Дарья и Уэнздей.

— Я думаю об этом много больше, чем следовало бы, — недовольно ворчит Уэнздей. — Об Инид и как бы у нас могло сложиться, если бы мы… — Хм… — Дарья вопросительно приподнимает брови. — И? Что ты думаешь об этом? — Инид просто таки одержима своим любимым недотёпой-горгоном, — вздыхает Уэнздей. — Он милый парень и она буквально вся светится, когда рассказывает о нём. Они время от времени ссорятся и она рыдает почти весь вечер в подушку, говорит, что в этот раз это, совершенно точно, навсегда, она с ним рассталась навек, но вскоре снова мирятся, Инид пищит от восторга, как маленькая, когда получает текстовые сообщения от Аякса. Если им суждено быть вместе, вся их совместная жизнь будет проходить в таком вот режиме. Зато будет не скучно. — Ты её любишь, — невозмутимо констатирует Джейн, — и страшно ревнуешь. — Она моя лучшая и единственная подруга и только, — возражает Уэнздей, но обычно бледные щёки стали почти нормального, человеческого, цвета — ярко розовыми и даже уши теперь непривычно малинового оттенка. — Мой старший брат Винд, после очередной ссоры с любимой женой, приезжает к нам и заливает весь дом горючими слезами, от фундамента до самой крыши, — ехидно улыбается Джейн, — а Трент, после очередной кровавой стычки с Моник, впадает в жестокую меланхолию и пишет очередную депрессивную песню от которой у меня начинают страшно ныть зубы. Так принято у влюблённых, когда они не находят взаимности у предмета обожания — впадать в жестокую меланхолию, писать душераздирающие и тоскливые стихи, посвящённые Прекрасной Даме и ночами страдать от бессоницы, глядя на Луну… — Я не собираюсь впадать в меланхолию, — фыркает Уэнздей, — и тем более сочинять слезливые стихотворные вирши при свете Луны. Кстати, мне пора за пишущую машинку — дописать главу. Уэнздей почти бежит к себе, чувствуя, как щёки заливает краска и уши горят от прилива крови. … В её и Инид комнате тихо и сумрачно. Инид где-то зависает со своим парнем и Уэнздей садится за пишущую машинку. Совсем недавно начинающий писатель мечтала о такой вот тишине и покое, чтобы её не отвлекали от любимого занятия, никакой болтовни, громкой и назойливой музыки с бессмысленными словами, которую так обожает Инид, но сейчас… Вещь сочувственно разводит пальцами — будь у него плечи, пожал бы ими. — И вовсе я не влюблена в Инид! — Сердито бурчит себе под нос Уэнздей. Вещь благоразумно помалкивает — то есть и пальцем не шевелит. Уэнздей чувствует, что в голове образовалась горячая и звенящая пустота. Никаких идей. Уэнздей так и сидит некоторое время, положив пальцы на каретку, уставившись в пространство перед собой. Наконец, девушка выбирается через окно на балкончик где свою хозяйку дожидается виолончель. К собственному неудовольствию, Уэнздей очень скоро понимает, что смычок выводит не любимого Вивальди, а мелодию одной из горячо обожаемых родителями песен. Что-то из тридцатых или даже двадцатых годов прошлого века. Неожиданно сердце сжимается от лёгкого приступа ностальгии по дому. И Уэнздей не прерывается до последнего такта. … Тёплые, почти горячие, руки обнимают за талию, нос уткнулся в шею, аромат хорошо знакомых духов. Уэнздей приоткрывает глаза — знакомые разноцветные лохмы щекочут шею. Инид улыбается подруге, но глаза совершенно серьёзные: — Ты меня звала. Очень громко. Во сне. — Мне опять приснилась ТА самая ночь, — вздыхает Уэнздей. Ей никогда прежде не снились кошмары, но после той самой ночи… — Мне тоже часто это снится, — Инид зябко вздрагивает всем телом, как от резкого порыва ледяного ветра, — и это была та ночь, когда я, наконец, смогла обратиться. — Очень вовремя. Ты тогда спасла меня, — Уэнздей тесней прижимается к подруге, — от Хайда. — Всегда пожалуйста, дорогая. Рада была помочь. Обращайся, — тихо хихикает Инид. Уэнздей закрывает глаза и ей снится Сан-Франциско, их прогулки по городу, посиделки в любимом кафе Инид, знаменитый трамвайчик, горбатые улицы, музеи, Китайский квартал…