10.7cm x 8.8cm

      

23 июля, 1999

             Щëлк.              Под ногами зашуршали ветви крохотных кустов, свежая трава. В местах подобных этому — возле старой выкопанной трубы, где воздух был спёртым, пах канализацией и кислыми фруктами, под подошвой кед обычно вдавливались в землю окурки, битое стекло и кусочки расколотого бетона.       Солнце уже битый час стояло в зените, переливалось тихим золотым свечением на кронах деревьев палисадника и почти полностью высушенных лужах. К концу лета, когда пыльные дороги то и дело поливали дожди, возле ямок с водой собирались непростительно большие стайки лягушек, нежась на остывающем солнце и спешно удирая сразу, как по влажной земле захлюпают чьи-то галоши. Дороги здесь были отвратительно грязными и неровными, щедро, но не в меру, посыпанные щебнем и песком там, где когда-то были глубокие провалы и ямы.       Эта улица была чем-то типа крайнего округа к югу от бульвара Обикосуджи в Осаке и, наверное, слово бедственные, разваливающиеся трущобы было наилучшим определением для описания этой местности. Камасаки или, как иногда его называют, Айрин, — район, сам по себе, довольно-таки жалкое зрелище, но если сравнивать с другими городами самой благополучной страны мира, то можно неловко посмеяться самой комичности ситуации. Пригород за чертой, как бы неиронично заполнившийся таким же сумасбродом. Черта бедности, упавший уровень жизни и самое компактное место проживания для безработных.              Летом здесь было ужасно жарко, а зимой иногда забывали подключить отопление. Так что если сильно гиперболизировать, как любой ворчливый сосед, то пальцы на руках буквально прилипали к любой поверхности в доме, будто сковываясь льдом. Здесь же было множество необработанных лесопосадок и вырытых старых строений, которые навряд ли вылезут из-под земли чуть больше чем на пять с половиной футов, но и этого хватало, чтобы там ошивался всевозможный сброд и пьяные доходяги.                     Руи снова сидел на самой приземлённой ветке подгнивающей осины, свысока наблюдая за тем, как отец торопливо вëз к их машине всë барахло мачехи, пожалуй, как-то слишком дëргано для человека, таскающего этот крохотный чемодан с холстами и масляными красками каждое воскресенье.       Тонкие, покрытые синими венами-речушками и скромными вкраплениями родинок, ближе к локтю, руки отца сжимали ручку саквояжа, тащили по мелким камешкам, подпрыгивали вместе с чемоданом, а отец — вместе с ними. Он оборачивался, осторожно и подозрительно смотрел на плохо закрученные колëса, пластиковый замок, а потом продолжал идти, поднимая копоть и пыль с сухой и потрескавшейся дороги. Изношенная, растянутая рубашка в клеточку висела на нëм лохмотьями бездомного, крайне неуместно на нëм висели черные флисовые джинсы.              Тихо фыркала и рычала старенькая Хонда, сплошь покрытая облупленной серой краской. Руи слышал, как ворчит и пыхтит двигатель, как дрожат шины; а потом как тяжëлый чемодан приземляется в голодные жвалы багажника, который захлопнулся сразу, как затрещали ветки от шагов грузных и жилистых ног старого таксиста.       Он тихо зашипел и заворчал, когда отец, улыбаясь, как нашкодивший школьник, протянул ему свою худую руку. Руи, придерживаясь за хрупкую кору осины, осторожно поднял одну ногу, прижал колено к груди и наклонился чуть вперëд, чтобы было удобнее слушать. Таксист заколебался, сжал губы в тонкую линию, шумно выдохнул, перед тем как выдавить:              — Делай что хочешь, мужик, но я везу эту твою дурочку в последний раз. И часу с ней не вывожу, а тут доедь, забери, довези… — Таксист сложил руки на груди, отстранился на пару шагов, не смотря ему в глаза, была понятна степень его сочувствия.              Он подбирал и завозил обратно их мачеху каждые две недели, на протяжении пары месяцев, продержавшись подозрительно долго, если вспомнить всех остальных таксистов, готовых за нескромную, по их меркам, прибавку, довезти до районного психдиспансера мачеху Руи. Часто такие диалоги превращались в скандал, если сразу с него не начинались. Потому что она начинала царапать и сдирать обивку кресел или лить воду на радио. Руи с трудом мог представить удивление, выражения лиц этих людей, прожив с этой женщиной осознанные пять лет. Тихо треснула особо хрупкая веточка, и Руи придвинулся ближе к стволу дерева, обхватывая сухую и ломкую кору подушечками пальцев и пытаясь как можно осторожнее спуститься вниз, чтобы снова не разодрать колени. Заворчал двигатель, шины затрещали, переезжая и размалывая щебень и разбрасывая повсюду крохотные камешки. Кажется, таксист вякнул что-то обидное в открытую форточку, наверное, поэтому отец, заметно поджав губы, направился домой, шаркая и шурша трясиной из дорожной пыли и песка.              Прямо перпендикулярно их дому находился особо дряблый и неровно уложенный перекрëсток, с которого можно было выйти прямиком на главную улицу, заполненную рявкающими автомобильными гудками и свистом шин. Там же обычно располагались самые приличные, работающие фонари, а мусорные баки были забиты только наполовину.       Обычно Руи забегал туда крайне редко: только по пятницам, часов в пять вечера, когда на тот момент почти старшеклассники катались по перилам недалеко от набережной на скейтах или просто дрались, включая громкую музыку, беспрестанно вереща и громко смеясь. Было в этом что-то притягивающее, хоть Руи и считал такие вечера обычным прожиганием времени. То было бездумное веселье, и он был бы рад на пару секунд оказаться таким же безмозглым, принять своеобразное приглашение держать нос повыше — прыгать через днище мнительности, о которое он обычно спотыкался.       Каким бы угнетающим не был запятнанный круг корней всепоглощающей заразы, какими бы душными не казались стены подкорки сознания; забравшись с ногами на нагретую июльским солнцем скамейку, Руи лениво жевал утащенный у отца сэндвич, попутно вытаскивая из него томатные дольки и кидая их аккурат в стайки голубей, болтал ногами в воздухе и думал о том, что сегодня на ужин, наверное, опять будет есть мерзкую и липкую запеканку. По приезду мачеха могла приготовить либо полное дерьмо, либо чëрного русского, а потом измазать кухню красками.              Отогнав особо наглого пернатого, уставившегося на него, все той же томатной долькой, Руи откинулся на спинку скамьи, вальяжно опрокинув голову и наблюдая за тянущимися в небе, окрашенными в розовый, облаками. Здесь было почти тихо и почти спокойно. Небесные массивы в какой-то момент начали напоминать стариков — высокого о себе мнения ничего на самом деле не представляющие: плетутся по какому-то парапету на главной улице Осаки, с трудом переставляя ноги и важно поправляя очки на носу, то хмурились, то разглаживались морщины на обвисших щеках, и не было в этом чего-то милого и привлекательного. В голове смутно различался голос доктора: Руи по определению не мог любить людей.              Кондуктивное расстройство — завуалированный способ сказать о социопатических наклонностях человека. Иначе говоря, для своих десяти лет, Руи был подозрительно проницателен, но несколько эмоционально туп.       Так или иначе, пока ему не было восемнадцати, диссоциальное расстройство личности было и будет висеть полупрозрачным фантомом в воздухе. Фантом, о котором все знают, но стараются не замечать, как бешеного пса без привязи. Пока не боишься — не нападëт. Так принято думать, но сам Руи обещать ничего не мог. Метаморфозы его сознания были и остаются для него сакральными настолько, что порой он ощущал себя полным придурком.       Что-то внутри уже успело обломиться и упасть вниз кучей пищевых отходов. Он считал однообразные дни, вымещая беспомощность на мнимой стене очередной засечкой, тупой ноющей болью, вспыхивающей под горлом. Жизнь напоминала каторгу, бесконечный лабиринт с кучей развилок и сплошь усеянный цветами амаранта, растущими из каменных стен. Родившись где-то посередине, Руи не мог точно сказать, был ли здесь какой-то вход, однако одно точно — выхода отсюда не было и в помине.              Откуда-то с набережной до слуха дотянулся голос Долорес О`Риордан, и Руи зашвырнул остатки сэндвича в скопившуюся стайку голубей. И пока те клевали корку дармового мучного, Руи пытался осознать, какого рода пустоту он только что созидал.       Пустота — понятие однозначное. Руи сглотнул, чувствуя, как хвост догадки выскользнул из-под носа, скрывшись в кустах камышей у самого края набережной, шурша травой и распугивая лягушек.       Пустота — понятие однозначное, значит ли это, что засевшая в груди помеха была чем-то ещë? В кустах настойчиво и дразняще зашуршал длинный хвост — оборванный, оголённый кабель, и Руи был готов схватиться за него, вытянуть из-под зелëной ряби, покрывавшей озеро ту простую истину, не доступную для ребяческой головы. Одёрнув себя, он поджал губы, замерев на месте с вытянутой рукой. Заглох голос Долорес, и заглох интерес — осталось только необъяснимое чувство дежавю и сосущая пустота под рёбрами.       

***

      Он рвано выдохнул, не успев открыть глаза. Душное и влажное помещение накрыло белой пеленой, сквозь которую Руи с трудом смог различить тихий рингтон сотового. Он осторожно сел на пол, нахмурившись, когда ноющая боль в животе и от ушибов вернулась.       События последних пары часов потерялись в небытие, он мог только предполагать, как оказался в уборной, сплошь залитой холодной водой и подпертой снаружи дверью. Обыденное дело, проблема, которую он, как предполагалось, избежал, вернулась к нему двойной силой. Кому-то просто влом делать свою работу, так?       Откинув влажную чёлку назад, Руи прижал колени к груди, неуклюже колупая отвалившуюся пуговицу на рукаве рубашки. Пару секунд он отчаянно дëргал ручку то на себя, то толкал дверь в обратную сторону, и только окончательно убедившись, что самостоятельно он отсюда навряд ли вылезет, щëлкнув крышкой сотового, Руи поднял трубку.              — Где ты мотаешься? — голос Цукасы с трудом различался через порывы ветра и гудение автомобилей.              — Не знаю, какой этаж, вроде второй, уборная по правую сторону, если на наш класс смотреть, — его голос прозвучал озадаченно, как будто он забыл что-то категорически важное. С треском потрёпанной нитки, на которой она висела, пуговица оторвалась от рукава.       — В семь у Минамийской плазы? — Руи неловко пожал плечами, улыбнулся так, будто бы Цукаса мог это услышать.              — Шесть тридцать. У Минамийской плазы. Мафую увела Эму кормить, пока ждали тебя, она засекла там кондитерскую, — Цукаса фыркнул, Руи представил, как он сердито хмурится и чешет затылок. — Я тоже у школы.              Руи как-то отчаянно улыбнулся, уставившись на развязанные шнурки на кедах. Кажется, он не чувствовал ног, кажется, он не чувствовал стены под спиной, кажется он не чувствовал пола под задницей. Камиширо поёжился, пытаясь сохранить остатки себя и тепла от пустоты-растерянности, отгороженной от тела только слоем из насквозь мокрой рубашки.              — Цукаса.              — Да?              — Меня не выпускают. Из уборной, — он встал на ноги, неуклюже пошатываясь и опираясь на дверь одной из кабинок, желудок снова скрутило, и теперь вся пищеварительная система, кажется, плотно прижалась к позвонку.              — Кто не выпускает? — Цукаса будто остановился, Руи снова услышал порыв ветра в динамике и замер следом, сжимая сотовый в мокрой ладони.              — Стул.              Прошло примерно десять минут, пока за дверью не послышалось неровное сопение и копошения. Ворча что-то себе под нос, Тенма подёргал за ручку двери пару раз, прежде чем в приоткрытую щёлку влезла копны рыжих волос, и только потом — озадаченное, вытянутое лицо.              — У кого-то в нашей школе либо переизбыток свободного времени, либо серьёзные претензии к тебе, приятель, — он фыркнул, оглядев залитую водой уборную и вжавшегося всем весом в дверь туалетной кабинки, Руи.       Сбитым дыханием прошелестев что-то типа «ни то, ни другое», Камиширо прошлёпал к выходу, опираясь уже на дверную раму, и неуверенно уставился на опешившего Цукасу полузакрытыми глазами.              — Чего? — хмыкнул Тенма, сложив руки на груди и уставившись на моментально осунувшегося Руи.              — Хотел что-то сказать, да вот забыл что.              — Спасибо?              — Да-да, именно это, — Руи почесал затылок и уставился на линолеум, на котором играли лучи только начавшего заходить, солнца.              

***

             Где-то ещё полчаса Руи искал в классе свой блокнот и зонтик, Цукаса, конечно, спросил, на какой хрен Руи нужен был зонтик, когда ближайшую неделю прогнозировали как «солнечную и ясную». Немного помолчав, Руи, конечно ответил, что потерял зонт где-то месяц назад, а блокнот нашёлся в ближайшей от класса, мусорке.       Они молча шли к частному сектору под напекающим непокрытые макушки, солнцем, среди вытянувшихся теней и высохших луж. Цукаса, кажется, боялся спросить, а Руи не хотел отвечать, пока был занят вытряхиванием их блокнота конфетных обёрток и отковыриванием налипшего соуса.       Шаркая ногами по дорожной насыпи и собирая пыль и грязь на джинсы не по размеру, Камиширо выглядел слишком умиротворённым для человека, который потерял зонт и нашёл драгоценный блокнот вместе с порванным в клочья, новым наброском, в мусорном баке. Камиширо был пугающе не озадачен тем фактом, что его ящик для обуви был разграблен и изрисован непристойней и идиотскими соображениями шутки пубертата. Камиширо подозрительно сильно всем своим видом характеризовал себя как Чудик и безропотный идиот со второго класса его, Цукасы, школы.              — А что бы ты делал, если бы я не позвонил? — Цукаса пнул попавшийся под подошву кедов камешек, наблюдая как тот, шурша травой, скатывается на дно заросшего травой, кювета.              — Позвонил бы… — Чудик улыбнулся, почесал затылок и озадаченно уставился куда-то под воротник Цукасы. — Дурацкий вопрос я бы мог ещё-              — А что, если бы я тебя не знал?              Если глаза были зеркалом души, то рыжая охра Цукасы осела внутри сухим, как песок рассыпчатым, интересом, пока в глазах Руи под землю провалилась половина Сан-Франциско.              — А я в душе поэт… — он замолчал так же внезапно, как начал говорить, поджав губы и прижимая к себе обшарпанный блокнот.              — Потрепала тебя жизнь, конечно, Жан-Поль Паланик, — выдохнул Цукаса, поднимая глаза на ясное небо и пытаясь не замечать, как осанка Руи осунулась на пару уровней вниз.              — Я бы, наверное, подождал там, вдруг ты бы меня и вытащил, — буркнул Чудик, пнув ближайший камешек в том же направлении, что и Цукаса минуту назад.       Не долетев до линии газона, крохотный кусок кремния перевалился тёмной стороной к солнцу, продолговатой тенью вытягиваясь в ромб и взметнув вокруг себя вокруг лежащую дорожную пыль.              — Ну и глазомер у тебя, — Тенма хлопнул Камиширо по плечу, заставляя его вскинуть голову и как-то резко выпрямиться. Руи неосторожно шагнул вперёд так, что разрубленное расстояние составляло, казалось, миллиметры.              Дрогнувшее дыхание Руи на щеке ощутилось особенно резко, жарче чем, наверное, нависшее за спиной весеннее солнце. Тенма моргнул раз, два, наблюдая за ожившей, плескавшейся в глазах напротив ореховой сангине, пока внутри что-то разрывалось противоречивой неправильностью и заливалось всепоглощающим умиротворением. Бабочки в животе?              Раз              Два              Три              Щёлк.              Чудик представлял из себя смесь из крошек печенья на простынях, липких остатков на столе, помятых рубашек, приторно-сладкого сиропа от кашля и чего-то персикового, по-майски зелёного, и своевременно невзрачного, серого, как сентябрьская поникшая душица.       Тенма чувствовал себя абсолютно пьяным, ухватившись за потерянную мысль в глазах напротив, в сбивчивом дыхании, растрепанном гнезде на голове и смазанных оранжевых лучах, играющих на лице Чудика. Лицо Камиширо осунулось, когда он сделал ещё один шаг навстречу, хватаясь тонкими пальцами за торчащий рукав рубашки, потянул куда-то вниз. Тенма моргнул ещё раз, заметив, как напротив него копошится незаконченная мысль.              — Спасибо.