10.7cm x 8.8cm

      Мафую смотрела на него, едва скрывая негодование, с трудом пряча напуганный взгляд за чёлкой, опуская глаза в стол. Цукаса то и дело цеплялся за мысль: в делах любовных она совершенно некомпетентна и явно не та, кого стоит спросить, но явно та, кому стоит рассказать и, наверное, ещë дольше объяснять. Мафую кусает губы, смотря побито, взглядом, наполненным непонятным, почти щенячьим чувством вины.              Это была потертая временем и умытая дешëвым средством для жира на столиках, забегаловка в торговом центре.       Пока громкие голоса и скрежет колес поезда растворял душноту в помещении, они оба ужасно вымотанные, неуклюже смотрели друг на друга. Цукаса пришёл, потому что Мафую сказала, что ей был нужен приватный диалог, а действительно искренне ей мало и редко когда было что-то нужно. И всë же, малую роль в этой ситуации играло какое-то безрассудное любопытство, скорее торжественное ожидание собственной победы, которой он добивается ослиным, непробиваемым упорством.                     — Впервые вижу, что ты всерьёз пытаешься повлиять на ситуацию, что случилось? — спросила она, беспокойно сжимая сборник стихов в руках и то и дело теребя воротник колючего свитера.              — Впервые вижу, чтобы тебе было все равно на кого-то, кроме тебя самой, — быстро сказал Цукаса уставившись на Мафую в ответ, наверное, грубее, чем хотелось бы.              Он почувствовал как что-то кольнуло под рëбрами, а потом подскочило под желудком, вжавшись в него всем весом и упало вниз.              Взгляд подруги следом ударил под дых, заставляя почувствовать это самое «что-то не так» и плотно прикусить язык. Она никогда не говорила, когда он переступал эту жирную жëлтую черту, будто не замечая ее, все что выдавало еë — какой-то запуганный взгляд, будто сказать что-то в ответ она просто не имеет права.       Нельзя было по правде сказать, была ли Мафую чувствительной, из опыта, она всегда казалась в какой-то мере эмоционально инфантильной. Но под корочкой из сухого ответа ощущалось: не встречая барьера в горле, она была заключена в ярко-красный купол из плотного стекла, застывший в ожидании медвежий капкан, который она, Мафую, боялась дëрнуть больше всего. Цукаса знал её достаточно хорошо, чтобы уверенно сказать: повод у Асахины имелся.              Тенма сложил руки на груди, поджав губы и осматривая чаинки, рассыпанные по дну чашки. Какое-то детское «нет» поперек глотки снова не давало вырваться оправданию наружу.       Он почувствовал, как все то что происходило с ним последние две недели разорвалось в нëм баллончиком аэрозольной краски, цвета нагретого июльским солнцем, песка, порывом жаркого ветра, коротким замыканием сердечного ритма.              Руи — это живой анахронизм, лохматый чудик с потрëпанной сумкой на плече и такой же рубашкой, вечно не по размеру. Это мнимая панацея, застрявшая между рëбер, даже там, куда не дотягивался его собственный обзор, зацепившись за них холодными, вытянутыми ладонями и погрызанными ногтями.       Поэтому каждый раз задыхаясь, заглядывая в заклеенное пустое пространство на груди, все что выползало от туда — со слепой зоны: небрежно рассыпанные улыбки, неосторожные касания плечом к плечу и слабые-слабые вздохи.       Именно это было что-то внеземное и эйфоричное, в какой-то мере недосягаемое для человека приземлëнного.              Поэтому Мафую не поймёт, и Цукаса немного презирал её в некомпетентности, будто та была его личным психологом, а не духовным наставником.       Глаза заполнились стеклянным колпаком из безразличия, когда Цукаса слабо застучал ногтями по покрытию чашки. И всë же, что до сих пор заставляло его вслушиваться в слова Мафую?              — Пойми меня правильно, я не хочу, чтобы ты портил жизнь ни себе, ни ему-              — С какой поры это я все порчу?!              — Нет, послушай, — Мафую перебила и замерла, поджимая губы в попытке установить в душе хладнокровное равновесие, и со вздохом, продолжила, — с такими людьми, вроде Руи очень сложно. Когда он сам не знает, что ему нужно, то цепляется за любую крупинку тепла и ему уже неважно, чем это обернётся. Дело не в тебе, значение имеет, скорее, его и твоё разные восприятия. А если это не навсегда, то что тогда?              Цукаса замер, вцепившись взглядом в край стола.              Не навсегда.              Подняв глаза, снова опустил, размышляя о чëм-то своём.              — Я не хотел бы… портить что-то прекрасное.              — Я понимаю, поэтому я-       Она тоже замолчала, не зная, наверное, как продолжить, соблюдая их немую субординацию не лезть туда, где ничего не понимает.       — Я всë же не хочу мешать.              Она сдалась, смотря на Цукасу с отчаянной просьбой, впервые перекладывая ответственность за его слова и действия на него самого. А Тенма, на удивление, не почувствовал себя растерянным, в голове, как и в мышцах играло резко озорная радость победы, как у шкета, выбравшегося из ежовых рукавиц на ночëвку к симпатичной однокласснице.       Он понимал, чего хочет и это явно было то, чего не хотела от него Мафую.              — Я поговорю с ним.              — Когда?              — Завтра, во время обеда, думаю, если не слиняет, а то он любит. Под лестницей у подсобки, мол и травка зеленее и воздух чище… — он стиснул зубы, смотря куда-то прочь и припоминая, кажется каждый момент, когда обед Руи оказывался надет на его же голову. И в этом всëм привокзальном шуме, он мало и плохо понимал, чем всë таки был раздосадован. Лицо Руи — неизменно вечный камень, портрет на горе Рашмор, угаженный птицами но такой же тупо смотрящий на падение этого бренного мира.              — Береги себя.              — Что? Я то тут причём?              — Будь осторожен. Нам— Тебе точно не нужны неприятности, — она порывисто выдохнула, попытавшись ободрить Цукасу слабой улыбкой. Вышло уныло, хуже, наверное, даже чем их школьные постановки, сухо и комично вне всего их серьёзного настроя.       

***

      Чудик — это конченый придурок, смахивающий на гомика, помятого кафельным полом. Он — тряпка для полов параши, местная достопримечательность, которую можно оценить взглядом наполненным латентной тупостью, сопровождая его смешками и щелчком камеры на сотовом.       А Цукаса считал себя ценителем искусства, способным разглядеть среди каменных изваяний и набитой на затылке шишке, в разодранных коленях, тайный цинус, держащий на себе скрытое величие вселенского масштаба.       Щёлк.       В стремлении доказать свою беспечную правоту.              Пришлось пробежаться по всему этажу, чтобы отыскать Руи, забравшегося с ногами на подоконник в мужском туалете. На скуле ярким пятном расцвел небольшой синяк, а такой же, но жëлтый и угасший красовался на уголке губы. На полароидном снимке взгляд Чудика казался пустым и притупленным о серую стену дождя. Черты лица смялись, а тени, залегшие под глазами запестрили тëмными пятнышками.       Он никогда не создавал впечатление человека, который будет прятаться от проблем. Руи пересекался с теми ребятами часто настолько, что если бы действительно хотел скрыться, — то просто не появлялся бы в школе. Тут было что-то другое, достойное, как Цукаса почему-то считал, восхищения. Неизменно, если что-то происходило, то Камиширо всегда забивался в один из множества школьных уголков. А Тенма, как покорный питомец, бегал за ним, всë пытаясь понять, что являлось тому причиной.              — Что ты пытаешься спрятать? — выдохнул Цукаса в отчаянном любопытстве. — Ты знаешь, я не буду тебя бить.       Он сжал лямку висящей на плече сумки, прикидываясь дурачком. На лбу и щеках слабо блестели тëплой влагой капли пота. Он фыркнул, поняв, что Чудик ничего ему не скажет.       Дурак. На лице напротив промелькнуло секундное выражение какой-то неугасающей тоски, исчезнувшее точно так же быстро, как появилось. Руи отвернулся к окну, порывисто выдыхая и потирая заледеневшие ладони. Как и земной спутник, Руи, кажется был так близко, что можно дотянуться руками, наделе висел где-то среди небесных массивов, в полуобороте наблюдая вниз.              — Ты выглядишь как малолетка, увидевшая Эдварда Каллена и всю его вампирскую семейку, — Чудик, явно не в лучшем настроении уставился обратно в окно. По раме безустанно стучал мощный ливень, затянувшийся с одного отвратительного понедельника на всю неделю.              — А ты выглядишь, как придурок, который не может позвать друга, чтобы парочка кренделей-футболистов не надрали тебе задницу на глазах у половины школы, — парировал Цукаса, лишь по тому же абстрагированному лицу поняв, что наврядли Руи пекся об этом больше, чем о своих вечно грязных патлах.       Руи, кажется, мало о чëм беспокоится, хотя Цукаса упорно пытается отыскать в нëм что-то противоречивое: любое огорчение или намëк на раздражение. Создание Рафаэля перед ним непоколебимо каменное и сухое, шершавое под ладонями и неисправимо плотное, непробиваемое.       Горячие пальцы отчаянно хватаются за незакатанный рукав лонгслива, запачканного в чëм-то липком. Чудик слабо оборачивается, будто желая лишь удостовериться, смерив Цукасу терпеливым, спокойным взглядом и этим обрушает его на дно, сравняя с ледяным кафелем.              — Руи.              Чудик едва вздрогнул, когда услышал своё имя, пытаясь сохранить на лице всë ту же безразличную гримасу отстранённости.              — Руи, мы пойдём завтра в школу. Вместе. Я буду ждать тебя у ворот.              Губы Чудика задрожали, давая понять: он услышал. Чудик выдернул рукав из цепких пальцев Тенмы, импульсивно прижав ладонь к груди.       В острых чертах напротив Тенма отыскал необъяснимую уязвимость и слабость, обычно глубоко заросшую плотным слоем из кварца, который, накалившись, сейчас обратился тонким слоем стекла.              — Ты меня подождëшь? — тихо спросил Тенма, наблюдая, как оно даëт трещину.              — Хорошо, — сказал Чудик, пытаясь как можно незаметнее закрыть глаза грязным рукавом, смятым тонкими пальцами. И Цукаса не возражал, увидев достаточно на блестящих от влаги ресницах.              Тенма, кажется увидел больше, чем должен был, об этом говорил взгляд Чудика, который вжался в угол подоконника, ладонью закрыв половину лица, смотря исподлобья, то и дело отводя взгляд в пол. Глаза и щëки блестели непривычной для него беспомощностью, когда Цукаса, нерешительно и пошатываясь, сделал пару шагов вперëд, положив горячую ладони на осевшие плечи, слегка надавив.              — Все хорошо, это несложно, правда.              — Как лошадь в шорах будешь крутить чужими слабостями. Лишь бы доказать своё превосходство, — прохрипел Руи.              — Я не хочу навредить.              — Ты хочешь-              — Нет. Нет. Не хочу, — Чудик всхлипнул, едва слышно, вытирая нос рукавом и уставившись на Цукасу, как на полного осла.       Плечи Камиширо под ладонями подались вниз и пушистая копна фиолетовых волос зашуршала о школьную рубашку, когда Чудик опустил голову в импульсивном отчаянии пытаясь спрятать лицо.              — Если хочешь рушить свою школьную жизнь, то давай делать это вместе.              — Говоришь так будто я знаю, что это такое.              — Всë познаётся в сравнении, вот и узнаешь.              — Ты уйдешь? — беспечно качнул головой Руи, прерывисто вздыхая, будто был в чём-то чëтко уверен.              Но Цукаса остался.

***

9 ноября

? ? Щëлк       Камиширо наблюдал за похожими на вату небесными массивами, сдавливающими небесное пространство до тошноты округлой аккуратной формы. Воздух наполнялся приближающимся дождём и палëным пластиком.              Пахло ещё какой-то гадостью, которую вряд ли можно было точно определить среди бутафории из едва уловимого треска горящего балкона, криков и медленно надвигающейся бури. Воняло так сильно, что запах, кажется, ощущался бы кожей, даже если зажать нос. Или же дело было в прозрачном куполе, нависшим над местом маленькой трагедии, которую завтра покажут по новостям так, будто она должна сплотить спящий вне удушливого купола офисный планктон?              Должна. Но какой дурень будет смотреть новости в пять утра, когда какой-то дурень забудет выключить плиту? Кто будет грызть ногти и трястись, пока из подвала будут доставать вжавшуюся в угол девчонку с вплавившейся в кожу одеждой? Хоть кто-то из них метнётся на такую одновременно огромную и крохотную братскую могилу с цветами и скажет это пресловутое «мне жаль»?              А люди стояли, задрав голову вверх в небо, где пламя щекотало пятки богам. Так, будто это должно было их беспокоить. Смотрели по-разному. А Руи смотрел с какой-то тривиальной индифферентностью. Смерть — естественный процесс, а люди вокруг — полные идиоты. И Руи будто знал, что всё должно было обернуться задницей, поэтому был готов стоять здесь в пять часов и двадцать одну минуту до полудня, вылупившись на небо. Знал, был готов и поэтому ничего не предпринял.              Если бы сейчас кто-то спросил, Камиширо был готов ответить. Раскаты грома — дешёвый спецэффект. Настоящая буря находилась у него за спиной и навсегда останется там, погребённая под букетами волонтёров и родственников, мемуаром, и, в конце концов, раздавленной в порыве беспомощной ярости клумбе у снесённой многоэтажки.       

      Почему он? Почему она? Почему я?

             Нечестно.              Несправедливо.              Как угодно. В любом случае Камиширо стоял к многоэтажке спиной и, соответственно, ничего не видел.              Щёлк.              Руи судорожно попытался вспомнить, может ли их балкон трещать. Был ли у них балкон? Почему именно их балкон? И с каких пор в новом панельном доме балкон был сколочен из дерева? Камиширо судорожно перебирал мысли, пытаясь собрать для себя единую картинку происходящего. В доме горели четверо. Отец, мачеха, семимесячный ублюдок и фотография с концерта Korn.                            Щёлк.              Руи повернулся, стоило особо громкому визгу выдернуть его из созерцания небесных массивов. Балкон не рушился — это падала старая оконная рама. Кажется, кто-то перестарался, пытаясь выбраться из заполнившегося дымом помещения.              Кроме неизбежно застрявших в крохотных квартирках жильцов, кто не уловил острую вонь горелого в пять утра, коллекцию из трупов пополнили ещё три. Неосторожная мамаша, позволившая дочери подойти слишком близко к горящей многоэтажке и себе побежать за ней, только заметив нависшую над дочерью опасность. А ещё средних лет алкаш, так не вовремя попытавшийся выпрыгнуть из квартиры, вдобавок в второпях вышиб оконную раму, вместо стекла.              Руи отвернулся слишком быстро, пытаясь уловить последние моменты созерцания плывущей по небу ваты, которая непривычно не пахла спиртом, прививками и холодом ртутного градусника.              Запах был знакомый. Просто совсем немного несвойственный небесному величию.              Смакуя моменты свободы, ощущаемой впервые за семнадцать лет, Камиширо не мог подавить мысль, что те скоро закончатся. А потом Руи захочется того же, но чуть дольше, ярче, и, может, с долей других небольших изменений.              Щёлк.              Чёрная вата воняла горелым мясом. Воздух наполнился смертью и стремительно приближавшимся ливнем. Боги устроили пляски на небе и Руи не видел рядом с ними ни одного знакомого лица.              Но они были здесь, рядом, и осуждающе провожали взглядом удаляющуюся спину Камиширо Руи. Прочь от места, которое было принято называть домом. Прочь от тихого щёлкающего звука за спиной, в небытие, прямо к спасительному шуму ливня.              Щёлк.       

***

      «Жаль, что ливень, в отличие от невыключенной газовой плиты, можно было предсказать».              Нудная новостная лента, обвешанная сожалениями и никому не нужными лирическими отступлениями о погибших при пожаре детях. Сейчас никто не скажет про правила безопасности при пользовании газовой плитой, потому что то в сложившейся ситуации будет просто злой шуткой. Всё, как предсказывал Руи, и, зная привычки главного новостного канала, происшествие в столице будет обсасываться неприлично долго.              Он подслушивает через закрытую дверь, плотно прижавшись к ней ухом, и задумчиво колупает недавно заново покрашенную дядей салатовую дверь. Цвет Руи не нравился, но многое ли он мог сказать, находясь в незавидном положении ребенка, родители которого погорели в собственной квартире?              «Жаль?»              Руи укусил ноготь, под пластину которого уже собралось приличное количество краски. Та отдалась неприятной, но терпимой горечью на кончике языка. Камиширо сплюнул. И почему-то вкус краски напомнил горящий пластик.              С момента сегодняшнего утра вся его жизнь каждые два часа и сорок четыре минуты будет возвращаться к чёрным облакам и горящему зданию. Как и жизнь любого другого выжившего там, как бы он не старался забыть о событиях, произошедших в трёклятой многоэтажке. И дело было не в высланной правительством компенсации, не в «пятнадцати ушедших детских жизнях», и уж точно не в крупном ожоге на руке. Скорее, это событие было единственным запомнившимся в короткой и незаметной жизни. Единственным запомнившимся и вытесняющим всё остальное.              Ты — ничтожество, о существовании которого едва вспомнит кто-то кроме новичка-патологоанатома, который будет созерцать твою размажённую грузовым авто черепушку, а потом с ужасом поведает об этом при отчислении.              …              В целом, Руи мог бы сказать ещё многое, но при этом не смог бы гарантировать своë дальнейшее нахождение в этом доме.              Голоса кисли и затихали, из-за чего ему приходилось ложиться на пол, чтобы ухо оказалось на уровне полоски света, падающей из гостиной.              «Мальчик пережил многое, нельзя так просто…»              Искренне обеспокоенный голос женщины прерывает возмущённое шипение и шëпот, который Камиширо разобрать уже не смог. В конце концов, шикающая перестрелка перетекла в такие же тихие шипящие и неразборчивые рыдания. Плакала тëтя. И Руи, наверное, был готов признать, что слышать это было действительно больно.

«Keep holding on

When my brain's tickin' like a bomb

Guess the black thoughts have come

Again to get me

Sweet bitter words

Unlike nothing I have heard

Sing along mocking bird

You don't affect me.»

Щëлк