10.7cm x 8.8cm

      Эму жила еë смертью от заката до рассвета и в обратном порядке уже как три года, во сне и наяву: обе реальности смешались, нависли мешками под глазами, сами по себе опускали голову на парту; ненарочный сон, она не боялась засыпать, зная, что увидит то же, что и вчера.              Стоило этому только начаться, она спросила саму себя: когда оно закончится, сможет ли она выскрести остатки из-под кожи, между рëбер и откуда-то ещë глубже по позвоночнику? Мафую тихо сказала, что нет, а Эму через болезненное сопротивление согласилась, пожалуй, слишком быстро, если подумать о типичном для Отори прагматизме и излишней узколобости.              Если Мафую смеялась, — значит, и она тоже. Мафую грустила, — значит, и сама Эму, наверное, тоже. Было ли то фиктивно вежливым соблюдением субординации, — Эму, на самом деле, выяснять не особо пыталась. Кажется, она медленно, но верно заразилась чересчур болезненной привычкой рефлексировать по поводу и без от Цукасы.              Первые три недели она приходила с немытой головой и заспанными глазами, в помятом джемпере и размазанной по щекам несмытой тушью. Мафую смотрела весьма озадаченно, с толикой беспокойства, пока изнутри Отори грызло это «лучше бы заботилась о себе».              Эму позволяла ей спать на своëм плече, пока сама валилась от изнеможения. Будто чуваки из «Людей в чëрном» щëлкнули нейтрализатором, оставляя за собой странное чувство дежавю и настойчивую мысль сидеть так, пока Асахина сама не проснëтся. Эму не могла двигаться, потому что увидела то, чего не должна была, но с чем обязана справляться сама.              Но она и не жалуется. Не все ведь дни были, как говорят раковые больные, плохими. Наверное. Так говорила Мафую, улыбаясь, наверное, слишком цинично, если можно назвать циником человека по отношению к самому себе.       

Щëлк, щëлк, щëлк

             Дурацкая фотка из Диснейленда, где они втроём, насквозь мокрые после пары водных аттракционов, со здоровенным комком сахарной ваты и полупустым стаканом карамельного попкорна, смотрят в объектив нового полароида Цукасы. В таких «Что делать в трудных ситуациях» Чарльза Грина — не помощник; Эму упорно пыталась найти ответ на просторах сети.       

Щëлк, щëлк, щëлк

             Не менее дурацкая, смазанная фотка из караоке-клуба: Цукаса валяется лицом вниз под столом, раскрасневшаяся Мафую, и трое пьяненьких придурков слева прыгают уже на проводе от микрофона. Четыре года назад.              …              На снимке ни Эму, ни Мафую нет, она не слышит щелчка, но чувствует пропитанную слезами ну уж слишком близкого ей человека, собственную рубашку. Эму уверена, что не должна была этого видеть. Наверное, так было бы немного проще. Мафую взрывается, перегруженная стрессом и накопившимся в проводе электричеством, а Эму разрывается на части кровавым месивом.              Закрывая глаза перед сном, пожалуй, единственное, чего боялась Эму, так это задуматься о том, почему еë плечо снова сухое.              Под ногами цветочное поле, вперемешку с талой водой, после летнего града — холодной, тугой глиной и грязью; испачканный подол джинс и колени, заляпанные кеды. Эму открывает глаза, чувствуя, как щëки едва покалывает от оставшегося после ливня холода, а пальцы с трудом сгибаются — она опять забыла надеть куртку.       Лавируя, между небесными массивами, как патока, плывут серые облака, не слишком плотные, чтобы солнечный свет просочился, падая на золотистые колоски пшеницы, поникшие подсолнухи, их с Мафую влажные волосы. Когда солнце упадëт ещë ниже, в свете красного неба Эму снова почувствует себя кровавым мальчиком[1].              — Эму.              — Мафую.              — Эму.              — Мафую.              Она притворяется, будто не слышит, игриво улыбаясь, берëт за руку и уводит куда-то под чëрные клубки ваты, извергающие потоки тëмного, как талый снег под ногами, ливня.       

***

      Эму озадаченно смотрит на упакованный сегодня утром матерью бенто, наверное, этим взглядом показывая всë своë омерзение и негодование. Резко пахнуло сыростью и лежащим со соседству с холодным кимчи и лапшой, раздавленным мандарином. Мафую, передëрнув плечами, с сочувствием посмотрела на подругу. Жирно заправленная маслом и кунжутом лапша порядком напоминала лицо Эму: такая же несчастная и замерзающая.              — Она никогда не научится готовить. Всë равно пакует мне бенто, сколько бы я не трясла деньгами на обед у неë перед лицом, — Эму хихикнула, наматывая на вилку липкую и переваренную лапшу вперемешку с никак неуместным соусом барбекю.              — Почему именно этот соус?              — Вроде как мне это нравилось, — Мафую хлопнула в ладоши, шепнув это «вуаля», будто знала ответ на собственный вопрос задолго до того, как спросила. Эму не была бы удивлена, если бы это оказалось правдой.              — Наслаждайся моими страданиями пока можешь, Асахина Мафую, — нервно хихикнула Эму, и с каким-то крайне загадочным видом уставилась на чересчур жирных и красных червячков в контейнере перед собой, всë еще сжимая в руках палочки.              — Как думаешь, она издевается или действительно думает, что я до сих пор ем это? — Эму покосилась на упавшую в тарелку с ощутимо смачным шлепком макаронину. Мафую по-заговорщицки улыбнулась, пожав плечами.              Сегодня карма-таки настигла Цукасу врасплох, другого объяснения внезапному желанию Ямады-сенсея оставить Цукасу после урока «на пять минут» Эму найти не могла. Тем более вот-вот, и от конца уроков пройдет час, а Отори всë не улавливала в пределах слышимости песен Evanescence и Spice Girls.              Малину отсутствие Цукасы, безусловно, не портило. Обедать тет-а-тет с Мафую ей всегда нравилось, но в последние дни, как и когда-то раньше, Мафую сидела ниже воды и тише травы — будто еë здесь и не было. Казалось, еë присутствие здесь было так же неправильно, как и факт ее существования.       В такие моменты казалось, что собственные глаза начали обманывать. Потому что теперь Мафую активно пялилась, то щурясь, то отворачиваясь к окну, время от времени поглядывая то на противоположную сторону стола, то на открытый учебник.              Эму вывылила бенто в ближайшее мусорное ведро и опëрлась бëдрами о стол, заодно собирая ладонями весь жир и остатки пищи со стола.              Откровенно говоря, Эму явно не была особо вспыльчивым человеком, свою эмоциональность она, конечно, никогда не отрицала, да и повода много думать особо не подворачивалось. Но излишняя скурпулëзность Мафую, когда та пыталась что-то скрыть и от Эму, и от Цукасы, определëнно выбешивала. Да и ревности в этом котле с коктейлем халапеньо и киви в относительно равных пропорциях, хватало. Постоянно от неë что-то, да прятали, как стиральный порошок или бритву от ребенка.              Иногда Эму ощущала себя глупым маленьким котëнком: сколько раз не скажи что делать можно, а что нельзя — всë равно не поймëт. Что уж говорить об экзистенциальных аспектах жизни — в этом плане каждая мысль Эму напоминала ломкий и сухой лист. Обычно такие лежали по обоим сторонам кювета при въезде в частный сектор, хаотично разбросанные и, как правило, раздавленные.       Навряд ли с этим что-нибудь можно было поделать, но все тяготы мира и спины, которыми к ней повернулись близкие люди, Отори могла почувствовать и затылком.       Они не живут — просто ждут, пока дела снова пойдут плохо[2] — достаточно поверхностно и цинично звучало самое жалкое защитное убеждение в еë голове. А потом, как некий свой собственный фортель, она растягивала губы в понимающем жесте, как Шварценеггер в «Терминаторе», когда его учили улыбаться.              Сколько бы, как она сама, так и Мафую, не пытались доказать ей, что столовая — не лучшее место, чтобы обсуждать чьи-то внутренние конфликты и прочие проблемы, Отори продолжала мнить и таять от собственного глубокого заблуждения. Наиотвратительнейшая фрустрация; неужели кто-то просто боится увидеть в ответ её глупые глаза?              Соус мерзко закоптился на лапше, вися на ней обсохшими, хрустящими ошмëтками.       И правда, как ей могло это нравиться?              — Ну и гадость, — с каким-то крайне очевидным раздражанием выплюнула она, сзади послышался почти невербальный смешок Мафую.       Кажется, Эму научилась ощущать эти звуковые волны кожей, иначе объяснить холодок, в ту секунду пробежавший по спине табуном мурашек, она не могла.              — …нет, он конченный придурок, который по пьяни решил вспомнить все имена Арагорна. А текст сраного Wannabe любой знает! Спроси у Эму, она то уж точно знает как забывать прошлое[3], объем еë памяти не превышает диск на ноуте моего деда, — раздалось знакомое бурчание, а затем в свет люминесцентной лампы столовой вышел и сам обладатель голоса, недовольно шипящий в трубку.              — Я не обиделся. Просто выдался травмирующий опыт, и ты говоришь так, будто до сих пор не рыдаешь из-за смерти Добби. И не начинай блефовать, Кусанаги, я всë о тебе знаю: твой свитер сшит из моих жучков. Надевай шапочку из фольги и беги выковыривать глаза пластиковой ложкой, кто знает, куда я ещё мог их запихнуть, — Тенма зловеще захохотал, пока идущий с ним плечом-к-плечу случайный прохожий то и дело покатывался со смеху, создавая репликам Цукасы некий эффект ситкома для взрослых.              — Нене так и не вышла с домашнего? — тихо спросила Мафую, и Эму, хмыкнув ответила:              — Как видишь. Она так и не изменилась со средней школы, иногда думаю, что знаю еë слишком плохо, чтобы помочь ей вылезти обратно, — она сложила руки на груди и подобно сове склонив голову вправо, наблюдала, как всë ещë хихикая и бурча что-то про те же жучки, Цукаса плетëтся к их столу.              В их халупу линию поездов порядка пяти лет назад — событие века, наверное поэтому то входящие, то выходящие на станцию люди то и дело, спотыкаясь о свои же ноги, осматривали каждый грязный уголок и потолки помещения. Их земляки не были бы собой, если бы в кратчайшие сроки не засрали ближайший пункт питания, превратив новейшую застройку в обжитое народом самых разных сортов, тавтология, но подобие низкопробного шалмана, единственное, что немного масштабнее привычной забегаловки.       Оно и понятно, — стерильно-белое местечко хуже любой канализации великого Токио, но пялились на эту местную достопримечательность всегда одинаково. Любимая работа местного уборщика — создание особой атмосферы, иначе говоря, отколупывание и без того хрупко сидящей на стенах штукатурки и размазывание мерзких субстанций по всей площади станции, может это и влекло народ сюда толпами. Запах варьируется от баунти и дуриана до скоптившейся пыли и испорченных яиц. Невероятный контраст для невероятного для встречи места.              — Вот так и получается, что крысы бегут с тонущего корабля, а мы — с уроков: уроки от дядюшки Сплинтера не прошли задаром, — выдохнул Цукаса, засунув сотовый в узкий карман школьных брюк, и лениво махнул подругам рукой.       Потрëпанный временем жилет, торчащие ирокезом патлы и вспотевшее лицо — Цукаса был похож на персонажа анекдота.              — Если у тебя и есть панцирь, то только от нападок Ямады-сенсея, — сообщила Мафую, пока паковала книги и расчëску в такую же миниатюрную сумочку. — У меня, между прочим, почти что смешанное, постскриптум: выученная на месяц вперёд, программа по химии.              — Теряешь хватку, а панцирь мне не не особо помогает — легкопробиваемый.              — Если бы Ямада-сенсей был Шрёдером, весь Нью-Йорк валялся бы у его ног и бормотал что-то про тригонометрические формулы, а что до нас, — Эму скривилась в предсмертной гримасе и завалилась под стол, выкрикивая мольбы о помиловании.              Мафую засмеялась, и Эму чувствовала себя более, чем естественно для человека, выросшего из пробирки.