10.7cm x 8.8cm

О-ОТОРИ и НЯ!: Цукаса прогуливает школу

О-ОТОРИ и НЯ!: печатает…

Мой_гамлет печатает…

Мой_гамлет: Цукаса, ты, случаем не приболел? Живой хоть?

О-ОТОРИ и НЯ! и Мой_гамлет печатают…

Мой_гамлет: Не знаю, что случилось, но, как придëшь в себя, напиши нам, как ты.

О-ОТОРИ и НЯ!! : Руи взорвал нам класс на химии

О-ОТОРИ и НЯ!! печатает…

О-ОТОРИ и НЯ!! : Его соседа по парте, кажется, увезли в больницу. Его конкретно обдало тем, что этот балбес намешал в пробирке

О-ОТОРИ и НЯ!! печатает…

О-ОТОРИ и НЯ!: Чудик. Вы знали, за Мэнсоном тоже наблюдались странности в школе, теперь я уверена, что Руи — сраный сектант.

О-ОТОРИ и НЯ!! печатает…

О-ОТОРИ и НЯ!: Цукаса, нам без тебя тяжело (´；д；`)

О-ОТОРИ и НЯ!! печатает…

…

О-ОТОРИ и НЯ!! печатает…

      Одиннадцать утра. Цукаса сложил сотовый и забросил телефон на дно запыленной прикроватной тумбочки. Парень поморщился, потирая виски пальцами и пытаясь прийти в себя, ощущая невыносимый сушняк в горле и зияющую пустоту в желудке. События прошлого вечера были весьма расплывчатыми, но, кажется, вчера он неосознанно задремал вечерком, а проснулся только сейчас.              До чего и без того болезненное состояние человека доводит одна учебная неделя, напряжëнная работа и планирование жизни? Ответ напрашивался сам собой: до состояния максимально приближённого к отвратительнейшему похмелью, но отличавшегося побочкой в виде невероятно сильного желания расчленять, и осложнением — сотне непрочитанных. Пора взять толстенную тетрадь и расписать в ней на страничек, эдак, пятьдесят, как сильно Тенма ненавидит свою жизнь, а, в частности, школу.              Мысли путались, мозг гулял в, казалось, суженной до неприличия черепной коробке, сознание плавало в пространстве душной комнаты подобно полиэтиленовому пакету в Тихом океане, пока, как в старом советском фильме, космические корабли бороздят…              Виновником его опоздания в школу, конечно, было отсутствие звона будильника. Однако, всё было похоже на то, что сегодня он помер, о чëм говорило отсутствие его доводящего до мурашек по ночам тиканья под ухом.              Такое случалось нередко, в конце концов, трепатель последних нервных клеток по утрам был подарен Цукасе на его, вроде как, восьмилетие, и за то время, как стоял на прикроватной тумбе, не раз улетал в стену или, само собой, случайно падал на пол. Цукаса вспомнил, как оставшись на ночёвку после просмотра винилового ужастика года три назад, Эму заорала посреди ночи, когда часы внезапно ожили, разорвав и без того напряжëнную тишину. Подруга, видимо, подумала об очередной криповой японской легенде, а Цукаса, в свою очередь, самого себя спрашивал, где сейчас детонатор.              Тенма взял прибор в руки и чуть потряс, постучал пальцем по стеклу, за которым прятался циферблат, перевернул и похлопал ладонью уже по задней стороне, вынул батарейки и вставил обратно, будто то должно было моментально заставить будильник жить. Безнадëжно. Хотя метод, давно выработанный на его предшественниках и не только будильниках, обычно работал на ура.              Окинув комнату взглядом ещё раза три, Цукаса заметил одну странность. Почему его мать, не заметив сына на кухне с утра, сама не поднялась к нему, чтобы разбудить?              Впрочем, на данный момент выяснение этого момента откладывалось на неопределённый срок из-за сию секунду сразившей Цукасу головной боли. Отметив, что давно пора бы заняться своим здоровьем, а конкретно — внести в свою жизнь малейшую физическую активность, кроме одноименных уроков в школе, Тенма приподнялся в постели.              Босые ноги коснулись прохладного паркета, вызывая только одно желание: забраться обратно под одеяло до самого вечера или до момента, когда Эму притащится к Цукасе домой, чтобы вытащить на прогулку или того хуже — начать пичкать всякой сахарной гадостью. Он же так плохо питается! Вот и чувствует себя отвратительно. Крамольная мысль: сказать подруге, что та, как никто другой в паре шагов от получения сахарного диабета или, что в еë случае совсем маловероятно, передоза разного рода сладкой хернëй. И вообще. Цукаса чувствует себя слишком дерьмово. Значит так, никакой физической активности — исключительно оздоровительный отдых на удобном диванчике, пачка чипсов, грозящих своей остротой гастритом, и какая-то газированная дрянь в баночке под боком.              Телефон внутри полупустого ящика завибрировал вновь: Эму, видимо, всë никак не успокоится.              Цукаса предпринял очередную попытку встать с кровати и, зашипев от вновь накатившей головной боли, встал, потащив за собой накинутое на плечи одеяло, подобно плащу тёмного рыцаря, ну или, на крайний случай, Мистерио. Пораскинув мозгами, Цукаса понял, что Мистерио нравился ему куда больше, значит, будет Мистерио.              Пол второго этажа ощущался как ледяная глыба под босыми ногами. Единственное, чего не хватало для полноты картины, так это бьющего в лицо ледяного ветра и скольжения пяток по ледяному покрову. Однако чувство, что пальцы на ногах вот-вот готовы превратиться в замороженные колбаски и отвалиться, уже было достаточно эффектным, чтобы заставить поскорее спуститься в тепло первого этажа. Осторожно ступая по уже чуть более тëплым ступеням, Цукаса спустился на первый этаж, теперь ощущая под ногами провонявший старостью ворс ковра.              Тишина.              Он оглянулся, бросая взгляд для начала в приоткрытую дверь пустующей кухни, а затем в гостиную, в которой тоже отсутствовали любые признаки жизни. Из-за угла был виден угол небольшого уютного диванчика и, излюбленное отцом и его бутылкой пива, древнее кресло. Парень помялся, переступив с ноги на ногу, вспомнив то, зачем пришëл — стакан воды, а затем пошлëпал в сторону скрипучей двери на кухню.              Ветки старого дерева под окном, которое отец ни в какую не хотел срубать, тихо постучали по стеклу, что свидетельствовало о небольшом, но непременно пробирающем до дрожи и неприятных мурашек ветре, гулявшем по улице. Цукаса поëжился, пока искал стакан в шкафу. Обычно такая атмосфера по поздним утрам выходных встряхивала мозг, заставляя задуматься, чем он будет заниматься весь оставшийся день. Выбор всегда был предсказуем и однообразен: еда, сон или просмотр одной из серии фильмов Warner Brothers, вероятно про Поттера.              Рыскав по шкафу, а потом по холодильнику в поисках бонуса в виде маленькой вкусняшки, которые всегда были запрятаны от сестры Цукасы по углам дома, для начала он наткнулся на дверцу холодильника, которую задел локтëм, а только потом на оставленную записку:              «Мама приболела, мы уехали в больницу. Завтрак в холодильнике, не забудь разогреть, папа.»              В спешке написанные каракули были прикреплены к дверце одним из тех самых магнитов, которыми торгуют в любой лавке в любом городе, хотя бы издалека напоминающего туристическую обитель, за баснословные суммы. Уезжая в командировки, отец привозил такие десятками, из-за чего в своë время они купили магнитную доску, куда прикрепляли списки покупок и рецепты врачей для вечно всë забывающей Саки. Впрочем, в один момент магнитов накопилось столько, что мама начала раздавать их соседям, а в последствии втихую выбрасывать.              Цукаса разом осушил стакан, задумчиво перечитав записку снова. Тенма выделил для себя три слова: «больница», «мама», «заболела». Он набрал воду в ëмкость снова, так и замерев с ней в руке, снова бегая глазами по бумажке, будто не мог найти занятия получше.              Пришлось потратить чуть больше времени, чем он расчитывал, чтобы найти пульт в пыли под отцовским излюбленным диваном, но спустя пять минут потеря нашлась в складках огромного пледа, и первый этаж наполнился тихим гудением и уставшим голосом диктора. Цукаса быстро пощелкал каналы и, придя к выводу, что найти хоть что-то интересное среди бесконечного числа унылых новостных лент или рекламы нового ювелирного магазина на конце города не выйдет, Цукаса остановил свой выбор на музыкальном канале, на котором сию секунду завыла электроника из начала всем известной песни Бритни Спирс.              Тихо напевая смутно знакомую мелодию небольшими запомнившимися отрывками, Цукаса проплыл, не забывая шаркать босыми ногами о старый ковер, обратно на кухню, собираясь согреть остатки вчерашнего ужина.              Немного бекона и пара кусочков пиццы, которую мама приготовила самостоятельно, как любила обычно делать, избегая доставки горячего хавчика прямо под дверь. Притом каждая попытка Цукасы сделать обратное сопровождалось таким взглядом, будто в коробочке лежала не пепперони, а взрывающаяся атомная станция. Впрочем, в этом сравнении Цукаса недалеко упрыгал от истинных мыслей Иоши Тенмы. В такие моменты она смотрела на картонку Pizza Hut и затем на самого Цукасу, будто вопрошая, что неужели он, еë сын, проживший с ней добрые семнадцать лет, не может различить в этих фиктивных колбасках пепперони очередную химию и дешевые заменители мяса. Всё же, сейчас трудно осознавать, что ещë вчера готовившая здесь мама сейчас вынуждена сидеть в душных коридорах больницы или уже лежать в палате, сверля белые потолки взглядом. И дня не прошло, а он уже соскучился.              Иоши удивляла своей вечно непоколебимой пунктуальностью во всëм: от стирки одежды до количества соли в яичнице, чем не уступала любому опытному вояке. Единственное, что отличало два таких понятия, как мама и какой-то полковник — слабое здоровье, и, наверное, излишняя добросердечность. Цукаса сказал бы, что то было свойственно любой домохозяйке, однако, не мог. Мать всегда выделялась на фоне остальных, и даже если причиной для таких раздумий было отсутствие близкого общения с семьями одноклассников, Тенма упорно настаивал сам себе на той же мысли. В конце концов, мама всегда хотела быть для него и Саки кем-то особенным.              Конечно, навряд ли Цукаса мог бы ответить на вопрос, кого он любит больше: отца или мать. То был моветон, но, наверное, было бы уместно сказать, что Иоши привязала его к себе намного больше, чем то сумел сделать Тенма-старший в свое время.              Не совать в микроволновку металлы, резать только на доске, не соскребать еду со сковороды вилкой, и, конечно, ни при каких обстоятельствах не включать духовку без еë, Иоши, ведома. Чем экстравагантней был очередной способ убеждения себя в идеальности собственной матери, тем сильнее Цукаса цеплялся за его обстоятельства. И это, пожалуй, немного мешало ему жить.              Он поставил таймер на минуту, возращаясь глазами к белобрысой красотке на экране телевизора. Ложку, которую чуть не положил вместе с тарелкой, Цукаса держал в руке, сканируя старенький экран ТВ-сета взглядом.              Стоило, наверное, отписаться Эму о самочувствии, однако мысль, что за телефоном придëтся топать аж на второй этаж, намертво приклеивала Цукасу к земле, да и сам Цукаса, признаться честно, не горел желанием вновь шлëпать по ледяному полу за телефоном. Мысленно прикидывая, сколько подруга успела настрочить за то время, которое прибор прохлаждался в пыльной полости ящика, Тенма чуть покачивался под завершающие визжание мелодии, время от времени бросая взгляды на микроволновную печь, готовую разорвать собственное мерное гудение громким пищанием. День обещал быть скучным, но коротким, что, само собой, не могло не радовать.              — Эму, — Цукаса прочистил горло, поднимая взгляд на собственное отражение в зеркале в ванной комнате.              — Цукаса, я уже думала идти покупать цветы на твои похороны, где ты пропадал весь день? — по голосу он различил в сказанном беспокойство и каплю обиды, разумеется, ведь он, можно сказать, целенаправленно игнорировал сообщения обоих подруг до самого вечера.              — Немного приболел, потом проспал, а потом… В прочем, ты и сама знаешь, а куда ты собралась в десятый час, позволь спросить? На будущее, если цветы на мои похороны, — то лучше приносить телефон с симкой, на случай, если вдруг проснусь, — Цукаса хмыкнул, включая воду в раковине и готовясь чистить зубы.              — Знаешь, Мафую сегодня хоть и представляла собой прообраз мартовской лености, но при любом удобном случае проверяла телефон на предмет наличия твоего ответ весь день, как на иголках, видимо, думала, что ты и в правду в летаргический сон впал, только навсегда, — Эму перестала сдерживаться, уже открыто дуясь на Цукасу. Мысленно парень представил еë краснющее и перекошенное лицо и хихикнул. — Ещë и чудик добавил масла в огонь, когда подошëл к нам, поинтересовавшись, заявишься ли ты в наш шабаш сегодня или нет.              Факт того, что Руи беспокоило отсутствие Тенмы на уроках сегодня, ушëл на второй план от осознания, что за две недели Эму успела превратить «чудика» в своеобразное нарицательное с определëнным и единственным значением, запатентовав его вместе со всей школой, и Цукасе такой подход определённо не нравился. Язык прилип к нëбу, когда появилось желание заикнуться об этом подруге, иначе та взорвëтся от возмущения окончательно.              — Очень рад, что вас беспокоит моë состояние, — Цукаса подпëр сотовый плечом, продолжая разговор и не без труда выдавливая остатки зубной пасты. — Руи действительно так волновался обо мне? — улыбка Джоконды и огоньки в глазах, нутром Цукаса услышал цоканье подруги и увидел, как она закатила глаза.              — Переживал так сильно, что пропустил мяч на физкультуре. Такой же дурачок из параллели зарядил ему прямо в нос — жалкое было зрелище, — Цукаса нахмурился, пытаясь распознать блеф в тоне Отори. — Впрочем, день был насыщен травмоопасными ситуациями, и, возможно, только твоя удача, что математик тоже не пришëл сегодня, иначе пришлось бы драить унитазы вилкой до конца месяца.              Они оба рассмеялись, и Цукаса чуть не выронил щëтку из мокрых пальцев.              — Ты же придëшь завтра?              — Приду, можешь не волноваться. Однако, походу, придëтся ставить будильник на сотовый.              — Ты опять швырял мой подарок в стену? — возмутилась Эму, шурша чем-то в трубку, и Цукаса озадаченно попытался вспомнить, она ли дарила ему этот прибор из преисподней с десяток лет назад.              — Вовсе нет, он просто умер у меня на руках утром. Своей естественной смертью. Позови Мафую, завтра устроим торжественные похороны на заднем дворе, я как раз подобрал для него идеальную картонку.              — Ты идиот, Цукаса, — Эму беззлобно фыркнула и сбросила трубку, позволяя Тенме засунуть щëтку в рот и отложить телефон.       

***

      — …либо ему на постоянной основе улыбается госпожа удача либо он хренов гений-полубог-              Завершая дорогу к классной комнате, Цукаса уже из коридора услышал возмущенный голос Эму и тихий смех Мафую.              — С его умением доводить тебя до непонятного состояния между дерьмовым настроением и резким желанием медленно и мучительно убивать, он, скорее, режиссёр фильмов с Бетт Девис.              — Если Эму посмотрела хоть один фильм с еë участием, или, по крайней мере, знает, о ком ты, то я, наверное, могу сказать, что я главный фанат и Дэвис, и Монро, и кого скажете, только не Тейлор. Флинстоуны были дерьмом, — громко заявил Тенма, вваливаясь в класс и показушно зевая, когда глаза Эму медленно приоткрылись шире в удивлëнном возмущении.              — За кого ты меня принимаешь Цукаса-кун? Если я и дойду до просмотра мюзикла, то только при условии, что его главная тема будет представлять собой твои завывания в душе с утра пораньше, — Эму переглянулась с подругой, осознав, насколько нелепой была попытка подколоть Тенму, только когда та, а затем и сам Цукаса, бескультурно прыснули в ладони.              — Эму, мне интересно, тебе стало настолько интересно, что ты решила послушать, что я делаю у себя в душе?              — Ну, не настолько, — подруга насупилась, сложив руки на груди. — Было сложно понять, но даже среди твоих завываний я услышала Бритни… и мне стало интересно, что будет дальше.              — И как тебе?              Эму чуть не роняет челюсть на пол и, откашлявшись, завершает:              — Дерьмово.              — Так, что я пропустил вчера? — Цукаса вальяжно приземлился задницей на стул, неспешно выкладывая на стол учебники и погрызанную временем и хозяином тетрадь.              — Я думала, что вчера Эму успела тебе всë рассказать, — Мафую озадаченно окинула взглядом обоих и чуть нахмурилась. — В общих деталях, да, полагаю?              Эму под проницательным взглядом подруги мигом остудила свой пыл и закивала, вернувшись к рисованию радужного единорога в углу блокнота. Цукаса с интересом перегнулся через свою парту, разглядывая получившегося, скорее, не единорога, а в чëм-то похожую на шакала, крысу с рогом, которая скачет по радуге. Рот существа застыл в немом крике, словно крыса ужасалась наличию лишнего отростка у себя на лбу, и, видимо, через три аритмии, приняла факт наличия у себя пятой лапы.              — Наклею тебе на лицо, если так нравится, — промычала Эму в ладонь, подпиравшую голову, не отрываясь от разукрашивания безобразного создания. Цукаса поднял руки в знак то ли протеста, то ли смирения, и продолжил наблюдать за еë усердной работой.              — Травмоопасный мяч, мой внезапно пробудившийся невроз и Руи, как полагаю, ты просвещён? — Тенма закивал, и Мафую с таким же неподдельным интересом уставилась на радужную хтонь.              — Не знала, что ты умеешь рисовать славянских чудищ.              — Крыса-шакал, кровосос-убийца.              — Его вырастил Хагрид.              — Хагрид?              — Ирландцы.              — Да, скачет по радуге в прекрасное далëко, да плюётся на ирландцев и искателей халявы снизу, — прокомментировал Цукаса, с гордостью отметив, что обе подруги коллективно захихикали.              В коридоре, насколько то было возможно услышать в утренней болтовне и шуму отодвигаемых парт и стульев, послышался звон каблуков о кафельный пол и громкие пререкания, которые, по искреннему мнению художника-Цукасы, должны были завершиться звонкой пощёчиной.              —…клянусь, ещë раз кто-то будет промывать мне мозги в мой выходной, более того, заставляя меня переться в нашу чудесную приходскую школу, и я буду вынуждена уволиться, перед этим испортив средний балл всему классу, — раздвижная дверь в класс громко отъехала в стену, заставляя всех учеников, находящихся в помещении подпрыгнуть и уставиться на вспотевшую, раскрасневшуюся и озлобленную преподавательницу истории.              Акеми Маэда, по совместительству классный руководитель, грозно протопала к кафедре на своих каблуках-шпильках, непонятным для Цукасы образом их не сломав. С другой стороны, было бы забавно наблюдать, как и без того раздражëнный преподаватель рухнет на пол, а потом будет орать и брыкаться, как Дональд из старых диснеевских мультфильмов.              Подобное расположение духа было весьма неординарным для обычно спокойной, как древний китайский мудрец-старикашка, женщины, которая умела сохранять хладнокровие даже среди класса, который прыгал по кабинету, роняя парты и стулья. Наверное, эта еë черта и способствовала выбросам адреналина учеников на еë уроках, если учесть тот факт, что нарушители школьного порядка оставались безнаказанными до поры, пока на шум не прибегал кто-то из администрации.              Тем временем Акеми поднялась на кафедру и ощутимо втянула воздух, что было особенно хорошо слышно в возникшей тишине, и хлопнула стопкой из бумаг по деревянной поверхности стола, сканируя класс, наверное, самым искренним ненавидящим взглядом, возможным в её исполнении. Преподаватель чуть качнула головой, как бы сбрасывая с себя внезапный аффект и любой намëк на раздражение, и затем, сложив пальцы в являвшийся классикой для любого зануды-препода, замочек, подняла лицо, вновь окинув притихших ребят уже привычными для неë, безразличными стеклянными глазами.              — Как я вижу, большая часть из вас решила устроить себе мини-выходной на первом уроке, признаюсь, не то, чтобы меня это сильно беспокоило, однако… — та взяла красный, как она сама, маркер, быстро начав писать что-то на доске. — В таком случае, эти товарищи пропустят пару-тройку важных объявлений.              Акеми щëлкнула крышкой маркера и небрежно швырнула его обратно на кафедру, чуть отходя от доски, видимо, давая ученикам (которые к тому моменту успели, успокоившись, уткнуться кто куда), осмотреть те самые важные объявления.              — Во-первых, друзья, как вы, наверное, уже знаете, ближе к началу летних каникул, наша школа предоставляет возможность отправиться в небольшое путешествие на гору Фукудзима, поэтому попрошу родителей желающих отписаться мне на E-Mail, — учитель, словно свозь призму, иначе не объяснить еë безразличие, вновь посмотрела на класс и откинула толстую косу за спину.              Цукаса оглянулся на Мафую, которая, в свою очередь, пожала плечами, скучающим взглядом сканируя написанное на доске. Эму щëлкнула пальцами, переводя внимание на себя и, не стесняясь, громко спросила:              — Ты едешь?              Цукаса мотнул головой, бросая юркий взгляд обратно на Акеми, которая невозмутимо продолжала говорить о грядущих экзаменах, весенних праздниках и школьных фестивалях и, честно сказать, непонятно зачем: судя по сказанному ей же, данные мероприятия светили им только через два месяца. Вспомнив, как учитель вошла в класс, Тенма непроизвольно подумал, что та просто не хочет приходить в их свинарник вне еë урочного времени, что, в целом, было крайне справедливо.              —…что насчёт последней новости, — Акеми выдохнула, чуть ли не рыкнув. Цукасе на миг показалось, что та вот-вот и перейдёт в режим зверя обратно. — Не по моей воле, но из-за нескольких неприятных инцидентов к нам перевели студента из параллельного класса, и я искренне надеюсь, что для него осталось хоть какое-то свободное место, — голос Акеми, само собой, прекрасно передал еë переживания за обустройство нового студента.              Цукаса чуть было не подпрыгнул, как и впереди сидящая Эму, которая вмиг повернулась к другу, сверкая глазами-лампочками и словно спрашивая: «она же о нëм, да?»              Как бы иронично то ни было, но ответ на еë вопрос вплыл в класс сразу же, как Акеми торопливо замахала рукой кому-то за стеклом и быстро проверила время на наручных часах, вновь поторапливая, как будто намеренно ленно и неторопливо ползущего к кафедре Руи.              Сегодня парень выглядел ещë более (хотя куда дальше?), потрёпанным, чем был во время их первой с Цукасой встречи, однако, пожалуй, только одна вещь осталась неизменной, — Руи по старой привычке жевал яркую прядку волос и, потупившись, осматривал носки выцветших кед и развязанные шнурки, о которые ещë ни разу не запнулся. Впрочем, этот момент был, наверное, некой изюминкой для завершения образа эдакой небрежности, своеволия и, в какой-то мере, разбитости. Цукаса сглотнул, пытаясь заглянуть в лицо, прикрытое свисающими грязными патлами, будто прикрытое шторкой от посторонних глаз.              — Это Руи Камиширо. Располагайся на любом свободном месте, желаю тебе удачи познакомиться с ребятами… Что ж, а мне пора, учитесь хорошо и не мажьте стены дерьмом, как в прошлый раз, — Акеми подняла последний взгляд из коллекции «вы — жалкие отбросы» на класс и самого новенького, почти грозно сверкнув стёклами очков, а затем бодро подхватила документы и, с характерным стуком каблуков, упрыгала за дверь, хлопнув ею ещë сильнее, чем при первом своëм появлении. Цукаса поморщился из-за тихого звона стекла, которое, казалось, готово было вылететь вон из порядком состарившейся рамы.              — Я всë думаю, как она на своих каблуках до сих пор не навернулась: прыгает, как горная коза, — пробормотал Цукаса, всë ещё сомневаясь, что преподша не стоит под дверью, выжидая подобного комментария. Эму хмыкнула, не отрывая взгляда от замершего на том же месте, Руи.              Последовав примеру подруги, Цукаса тоже уставился на чудика озадаченным взглядом.              С одной стороны, его внутренний филантроп и Мафую Асахина ликовали, радуясь возможности с этого момента контролировать состояние побитости неудачливого однокашника. По левую же сторону, сидела Эму Отори, наверное, скрывающая внутри себя всевозможные плевки, ругательства и без того обескураженное состояние. И как бы неловко ему ни было перед этой розоволосой амëбой, Цукаса невольно, но в большей степени принимал сторону Мафую. С этим осознанием и под слезливый взгляд преданной им Эму, которая, кажется, уже была готова выдать кому-то бесплатную порцию оплеух, Цукаса торопливо замахал рукой.              — Руи! Топай сюда, тут свободна последняя парта, — чудик, словно очнувшись от глубокого сна, всë таким же растерянным взглядом посмотрел на нового знакомого, и неторопливо пошëл к их уголку, попутно переступая пару приветственных подножек. То, по сути, было своеобразным знаком приветствия и теста на пригодность, как члена их недоступного для неудачников коллектива. Цукаса чуть не поморщился, вспоминая, как пара новеньких навернулась об это самое приветствие, провоцируя волну смеха по всему классу, и, в качестве осадка, становились эдакой одноразовой шуткой, о которой перешептываются на всех уроках и переменах.              Только с такого расстояния Цукаса разглядел на чужом лице пару новых ссадин и пластырь на носу; это заставило его поморщиться: в голову непроизвольно лезла мысль, что та самая неприятность, которой, как он, так и, в большей степени, Мафую, опасались больше всего, произошла сразу после того, как Камиширо смылся тогда из столовой. Вмиг стало неуютно, а под ложечкой засосало от непонятного чувства ответственности за произошедшее, которое, что очень хорошо, решилось не их заботами.              Тем не менее, непонятное наваждение прошло быстрее, чем Руи подплыл к парте Эму, неуверенно оперевшись о поверхность, словно его самого с трудом держали ноги.              Цукаса с трудом сдерживал смех, смотря на то, как глаза Отори, как и еë рот медленно открываются шире, по форме уже напоминая крупные монеты. Однако, та умело держалась, непонятным барьером оградив то ли слëзы отчаяния, то ли весь запас нецензурной брани от внешнего мира и без того зашуганного Камиширо. Остальной класс сверлил взглядами новичка, пожалуй, не меньше самого Цукасы, и совсем не стесняясь, выждав пару-тройку секунд, начал обсуждать побитое жизнью и кафельным полом сортира, лицо новоприбывшего одноклассника.       Класс мигом стал похож на декорации для типичного сериала про школьную жизнь подростков со слегка затянувшимся бурным пубертатным периодом. В конце концов, вокруг него сидели уже, вроде бы, взрослые, самодостаточные люди, но как знать: все вышесказанное этот факт убедительно и безжалостно отрицало.              — Здравствуй, Руи, рада тебя видеть, — сообщила Мафую из-за спины, и Эму, поперхнувшись воздухом, кажется, удивилась еë искренности, пока Цукаса, в свою очередь, вновь удивлялся собственной озабоченности.              Всë-таки не сдержав улыбки, Тенма кивнул Камиширо на старенькую парту в конце класса. Он же, не теряя времени, поплыл к месту назначения, скрипнув не менее древним стулом. Мысленно Цукаса молился, чтобы предмет мебели не развалился в ту же секунду, как Руи туда приземлится.              Теперь Эму косилась уже на него, явно не решаясь спросить вслух, но, видимо, подозревая их в содействии перевода Камиширо в их уютную обитель без-всяких-шизанутых-немытых-фриков. Цукаса помотал головой и развëл руками, на что Эму, наконец, погасив оба своих прожектора, смирилась и положила локти на спинку стула.              — Вы двое… А сами знаете кто, — в ответ Мафую ощутимо фыркнула. Наверное, будь она чуть поближе — непременно щëлкнула бы Эму по ворчливому носу. Заметив покалывающий своей настойчивостью взгляд Асахины, Эму всë же выдавила:              — Пожалуй, самые упорные и сердобольные спасители черепашек во Флориде, — Цукаса рассмеялся, косясь на успевшего зависнуть в мире музыки и собственных наушников, Руи.       

***

      19 мая, 2002              Щëлк              От яркой вспышки отцовского фотоаппарата в глазах зарябило, а по староватым для квартиры с обещанным «новейшим ремонтом» обоям с цветочками поплыли зелëные круги. Среди пятен-лужаек, Руи невольно почувствовал себя коровой на пастбище, размеренно и ленно жующую свежее сено. Последняя трапеза. И о том, что она самая последняя, приговорëнный не был готов, в основном, из-за собственного незнания и излишней доверчивости. А может, он и сам хотел идти на убой.              — Руи? Тебе идëт это… Если так можно выразиться… — отец чуть сдвинул его табурет, умещаясь рядом на принесëнном им втором, чуть более скрипучем и потерявшем пару-тройку грамм краски. — Тебе идëт фортепиано. Ты никогда не слышал, что тебя называли пианистом? Форма пальцев, как у твоей матери: утончëнные, длинные, я бы сказал строгие, но не могу.              Камиширо-младший чуть не подпрыгнул, когда отец снова взял руки сына в свои, поглаживая тонкую сухую, как старый лист, кожу. Отец улыбается слишком искренне, и Руи не совсем понимает, чему он радуется в конкретно этом убеждении.              — Как по мне, просто плохо набитые мясом сардельки, пап, — Камиширо прижал ладони к себе, и неуверенно посмотрел на жилистые, с родинкой на костяшках у безымянного пальца, руки отца.              Вновь его ни с чем не сравнимая усмешка разорвала пыльную, густую, как патока, и слишком громкую тишину, замерев тихим звоном в воздухе, растворяясь в нëм и приобретая форму закатного луча, слабого сквозняка из приоткрытой форточки.              — Это был поздний вечер, я тогда ехал на ночную смену. Безумно вымотанный и невыспавшийся, был как ты, когда вставал на весенние экзамены. Тогда я подумал, что надо заехать в кофейню: всë равно минутное опоздание не скажется на ненавистной мне карьере. Знаешь, кто, по случайному стечению обстоятельств, стоял тогда за барной стойкой?              Руи напряг мозг и нахмурился, пытаясь вспомнить хоть одного знакомого отца, который бы работал в кофейне лет эдак двенадцать назад. После того, как один из друзей отца пытался напасть на него в их старой квартире, папа больше не пытался приводить никого домой. Между делом, он снова рассмеялся над озадаченностью сына, ковыряющего колову и смотрящего в блестящие стëкла очков с немым упрëком.              — Кто-то из нашего домоуправления?..              — Твоя мама, — отец чуть не откинулся на невидимую спинку табурета, резко вскочив и чертыхаясь, и затем снова улыбнулся Руи, хрустя пальцами, — знаешь, я на всю жизнь, наверное, запомнил, как она заправляла ту кофемашину, а на фоне играла Глория Гэйнор. На работу я тогда не пришëл — уволился, а через месяц уже приударил за твоей маче— мамой. — Уголки губ отца чуть дрогнули, стоило ему оговориться. — А через полгода мы поженились, но, честно тебе скажу, я знал, что это случится ещë тогда, в кофейне, когда она пролила на меня мой же капучино со льдом и карамелью.              Отец поставил пальцы на клавиши и вновь тишину разорвал звук минорного аккорда. Руи сразу понял. Нередко, сам слышал, как отец ставил эту песню на электрофон и кружился по кухне со шваброй, полотенцем, в прочем, чем только можно, как только мачеху увезли. Почему-то ещë тогда Руи подумал, что танцевать так с какой-то шваброй, напевать джазовый поп под нос и, видимо, надеясь унять тоску и скуку таким образом — высшая степень цинизма, но, поджав губы, всë же промолчал.              

Oh no, not I, I will survive

Oh, as long as I know how to love, I know I`ll stay alive

I`ve got all my life to live, and I`ve got all my love to give

And I`ll survive, I will survive

Gloria Gaynor - I Will Survive