10.7cm x 8.8cm

It takes the pain away

That could not make you stay

It's way to broke to fix

No glue, no bag of tricks

Lay me down, the lie will unfurl

Lay me down to crawl.

Placebo - Crawl

      Ровно на одну минуту — не более и не менее, Цукасе подумалось, что подсаживаться всей гурьбой к Руи на первом же обеденном перерыве, после его успешного перехода в их параллель, было не лучшей затеей. Но только на одну минуту, которая прошла в абсолютной тишине. Это обстоятельство, само собой, было крайне неловким, поскольку спускаясь сюда и одушевлëнно обсуждая дерьмовую игру Роберта Паттисона, Цукаса и не думал предположить, что в присутствии этого несчастного чуда, и Мафую, и он сам, и, что было предсказуемо, но всë же, Эму, наберут полные щëки вакуума и будут таращиться на него, как Ленин на буржуазию.              К тому же, ситуацию ни на минуту не спасал сам еë непроизвольный виновник, будто не замечающий стаю радужных шакалов-крыс напротив. Руи неторопливо открывал свой ланч бокс, коробку апельсинового сока и завернутый в бумажный пакет сэндвич с джемом и арахисовой пастой, плавая где-то на седьмом небе, в эмпиреях с шоколадными фонтанами и прекрасными дамами вокруг. И только вставляя трубочку в пакет сока, Камиширо поднял озадаченный взгляд на всю троицу великих Гаечки и Чипа с Дейлом, и замер, успевая только сдуть прядь, уже по традиции падающую на глаза.              — Вы что-то сказали?              — Сегодня день двойных свиданий.              — Чего? — Эму выпрямилась и встала, чем привлекла внимание ребят с соседних столиков, которые мигом просканировали всю веселую компанию, панически пытаясь занять себя чем-то, помимо глазения, будто только что наткнулись на стаю бешеных собак или костюм Железного Человека на заброшенной промзоне.              — Это фраза из анекдота, Эму, успокойся и сядь, п-пожалуйста, — Цукаса поперхнулся, сдавленно хихикая и пытаясь не думать о краснющем лице подруги и всë ещë притихшей Мафую.              Столовая медленно заполнялась опаздывающими на раздачу старшеклассниками, и Эму нарочито медленно опустилась обратно на место, как можно естественнее растягивая губы в улыбке и махая ребятам за соседним столом.              День проходил тихо-мирно, на дворе ярко светило мартовское солнышко, но спокойную обстановку из раза в раз нарушала Мафую, постоянно пытающаяся выяснить, что да как с матерью Цукасы. На минуту создалось впечатление, что не он, а сама Мафую являлась обладательницей фамилии Тенма, по совместительству дочерью, любимицей Иоши и чудесной старшей сестрой, однако наврядли кто-то из семейства Тенма когда-либо корпел над учебником по физике с таким кислым выражением лица, с которым сейчас это делала Асахина.              Потому что, как заведено в семействе Тенма, — учебники и любые пособия по физике сжигались на костре в начале каждого учебного года. Наверное, Цукаса мог назвать себя счастливчиком.              Эму, долго не выдержав, и под очередным взглядом Руи из разряда ступефая, что-то пробормотав, удалилась с подносом, видимо, далеко и надолго, о чëм свидетельствовал еë «отъебитесь-от-меня-все» взгляд.              Мафую же не уделила ей и капли своего внимания, продолжая шуршать страницами и карандашом, который время от времени закладывала за ухо, лениво поправляя упавшие на лоб пряди волос. Открытая, исписанная конспектами и заметками на полях тетрадь говорила сама за себя: «Осторожно, злая Мафую. Не трогать — укусит!», и Цукаса послушался, судорожно пытаясь придумать, чем бы занять руки, да и рот тоже, пока его тоже снова не понесло куда-то далеко и надолго.              — Зачем люди приходят на каток? — не отрываясь от пакета с соком, всë пытаясь вставить успевшую помяться трубочку, пробормотал Руи, не поднимая глаз, и, видимо, набравшись смелости разорвать густую тишину.              — Уничтожить себе пару сухожилий и получить инвалидную коляску и поездку в санаторий в подарок — скоро Пасха и день башен-близнецов, — невидимый кубик Рубика, который Цукаса всë время старательно вертел в руках исчез, так и не появившись, а сам Цукаса подумал, что немного подурачиться всë же будет к месту.              — А вы пришли, чтобы этого самого счастливчика в коляске уболтать, пытаясь убедить его в том, что ноги у него есть, — Руи прищурился, внимательно осматривая уже чуть напряжëнного Цукасу, и, облизнув сухие и потрескавшиеся (этот момент Цукаса для себя особенно выделил) губы, продолжил. — Я пошутил, но ваша розоволосая подруга всë ещë упорно считает меня каким-то психом.              Цукаса покосился на очередь, и натолкнулся взглядом на несущуюся сквозь толпу к выходу Эму, старательно пытаясь не засмеяться. Руи заметно поджал губы, вмиг привлекая к себе внимание, и сразу давая понять: конкретно ему в сложившейся ситуации было не смешно от слова совсем.              Розовая макушка скрылась среди снующих туда-сюда старшеклассников, и Цукасе не оставалось ничего, кроме как перевести молчаливый взгляд обратно на Руи, и задумчиво упереться глазами в глаза не менее задумчивые, чем его собственные.              И тут, именно на этом моменте, Цукаса понял, что ничего не понял.              Сидя здесь, в шумном кафетерии, Цукаса упорно представлял себя кувшинкой в заросшем пруду Камбоджи или какого-то Шира; коровой на зелëных просторных полях Индии, — кем угодно, только не самим собой, сидящем сейчас в, опять же, шумном кафетерии, и весьма озадаченным собственными ощущениями. Идея тащиться к Руи на большой перемене, чтобы побеседовать за чашкой чая, дружно оттопырив мизинчики и периодически поправляя монокли, — была не плохой, а просто отвратительной, ещë учитывая то, что угол между мизинчиком и основанием одноразового стаканчика с водой всë ещë был далëк от сорока пяти градусов.              Руи, очевидно, замялся, в длительном ожидании ответа, но даже не попытался открыть рот, всë таким же растерянным стеклянным взглядом созерцая игру света на лице Цукасы, пока он делал то же самое, пожалуй, с единственной отличительной чертой, — Руи сидел в безвылазной тени; как и всегда прятался от невидимой, но очевидной только для него самого, угрозы.              — Откуда тебе знать, может мы какие-то амбассадоры волшебных злаковых батончиков мадам Помфри.              — Или колумбийские наркоторговцы.              — Как по мне, это порядком напоминает тавтологию, — Мафую будто материализовалась из воздуха, Цукаса и заметить не успел, в какой момент она успела уйти.              Хлопнув пластиковым подносом о поверхность стола, и, с ощутимым скрипом искусственной кожи, Асахина приземлилась на стул рядом, и с крайней степенью заинтересованности уставилась на обоих, ожидая продолжения их диалога, наверное, больше и тяжелее, чем возращения Эму.              Лицо Цукасы мигом приняло самое невинное и отстранëнное выражение лица из всех, выдавая его и Руи с потрохами. Мафую смерила его скабрезную улыбку недовольным взглядом, и с видом крайне озабоченной мамаши, уставилась уже на Камиширо, успевшего за такой короткий срок переключиться на присохшую жвачку.              Всë происходящее мигом вызвало у Цукасы тревожащее ощущение дежавю и чувство, что все те прошедшие с прошлой пятницы дни были дурным сном. Эдакий День Сурка, где Цукаса — Гарольд Рамис, Руи — неподражаемый Филл Коннорс, а Мафую — Джек Торренс, непонятно откуда взявшийся, зато с предельно ясными намерениями. Ничего не поменялось, не сдвигалось с мëртвой точки ни на дюйм, пока Эму кричала откуда-то с трибун «распни его!».              Всë внутри буквально кричало о том, что если они: Мафую, Эму и сам Цукаса — это Гарри, Рон и Гермиона, то Руи был и остаётся Малфоем, которому ни рядом, ни где-то за тысячу морей нет места. Кое-что он, всë таки, понял: какая-то прапрабабушка Эму была провидицей, и в каком-то древнем пророчестве изложила важную, однако сомнительную, для идиотов из разряда Цукасы Тенмы, мысль. Сегодня его ждал долгий и, очевидно, хуëвейший день в истории, в своей трагичности несравнимый даже со смертью Тони Старка или концовкой Эффекта бабочки.              — Мы обсуждали теорию суперструн и рецепт британских маффинов с долбанным изюмом. А если конкретнее, то почему нашу сбежавшую с вручения Оскара Золушку так коротит при виде Руи, — выдохнул Цукаса, опуская взгляд на ту же намертво засохшую жвачку, желая отколупать ее так же сильно, как избавить неокортекс Мафую от неприятнейшего момента, в лице шила в собственной заднице и ни к месту излишней озабоченности.              — Если бы я знала, то сейчас бы ты читал в новостной сводке о трупе, подвешенном на арматуре в заброшке через квартал направо отсюда, — Мафую раздражëнно выдохнула, ковыряя рис в тарелке и пытаясь устроить книгу на коленях так, чтобы она не падала на пол, соскальзывая по флисовой ткани еë черной юбки.              Почему-то только в этот момент Цукаса осознал, насколько сильно еë любит, и, уставившись куда-то сквозь копны тëмных волос Асахины, спросил:              — И как давно ты — поклонница Джефри Даммерса? — у Мафую глаза на лоб полезли, и на секунду Цукасе показалось, что тарелка риса вот-вот окажется надета на его дурную бошку.              — Это ядерная физика, Цукаса.              Он озадаченно посмотрел на Мафую и замершего Руи, смотревшего на них двоих исподлобья, и, ощутимо сглотнув, выдохнул что-то неразличимое на периферии слышимости. Асахина пожала плечами, снова утыкаясь в книгу, на этот раз безвылазно.              Оставшийся обеденный перерыв прошëл в абсолютной тишине, нарушаемой звуками шелеста страниц и пыхтения, безустально ковырявшего жвачку, Руи. Внезапно Цукаса почувствовал нестерпимое желание рявкнуть на него, переворачивая стол, как обычно делают, играя в Монополию. Однако, он успешно сублимировал тëмный поток энергии, и нарочито громко, чтобы, разумеется, привлечь внимание всего живого в радиусе ста метров, отодвинул стул, ощущая, как всë внутри сворачивается и плющится от мерзотного звука.              Ничего особенного не происходило, но Цукасе уже удалось ощутить витающее именно вокруг него всевозможных сортов дерьмо или то самое чëрное облачко неудачника над головой, будто он только что потерял выигрышный лотерейный билет. Воздух вокруг накалился, пока запоздалые едаки или просто потерявшие путь к библиотеке, сидели так, будто то, что ощущал Цукаса было лëгким весенним солнышком, — тащи шезлонг и солнечные очки и хоть тут загорай. Он цыкнул, вновь заметив пару любопытствующих глаз на себе, а преимущественно, на Руи. Чуть покачнувшись от удушливого ощущения, вызвав у Мафую тихое «ох», он удручëнно замотал головой, быстро и всë так же неразборчиво пролепетав:              — Пойду поищу Эму, а то она, наверное, потеряла дорожку из жëлтого кирпича по дороге назад.              Мафую, не успокоившись, всë же благосклонно смирилась, копошась в сумке с таким же растерянным видом, с каким Цукаса представлял и самого себя в этот момент.              Уже направляясь к выходу, Цукаса услышал тот же мерзотный скрип стула по кафельному полу и торопливые шаги. Кажется, Мафую его окликнула, но сделав вид, что та уже была вне пределов его слышимости, Тенма, как в тумане, побрëл по лестнице наверх, намереваясь провести остаток перерыва где-то у окон в одном из пустующих классов.       

***

      Пылинки плавали в воздухе, сверкая, отражая дневной свет из окна со снятыми занавесками. Классная комната бывшего кабинета для клуба ретро музыки напоминала уж слишком сухую для какого-то подземелья комнатушку. Клуб распался, по рассказам, выпытанным не без труда у Акеми, около пяти лет назад, и как проклятый номер из новеллы Стивена Кинга, не посещался никем из персонала с того момента, как был похоронен среди таких же брошенных и забытых классов. Отличное место для того, чтобы избежать любого человеческого присутствия, однако, очевидно, слишком громко хлопнув дверью и стряхнув на себя, если можно так выразиться, вес многовековой пыли, Цукаса заведомо чувствовал, что уже далеко не один здесь.              Дверная ручка дëрнулась, заполняя помещение тихим сопротивлением и скрежетом ржавчины и характерным для таких древних дверей щелчком. Цукаса не слышал шагов и не пытался обернуться, очевидно, предполагая, кого увидит, потому подошëл ближе к окну, опираясь на подоконник с ощутимым скрипом, и уставился на парочку засушенных мумий-бабочек в углу.              — Скажи, как долго ты собираешься делать вид, что мои проблемы — твои? В конце концов, я не ключ к спасению человечества от инопланетного вторжения или новой экологической катастрофы, зомби-вируса там, — Руи стоял справа у стены, облокотившись на неë так, словно пробежал марафон и уже не был способен чувствовать собственные ноги, как и стоять на них.              А Цукаса смотрел вниз, сквозь грязную оконную раму и стекло, на торопившихся оказаться обратно в помещении любителей погулять, и команду футболистов, спешащую скрыться от непроглядного ливня, заполонившего улицу.              Руи молчал и смотрел, выжидал, и ощупывал места, где старая краска давно облупилась, оголяя холодный бетон, серый, как погода на улице, и как затуманенный разум самого Тенмы, пока он судорожно пытался припомнить, брал ли с собой зонт.              — Не надо делать из меня монстра, Руи, помнишь, что я сказал тебе при нашей первой встрече? — Цукаса поëжился, спиной и плечами ощутив этот неслышимый ехидный смешок: сейчас Камиширо переступил с ноги на ногу, продолжая ухмыляться, и сложил руки на груди.              — Что ты грëбаный филантроп, Цукаса.              Тенма теряет выдержку, оборачиваясь и шаря глазами по пыльным, изъеденным временем стенам, штукатурке, и, обнаружив Руи, сидящим на полу, чуть вздрогнул, пытаясь вслепую вновь найти подоконник ладонями.       Руи смотрел куда-то сквозь него с лицом отстранëнным настолько, что теперь Цукаса уже не почувствовал укола под рëбрами, осознав, что в открытую пялится на это искажëнное игрой света, бледное, худое лицо. Пожалуй, только сейчас Цукаса замечает пару родинок в районе висок, обычно скрытых сальными патлами, чересчур длинные ресницы и шрамик от всем известного детского герпеса на краешке губ.              Камиширо смотрел на тëмные комки ваты, плывущие по небу, извергающие ледяной ливень, уже стучащий по стеклу. Такое зрелище обычно было чревато крайне дерьмовым настроением, особенно если ты был героем романа какого-то Байрона. Однако, Цукаса несмело смог предположить, что в положении Руи ему было бы херово 24/7 без перерывов на еду или сон.              — И каков твой вердикт, Руи? — Цукаса ощутимо сглотнул, так, что Камиширо определëнно бы услышал, однако всë тот же отстранëнный вид и лезущие в глаза пряди на его лице дали понять, что Чудик почти спал, сидя тут, на грязном полу.              — Я ничего о тебе не знаю, Цукаса, и я, пожалуй, ужасно сильно боюсь узнавать.              Теперь же он целиком и полностью повернулся, с трудом нашарив подоконник, к сидящему на полу, Чудику, всем своим видом показывая своë удивлëнное негодование и, наверное, чем-то похожее на напускное, саркастичное недопонимание. Сейчас Руи смотрел на него таким же искренним и порядком неординарным взглядом для человека, привыкшего скрывать всë за маской нефильтрованных странностей и тех самых, как сказала бы Эму, «Чудиковских» привычек по типу жевания собственных волос или ковыряния присохших жвачек.              Цукаса говорил, себе, что видит Чудика, пока всë внутри кричало о том, что он видит искренний ужас во всëм своëм первобытном обличии.              Щëлк.