй план, касаясь именно только самой работы, но не их личных встреч. И кто бы мог подумать, что немец слишком быстро впишется в эту во всех смыслах ебанутую семейку? В пору, после такого, всерьёз задуматься о непостижимости замысла Божьего. Расслабленно зевнув, Гилберт не ожидал, что русский прямо сейчас начнёт некий элементарный допрос и его дальнейших планах на этот вечер: — Останешься сегодня до утра? — бархатным и уже несколько сонным голосом вопрошает Брагинский, от чего сердце немца стучит ещё громче, всё никак не собираясь униматься. Байльшмидт останется, определённо останется. Но мысли о том, что утром ему придётся покинуть этот дом, покинуть Ивана и перейти к выполнению собственного плана, который обязательно должен быть исполнен, неприятно скреблись где-то у Гилберта в голове, среди сотен отстранённых мыслей. — Конечно, Mein lieber, куда ж я денусь? — расслабленно ухмыляясь, в своей собственной манере, как бы сказал Иван «по-Гилбертовски», отвечает немец. Теперь уже очередь русского устало зевать, оно и не удивительно, время близилось уже к четырём часам утра, тут волей-неволей в сон клонить будет. Особенно после очень «насыщенного вечера». — Я тебя раньше девяти утра никуда не отпущу, так и знай. — нарочито поучающим тоном говорит русский, тем самым вызывая у Гила совершенно искренний смешок, без тени ехидства. — Verstanden, Herr Braginsky.— немного подтрунивая над Ваней, с наигранно серьёзной строевой интонацией молвит своим обыденно хрипловатым голосом немец, позднее, проваливаясь в сон, перед этим добавляя — Ich liebe dich, verdammt. — И я… Ich liebe dich auch — наскоро вновь вспоминая нужные слова, отвечает Иван, надеясь, что Гилберт точно успел его услышать, а после следом за немцем засыпает. Однако на следующее утро Байльшмидт уходит пораньше, а Брагинский, не обнаружив рядом с собой немца, пытается напрасно понять, где он проебался и проебался ли вообще. А Гилберту стыдно за необходимость такого своего поступка — молча уйти, будто бросаешь окончательно. Чёртов король драмы. Гилберт был уже на полпути к частному сектору, в котором, в самом его конце, уютно расположилась «усадьба» семьи Брагинских. Недавний флэшбек из совершенно недалёкого прошлого вновь заставил его и без того уставшую от тяжёлых размышлений голову погрузиться в них с новой силой. Немцу казалось очевидным одно — это его, как раньше казалось, давно умершая совесть воскресла, неприятно, но очень красочно напомнив о себе, подкидывая мужчине старые воспоминания всю дорогу до этой далёкой «северной страны». И единственное, что могло бы сейчас ему помочь — крепко так надраться чем-то горячительным и помереть от отравления. Но Великий был человеком слова. Особенно, когда такое «слово» он давал самому себе. Потому в его случае такой план красочного самоубийства совершенно не подходил — не для того он умирал, чтобы из-за собственного волнения отказаться от идеи относительно мирной жизни «на пенсии» с любимым человеком. А между тем, до двухэтажного дома Ивана и его семейки было рукой подать.

* * * * * *

В этот осенний вечер пятницы Иван Брагинский, пару часов назад вернувшийся домой с очень удачно завершившегося «дела», да улёгшийся спать, вдруг проснулся от настойчивой трели звонящего дверного звонка. Мужчина насторожился, спускаясь по лестнице он пытался собрать все свои мысли в более-менее упорядоченную кучу. Потому что русский совершенно точно никого в гости не ждал. А вся его семья была дома. Да, даже Василий не умчался в очередной раз к новой «юбке» на квартиру, а Паша не потерялся в алкогольном угаре, сидя в каком-нибудь из их многочисленных баров — братья были дома, точно так же, как и сам Иван, вымотанные сегодняшним днём, выжатые как лимоны. А Геночка вернулся со школы ещё в два часа дня, пообедал, а после, очень неожиданно для его отца, заснул и до сих пор не просыпался — видимо настолько устал грызть гранит науки. Потому Брагинский был несколько удивлён тому, что кто-то заявился к ним под вечер. Уже на полпути к входной двери, русский аккуратно нащупал в тумбочке около обувницы пистолет и отойдя ближе к углу дверного косяка, спросил, прежде чем открыть: — Кого там черти принесли? — не слишком дружелюбно, однако Ване простительно, он человек «рабочий», ужасно устаёт. Ответный голос заставил глаза Брагинского округлиться от удивления ещё больше: — Ну черти не черти, а только я сам пришёл. Вань, открывай, давай уже. Или мы и дальше через порог говорить будем? Как бы вы отреагировали, если бы пред вашим взором, на пороге вашего жилища, предстал некогда близкий вам человек, объявление о смерти которого уже раструбили где только можно и нельзя? Удивились бы? Вот и Иван был…удивлён. Пока хорошенько не поразмыслил, уставившись своими аметистовыми очами в алые рубины Байльшмидта и не понял, что кого-то конкретно наебали. Большую часть преступного мира и самого Брагинского, если быть точнее. — Какого… — только и вырвалось из уст светловолосого мужчины, который сейчас был очень по-домашнему одет и вовсе не тянул ни то, что на мафиозника, но и на учителя истории в каком-нибудь учебном заведении. — Что, Mein lieber, даже не обнимешь меня, после такой…долгой разлуки? Ксе, это у тебя в руках ствол или ты всё же рад меня видеть? Ох, ну прости-прости, я не мог сразу сказать тебе о своей гениальной идее выхода из дела таким вот…громким образом. Зато смотри как натурально вышло, придурки то купились! Вот теперь я здесь, перед тобой, совершенно свободен от любых обязательств. И… Брагинский? — меняя интонацию, сгорая при том от волнения объяснялся немец, совершенно не ожидая дальнейшего ответа и действий от русского. — Гилберт, иди ты нахуй… — негромко, но чётко ответил Ваня, притягивая Байльшмидта-старшего к себе и требовательно впиваясь своими губами в губы немца. Ответ долго себя ждать не заставил, немец тут же перенял часть инициативы на себя, углубляя этот поцелуй. Первый, после стольких месяцев разлуки и прочих не очень приятных её подробностей. Поцелуй, одновременно нежный и страстно требовательный, знаменующий тем самым начало чего-то нового в их отношениях. — Только если на твой, ксе-се… — наконец-то оторвавшись от таких давно желанных губ, усмехаясь, отвечает Гилберт, ловя ртом воздух. — Я думал, что ты действительно умер, козлина… — усмехается в ответ уже русский, заставляя немного покраснеть немца от догадки — Ваня всё-таки волновался за него, сильно волновался. — Да я ж говорил, что никуда не денусь от тебя, Dummkopf… А если и действительно помру, ты же меня из-под земли достанешь, верно? — безуспешно стараясь скрыть своё смущение выпаливает Байльшмидт. — Кха-х, верно… Ну заходи, давай, прости Господи, чего мнёшься у порога?.. — переводя тему разговора отвечает Иван, как вдруг со стороны лестницы слышится топот определённо детских ног, потому как звук был не слишком-то и громким. — Дядя Гилберт! — громкий клич и вот на шее немца уже висит чужой…нет, ребёнок его будущего мужа, — в последнем утверждении мафиози в отставке почему-то не сомневался — весело что-то болтая ногами. — Привет, сорванец, а ты чего не спишь ещё? Время то уже не детское. Или это мы тебя тут, с твоим папашей разбудили? — приветливо отвечает Великий ребёнку, который всё крепче обнимал его, будто пытаясь задушить. — Ну…почти, я просто захотел чаю попить, а тут услышал голоса и мне стало интересно… — немного смущаясь своего любопытства ответил мальчик в клетчатой пижаме. Мужчины переглянулись. Русский устало почесал затылок, а немец одним только пристальным взглядом намекнул ему, что не мешало бы сгонять на кухню, да поставить чайник, раз уж решили дружно чаёвничать. Иван идиотом не был и всё понял удалившись. — Чаю, хм… Ну пойдём, что ли. — усмехается своим мыслям мужчина, а после добавляет — Слушай, Ген, давай так, сейчас посидим немного, а потом я… — Почитаешь мне? — с надеждой и яркими звёздочками в глазах уточняет мальчик, который жуть как любил слушать, когда ему кто-то читает. (Больше всего ему нравилось, когда это делал либо отец, либо немец. Хотя его непутёвые дяди тоже время от времени сносно читали для него сказки на ночь.) — Да, именно. И ты спокойненько так себе уснёшь. По рукам? — было очевидным то, каким образом Гилберт задумал добиться прощения и полного расположения Брагинского, а потому немцу нужно было уложить ребёнка как можно пораньше. Слава Богу, что Геночка этого не понимал и просто искренне радовался. (А может и понимал, стараясь делать вид, что вообще-то ничегошеньки не понял.) — По рукам! Что ж, ночь обещала быть очень интересной и насыщенной. Главное, что все, на данный конкретный момент, глобальные проблемы решены немцем и спокойно жить рядом с русским возможность у него имеется. Остались только житейские вопросы, да и те решаются просто — серьёзным разговором, который обязательно будет, надо бы только Гену спать уложить.

«Скорее я себя самого забуду, чем тебя.»

«Айвенго», Вальтер Скотт