10.7cm x 8.8cm

      Руи свернул в сторону редеющей толпы сразу, как дверь старого класса захлопнулась за ними, а Цукаса не пытался его окликнуть, замерев на месте, и ещë долго изучая место, где только что скрылась сгорбленная спина, копна ярких волос и небрежно стянутый на затылке хвост.              Клубком червей где-то в животе, под селезëнкой беспокойно, взволнованно копошилась мысль не отпускать Чудика просто так: догнать, схватить за шиворот, заглянуть в вечно затуманенные какой-то умиротворëнной тревогой, сами по себе являющиеся оксюмороном и живым олицетворением когнитивного диссонанса одновременно, глаза. А потом... Цукаса, в целом, об этом долго не думал.              Долго не думать, как сказала Мафую когда-то давно, было, наверное, его изюминкой. Цукаса был проницателен во всех аспектах, кроме всех тех, которые касались его отношений с людьми, и это должно было о чëм-то ему говорить [1]. Тенма же не был бы собой, если бы «это» стало такой же ступенькой самоанализа во время очередного экзистенциального размышления.              Присутствие Руи рядом, всë то малое время, которое Цукаса его знал, разрывало на части своим парадоксальным сопоставлением противоречивых факторов.              Во-первых он был, наверное, первым о статусе отношений с кем Цукаса действительно озаботился.              Повсюду, на любом лице, по жизни Цукаса видел эту невербальную бирку «друг», «знакомый», «семья», «реально плохой знакомый». И Цукаса, наверное, не был бы Цукасой, если бы не отнёс Руи к последней категории.              Однако, Тенма и заметить не успел, как к его и без того кипящей от количества вопросов без ответов, голове, незаметно подкрался ещë один. Какого хрена он это сделать никак не мог, будто долбился в закрытый проход станции 9¾, разбивая лицо и ломая руки, но и на миллиметр не продвинувшись куда-то вглубь.              А во-вторых «это» было сроду симпатии жалости, порождëнной омерзением.              Ощущая что-то такое впервые, Цукаса признавал, что был, мягко говоря, озадачен, но, если быть точнее, охуевал от собственных чувств, гложащих где-то среди кишок, на дне желудка.              Сам по себе Руи уже был большой ошибкой, а присутствовать в мыслях Цукасы, дополнять целостность или наоборот разрушать здравое, прежнее представление о картинке — это было самой настоящей аномалией, ошибкой природы, от которой стоило бы поскорее избавиться.              Стоило. Именно поэтому Цукаса отложил это на потом. И сделать это было проще, чем сложить два плюс два, пусть даже Тенма не был до конца уверен, что когда-либо исполнит это «стоило».              — Он тебе нравится, — легко, как что-то слишком детское и очевидное сказала Мафую, ловя брошенный Эму ластик и не отвлекаясь от всë той же ядерной физики.              Цукаса и Эму переглянулись и, одновременно пожав плечами, вернулись к чересчур затянувшейся игре в карты. Оледеневшие ноги на дороге, сплошь залитой водой, сейчас грел ворс типичного для обиталища Отори-младшей, розового ковра. По окнам ощутимо колотил ливень, а Мафую всë же время от времени отрывалась от книги, озадаченно смотря то на огромную тучу, зависшую над городом, то на стекло настенных часов, наверное, догадываясь, что шëл уже восьмой час, но пытаясь убедить себя, что не слишком задержалась здесь.       

Нравится

             Тенма озадаченно покачал головой, пытаясь спрятаться ото всей комнаты, а особенно, юркого, заинтересованного взгляда Мафую за веером из карт. Спину обжигало, и Цукаса сгорбился ещë сильнее, уже прикасаясь картоном ко лбу. Червонная Дама сковала кожу лица лëгкой прохладой.              В очередной раз окончив такой тихий «обход», Мафую уткнулась взглядом куда-то в стену, заметно то кусая фаланги пальцев, то накручивая на них пряди завившихся от влаги волос.              Цукаса выкинул последний козырь, оставляя Эму в дураках, и победно ухмыльнулся.              Ресницы Мафую дрожали, пока Тенма старательно пытался не подавать виду своей излишней озабоченности. Начни успокаивать Мафую из-за поздного возращения домой — моментально получишь по шапке, как бонус ещë больше еë расстроив.              — Поздновато уже, да? — как бы невзначай буркнула Асахина, подходя к окну и осторожно опираясь о раму, будто она должна была вывалиться от любого резкого движения.              — Немного, — Цукаса смотрел на подругу, то и дело поджимавшую губы, при этом нещадно теребившую рукава школьной рубашки, и всë думал о том, как придëтся проводить еë до дома.              Зонтов в доме Эму не водилось, хоть и пришли они сюда именно за ними. Эму же по отработанной схеме забыла о причине визита друзей в ту же секунду, как переступила порог дома, начав затаскивать приставку и всë к ней прилежащее в свою комнату.              — Задержались тоже прилично, — ещë тише пробормотала Асахина, перебитая внезапно усилившимся стуком дождя.              К приставке никто так и не прикоснулся. Все трое мрачно переглядывались: два из трёх взглядов были направлены на выглядевшую весьма затравленно и почти убито, Мафую.              — Есть такое, немного, — прошелестел Цукаса, чуть ли не тише самой Асахины и по своей неосторожности слишком резко встал, вызвав на лице подруги какое-то скошенное выражение лица.              — Скажем, что помогала нам с физикой, — Эму идëт ва-банк — терять им уже нечего.              — Так и сделаем, — Мафую поджала губы, но даже так Цукаса услышал еë немое «не люблю врать» в ледяной тишине комнаты.       

***

      Впервые за почти ушедшую неделю Цукаса очутился среди до дрожи онемевших пальцев рук стерильно-белых коридоров городской больницы. Помнится, это был первый случай, когда он заявился сюда с момента капитального ремонта всего помещения: ни тебе облупленной жëлтой краски на стенах, ни старого, разваливающегося оборудования.              Мерзкое ощущение слабости было зарыто под новым кафельным полом вместе с крысами и тараканами в глухую могилу до тех пор, пока люди и мерзкая бутафория не забудутся. И только тогда они вернутся.              Цукаса, чуть покачиваясь и то соприкасаясь, то отлипая от пахнущей свежей краской стены рассматривал люминесцентные лампы на потолке, вслушиваясь в тихое жужжание аппаратуры откуда-то снизу, и чувствовал пугающее своей настойчивостью ощущение пустоты в желудке.              Он так и не пообедал в школе, озабоченный скорым визитом матери, спровоцированным, к слову, его отцом. Маму надо навестить, но навряд ли он понимал, какого это было: стоять здесь в жужжащей тишине и чувствовать, как пальцы на ногах готовы вот-вот отвалиться.              Время визитов подходило к концу, а Тенма до сих пор боялся открывать стеклянную дверь палаты 436.              — Ей уже лучше, просто нужен небольшой отдых, — медсестра как-то дëргано улыбнулась, прижимая кипу бумаг к груди и нечитаемым взглядом уставившись на пуговицы слишком громкого, жëлтого жакета Цукасы.              — Угу, — тут же прижав телефон к груди и неотрывно глядя на носки своих ботинок, он почувствовал, что его вот-вот стошнит.              — Она ждëт вас, — тихо сообщила медсестра, развернувшись на каблуках и тут же исчезая за поворотом, оставив после себя лишь ощущение потерянности и кипящей отчаянием крови.              Цукаса выдыхал через нос, снова и снова непроизвольно задерживая дыхание, пока воздух перед глазами не отдался слабой рябью и противным кислым вкусом во рту.              — Мам, — Цукаса заглянул в палату, наверное, всем своим видом выдавая последствия разговора с медсестрой, да и без того дерьмовое настроение.              Это отразилось на лице Иоши такой же озадаченной и немного неуместной среди этого сумбурного пространства из разного рода фрустраций и переживаний, будто скабрезной улыбкой.              Привычка матери пытаться быть отстранëнной и одновременно такой чуткой и нежной из раза в раз как языком пламени опаляла всë, что Цукаса пережил за день, — будь то плохие или хорошие новости, Тенма выкладывал их так, будто от этого зависела его собственная жизнь и, очевидно, надеялся услышать напутствие и совет. Что-то внутри взрывалось, как коробка неисправных фейерверков, неразорвавшаяся бомба замедленного действия: надо только подождать, пока Иоши снова посмотрит на него так, находясь на больничной койке. Сейчас же Цукаса чувствовал, что придавленный болезнью к матрасу сейчас там лежит он сам.              — Цукаса, — мама кивнула на заранее приставленный к койке табурет с мягкой обивкой и уткнулась взглядом куда-то во всë ищë издающую запах свежей краски стену.              Проследив за взглядом Иоши, Цукаса вместе с ней синхронно уставился на персиковое покрытие потолка, непривычно ровно и чисто покрашенного; на муху под потолком, совершающую кульбит, почти врезаясь в железные решëтки на окне; принесëнные отцом цветы, и всю ту же, в отражении вазы — дрожащую, будто от холода, улыбку матери.              — Мам, — Цукаса сидел на мягкой обивке, которая сейчас непривычно напоминала холодный, угловатый камень, и ëжился то ли от лëгкого сквозняка, то ли от факта того, что глаза Иоши, не моргая, все ещë смотрели в стену.              — Хватит делать вид, будто загибаясь на чëртовой кухне тебе становится легче. Будто нам должно стать легче из-за того, что ты притворяешься, — Иоши поджала подозрительно дрожащие губы, сжимая одеяло тонкими пальцами. Тыльная сторона ладони была изъедена яркими и непривычно сильно выглядывающими из под бледной кожи венами.              Тенма почувствовал на себе пристальный взгляд и только потом — ледяную руку на щеке. Вздрогнув, он чуть не вскочив со стула, уставился на Иоши, не мигая и, кажется, почти не дыша.              — Зачем же мне жаловаться, Цукаса? — игриво спросила мать, будто еë сын только что сморозил невероятно неуместную, но смешную глупость. — Я же люблю вас, вас всех.              Иоши чуть ущипнула его щëку, и Тенма почувствовал, как его лëгкие разъедает саднящее чувство омерзения, пока в горле, как снежный шар, накатывался сам со себе огромный ком.              Он не смог, не смог сказать, пока мама продолжая улыбаться, трепала его по голове и тихо-тихо напевала что-то под нос охрипшим голосом.

Похоже, кто-то так и не научился врать.

             — And if you have to leave       I wish that you would just leave       Your presence still lingers here       And it won`t leave me alone.              Щëлк

***

      — Чувак, ты серьëзно, где ты отрыл сраного Бэтмена 1987 года? Обалдеть, — Эму с нескрываемым восторгом вертела в руках увесистый и чуть потрëпанный на вид комикс, то и дело открывая рот, будто рыба, выброшенная на берег, и единственное, что периодически с еë стороны звучали невнятные и, как казалось на тот момент, непроизносимые слова и ругательства.              — Очаровательная улыбка, невероятная харизма и пара хороших знакомых из книжного. Это вот потерялось когда-то на складе, но не попало к мышам из-за хорошей упаковки, — Цукаса ткнул в красную обложку пальцем, довольно ухмыляясь и не скрывая дружелюбных смешков, смотрел, как Отори трепещет от восторга, листая запыленные страницы.              — Фортуна на твоей стороне, Цукаса, может, выберешь мне лотерейный билет? — Мафую сверкнула стëклами очков и поправила висящий на шее платок, чуть подтянув его наверх, неизменно что-то строча.              — Ишь разбежалась, — фыркнул Цукаса и, откинувшись на спинку стула, хлопнул сидящего рядом и заметно притихшего Руи по плечу. — Философский камень можно достать только в бескорыстных целях!              — Но комикс ты всë же взял для себя, — вновь сверкнув стëклами очков, Мафую чуть улыбнулась, видимо, заметив наплывшее на лицо Руи удивлëнное выражение лица.              — Хотел порадовать Эму, — отнекивался Тенма, и повторил движение рукой, вгоняя Камиширо в ещë больший ступор.              Пятничное утро началось с многообещающего прогноза погоды: на вечер — ливневый дождь, кто бы мог подумать? Сравнить их город в середине весны по уровню влажности с тропическими лесами и думать, что не так уж все и плохо, — обменять шило на мыло.              Казалось бы: сиди дома, да грей задницу, но нет — не кому-то, а именно их веселой компании придëтся, засучив брюки, моча носки и волосы, нестись под этим самым ливнем, кому до метро, а кому до частного сектора. Потому что зонты, отказавшись дуть на воду и верить в закон подлости, никто с собой не носил.              — Смотрите, чтоб у Чудика ничего не отвалилось. Вчера его так крепко побросали с лестницы, что от лëгкого ветерка башку снесëт, — явно довольный своей шуткой, придурок из бейсбольной команды заржал, поддерживаемый кругом сидящих рядом уродцев на подбор.              — Правда побили? — буркнула Эму, отвлекшись от почти нежного поглаживания обложки и тут же набрала полные щëки воздуха, отворачиваясь куда-то к окну.              Руи пожал плечами, как-то отчаянно улыбаясь, и всë же спихнув с себя ослабшую руку Цукасы.              — Я думаю, это заметно, — беззлобно выплюнул Тенма, краем глаза наблюдая за заметно вытянувшимся выражением лица Камиширо.              — Стоит сказать родителям. Если ректор не собирается решать твою проблему, то, наверное, имеет смысл перейти в другую школу, — сердце Цукасы совершило кульбит и упало на дно желудка, стараясь не подавать виду, Тенма наклонил голову и повернулся лицом к Руи.              — Я подумаю над этим, Мафую-сан, — Камиширо отковырял жвачку и уставился в ответ, когда Цукаса почувствовал второй удар.              — Чтобы ходить в другую школу надо будет переехать, не думаю, что они согласятся.              щëлкщëлкщëлкщëлкщëлкщëлк              — Я думаю, нам нужно придумать другой способ, как помочь Руи, — Мафую подняла немой взгляд из разряда «и что предлагаешь делать?», даже перестав писать.              Цукаса уставился на неë в ответ, прикусив губы, только сейчас замечая, что всë это время усердно отковыривал жвачку, надëжно прилепленную под столиком.              Руи и в самом деле не выглядел, будто его хоть немного волновала эта группа стервятников, и Цукаса готов был поставить всë на то, что виной этому было своего рода привыкание, если не очередная фриковатая выходка Чудика.              Проблема не станет проблемой, если не начать думать, как еë решать. Проблема не станет проблемой, если не думать о ней, как о каком-то гипер-феномене и капищем всех своих неприятных жизненных ситуаций. Проблема не будет проблемой, если таковой еë не считать.              Будто прочитав это в глазах Цукасы, Мафую, слабо кивнув, уткнулась обратно в тетрадь. Руи растерянно обернулся, сжимая лямку висящей на плече сумки и, видимо, тоже что-то для себя понял. Как бы то ни было, Тенма максимально неестественно выдал:              — Всë же лучше дать возможность Руи подумать первому, — тот как-то слишком дëргано и внезапно улыбнувшись, медленно поднялся со стула и направился к выходу, попутно получая пустым пакетом яблочного сока в затылок.              «Мне определëнно не стоило этого говорить»              — Тебе определëнно не стоило этого говорить, — спокойно сообщила Эму, и Цукасе хватило секунды, чтобы почувствовать себя полным кретином.