Солнце для незабудки

Очередной день стал радостным: в теплой чашке помешай горечь, и голод, и солнце — Сережа напевал старую колыбельную, слова которой едва помнил и, наверное, путал, но ему казалось, что это так правильно: оставить в чашке слабо заваренного, почти остывшего чая все, даже солнце, и сбежать. Уехать далеко-далеко. Почти в другой мир. Он проводил утром Олега — тот ушел на работу совсем смурным, и на миг Сережу кольнул страх: а что, если он на самом деле не хочет на поверхность, просто сразу не сказал? Он ведь делает так порой: не говорит, почему злится, отмахивается, а потом объясняет: какая разница, ты бы все равно по-своему сделал, тебе хорошо — и ладно, все остальное меня мало волнует. Нет, нет, он бы не поступил так в самом важном вопросе. Сережа торопливо заканчивал чинить девайсы, новых заказов не брал. Потом, устав, порылся в Сети, ища блоки данных — вогнать бы себе в голову дорожную карту, проложить маршрут до самой двери! Но такого не было, а если он и находил что-то похожее, то спалил бы себе имплант, пытаясь перекачать информацию. Наконец он нашел брошюру института с первого яруса, решил — лишним не будет. Приложил плоскую таблетку передатчика к виску, тронул сенсор на планшете и закрыл глаза. Не успел поразмыслить, что ему даст знание программ обучения для одного процента, нет, даже меньше процента населения под поверхностью, чем его выручит схема корпуса; он просто не нашел ничего лучше, так пусть хоть так… Передатчик словно током ударил и вышиб все мысли. Не осталось ни времени, ни пространства, ни тела, проприоцепция ушла, он весь превратился в один сгусток нейронов, нет, в одну летящую идею — и никак не мог осознать ее, не было больше у него органов чувств и серого вещества. Он растворился, расщепился, перестал существовать — и вдруг собрался заново, его вбросило в тело — ограниченное и конечное, и разум его, втиснутый в квадрат черепной коробки, тоже перестал быть всемогущим. Дрожащей рукой Сережа отложил передатчик, сполз на коленях на пол. Держась за край стола, попытался отдышаться. Новых знаний он не чувствовал — но так бывало всегда, они, будто записанные на подкорке, выскакивали в нужный момент. Он даже не знал, что получилось. Но в одном был уверен: раньше все записывалось легче. И вот думай: то ли механизм заржавел, и имплант должен чаще наращивать новые нейронные связи, чтобы организму было привычнее, то ли, наоборот, нельзя больше ничего себе загружать, иначе лопнут сосуды, и все — станет калекой с обвисшей рукой и застывшей половиной лица, и тогда он уже точно не сможет с Олегом сбежать на поверхность. Больше он в этот день не экспериментировал. Занялся делами надежными и простыми: собрал продукты, которые выдержат несколько дней в рюкзаке, покопался на полках в поисках самой подходящей для путешествия одежды. Подержал в руках кофточку в оборках. Ах, как бы он хотел взять ее с собой. Непрактично, но зато так красиво. А еще ведь их тепличка… Он полил картошку, давшую первые белые цветочки, сорвал несколько листиков салата, иначе перерастут и пожелтеют. Успел поставить на плиту суп — Олег вчера, хоть и устал, почистил, порезал кубиками овощи и достал из морозилки концентрированный бульон — сам заготавливал пару месяцев назад, теперь осталось только разморозить, залить водой, сварить в нем овощи — и можно будет есть, и на зубах останется куриный привкус, будто в похлебке и вправду есть мясо. …Пока Сережа занимался домашними делами, Олег согласился на подработку: залезть в тоннель, проверить провода — наверняка сгрызли мыши, и из-за них в паре помещений котельной пропал свет. Никто не любил тоннели. Узкие, не развернешься, обратно только пятиться задом, а еще порой обваливалось сверху, и дышать становилось сложно. Больше всего мучались хозяева производств: взрослого не наймешь, он не залезет; а подростки редко соображают, как провести ремонт. В соседних кварталах знали, что от Олега есть толк; кто-то помнил и его отца. Он радовался: за подработку давали больше денег, чем на заводе. И, восстановив проводку, выбираясь из тоннеля, невольно подумал: меня ведь многие знают и ценят, и жизнь тут он точно устроит для них обоих — а там, на поверхности, их едва ли ждет что-то хорошее. Вот только не трусость ли это говорит в нем? Лицо Олега вспыхнуло, хотя в тоннеле было холодно. Он и на заводе сегодня оглядывался — не появится ли Котов. Скандалить тот бы не стал, предлагать выйти раз на раз или отработать — тоже; у него таких, как Олег, готовых на все ради скромных денег, — десятки, может, даже сотни. Но смотреть ему в лицо Олег не хотел, словно Котов прочитал бы недавний испуг по его глазам. Он поплелся домой, в нору, решив завтра сказаться больным. Чем дольше они станут тянуть — тем больше шансов, что никогда не уйдут на поверхность. Где-то запрятаны старые дневники отца с маршрутами — едва ли что изменилось. Стоит его мопед… Столько дел впереди. Нужно посвятить им себя полностью, не отвлекаясь ни на что. Провести с Сережей все оставшееся время, ведь кто знает, как дальше сложится. И едва ли солнце на поверхности приветливее их искусственного болванчика, которого так ценит Сережа… Олег привычно ткнулся ключом в замок, сделал шаг — и окунулся в запах дома. Пахло куриным супом. Он знал, что Сережа будет его готовить, а все равно вдохнул глубоко, все внутри напружинилось — как же хорошо, как славно… И Сережа появился в коридоре в самой любимой кофточке с оборками, которую редко надевал, боясь испачкать или износить, улыбнулся ему, словно снимая с шеи петлю, с сердца — гирю, и Олег вместо того, чтобы улыбнуться в ответ, выдохнул: — Серый, я — трус. Сережа лишь вскинул брови, улыбка так и осталась на его лице, но в глазах расплескалось непонимание. Медленно уголки его губ поползли вниз. — Ты… не хочешь? — спросил он, и Олег тут же понял, что он имеет в виду. Торопливо помотал головой: — Хочу. Пойдем сразу же, как будем готовы. Просто вчера… — Поморщившись, Олег снял тяжелую кожанку отца, почти ставшую ему по размеру за последние пару лет, повесил ее на крючок и опустился на одно колено расшнуровать ботинки. Вот так, не глядя на Сережу, он пробормотал, как понял в одночасье, что его будут крепко бить, и он поддался слабому противнику, чтобы с ним не расправился сильный… Он уже снял обувь, а все никак не мог поднять взгляд. Так и стоял, неприкаянный, у входной двери, опустив голову. Сережа выпалил, делая к нему шаг: — Ерунда какая. Ты поступил правильно. Только идиот ходит на эти бои, и последний идиот будет подставляться громиле. Олег, ты… — Я трус, — повторил Олег, с трудом поднимая глаза. — Я же тебя защитить не смогу. Сдрейфю. Сережа раздраженно выдохнул. У него дернулась рука, словно он хотел дать пощечину, встрепенулись на запястье оборочки. — Олег. Я теперь знаю, что ты ни в какую самоубийственную драку не полезешь. А то были опасения, знаешь ли, — выпалил Сережа. — Что встретится нам по дороге слепыш — и ты начнешь кулаками махать, мышцы показывать, а он тебе в ногу вцепится зубами и отгрызет… — Не делают так слепыши, — машинально ответил Олег. — И вообще, слепыши — ерунда, вот убыр — это страшно… Сережа закатил глаза. — Не существует никаких убыров. Это выдумки. — Мне Шамиль рассказывал, — возразил Олег. — А его все на заводе уважают. Не то что я… — Ты самый смелый, — строго сказал Сережа и, подойдя еще ближе, обнял за плечи. Положив подбородок Олегу на плечо, тихо добавил: — Я же знаю. Ты всегда меня защищал. Когда папа уезжал. Когда в чужой квартал зашли. Трус не стал бы участвовать в боях. Трус не пошел бы на поверхность. Ты самый смелый человек из всех, кого я знаю. Олег одеревеневшей рукой обнял Сережу в ответ, положил ладонь между лопаток. Ощутил его горячее тело через одежду, через свой свитер и его кофточку. Длинные волосы лизнули руку. Да. За Сережу он бы жизнь отдал. Вступил бы в любой бой, не задумываясь, если бы это нужно было для Сережи. И пока они будут идти к поверхности — он все сделает, чтобы его защитить. Однажды Сережа уже не дошел — крохотный, еще ничего не понимающий — и остался без мамы. Отец спас его и привел к ним домой не для того, чтобы Олег потерял. — Я все для тебя сделаю, — сказал Олег и прижался к виску Сережи щекой. Показалось, будто он чувствует через тонкую кожу очертания импланта. — Веришь? — Не верю. Знаю, — нежно ответил Сережа. — Пойдем ужинать. Я там суп сварил, а еще — картошку вчерашнюю пожарил… — На поверхности я буду тебе готовить, — пообещал Олег, на миг поверив самому себе — Сережа будет зарабатывать, он ведь очень умный и много умеет, наверняка такие нужны на поверхности, не то что простые работяги, поэтому дом делать уютным будет Олег, да и вообще — готовить ему всегда нравилось, еще отец приучил, что нужно уметь накормить семью сытно и вкусно… В следующую же секунду сердце екнуло — а вдруг ничего не выйдет? Но он зажмурился, крепче прижал к себе Сережу и запретил с этой секунды думать о плохом. Все у них получится. Весь вечер они перебирали вещи. Сережа складывал одежду, которую нужно взять с собой. Подержал в руках яркий свитер, в котором всегда слишком жарко, и с жалостью отложил его в сторону. Олег залез вглубь шкафа в поиске отцовских заметок. Расчихался от пыли, но вытянул две записные книжки в толстых обложках. Одна — закрыта на клепку, вторая — перетянута веревкой крест-накрест. Присев на диван, Олег открыл первую. На ее страницах были расписаны бегущие вверх ярусы: досконально выстроена карта кварталов, ближайших к оси, к подъемникам и лифтам. Сначала — их собственный ярус, пятый, потом — все выше и выше. Карта с одной страницы переползала на вторую, пометки карандашом перечеркивали стены и проходы. Почерк у отца был скверный, дерзкий почерк смельчака, и Олег с трудом разбирал буквы. Марта научила их с Сережей грамоте, но он редко в последнее время читал, писал — вовсе никогда почти; он сносно ориентировался по печатным буквам, а такие, косые, летящие, едва понимал. Он провел пальцем по последней странице. Отец касался этой бумаги. Олег поднес записную книжку к лицу, глубоко вдохнул бумажную пыль. Он почти и не скучал. Он привык. У него был Сережа, Сережа оставался с ним, даже когда отец уходил. Но порой, надевая отцовскую кожанку, Олег застывал, представляя, что это папа положил руки на плечи. Что бы он сказал, услышав их идею? Он бы разозлился и, хлопнув ладонью по столу, сказал: ни в коем случае. Когда он прекратил водить людей к поверхности и возвращался от главного генератора, уставший, с изъязвленными руками и лицом, то говорил порой: нет там ничего, сынок. Пил сивуху, прикладывал прохладный стакан ко лбу и повторял: ни-че-го. Он бы и не пустил их. Сережа, раскидав всю одежду по кровати, обернулся. — Вспоминаешь его? — тихо спросил. Олег неопределенно пожал плечами — пусть сам истолкует, да это или нет. Отложил одну записную книжку, взял другую. Открыл. Нижние ярусы. Он вздрогнул. Стал торопливо листать, и на последних страницах дрожащей рукой был выведен ярус, на котором перегревался главный генератор. Отец уже болел, страдал от боли и язв, и все равно зарисовывал карту. Которая никому никогда не пригодится. Какой дурак полезет вниз… Олег закрыл глаза, остро вспомнил, как отцу было плохо, смерть забирала его медленно, по кусочкам, и Сережа, спрятавшись в ванной, ревел в три ручья, а потом возвращался к постели и клал на лоб отцу прохладную влажную ткань. — Отец так любил тебя, — невольно сказал Олег. Сережа подсел к нему, тоже склонился к записной книжке. — И переживал, что ты его ненавидишь. — Почему? — удивился Сережа. — Он ни разу… — Потому что он не спас твою мать. Он как-то раз выпил лишнего, пока ты был у Марты, и говорил, какой ты хороший мальчик. Второй сынок. Но должен его возненавидеть. Сережа сжал ладонь Олега. — Это не так, — выдохнул он. — Я люблю… любил его, как родного. — Знаю. Сережа положил голову на плечо Олегу. — Смерть — это только равнины, жизнь — холмы, холмы, — вдруг сказал Сережа. — Олег… давай не будем. Он сглотнул. Олег кивнул. Правильно, нельзя позволить тоске охватить их. — Давай мопед возродим, — предложил он. У Сережи загорелись глаза. Улыбка тронула его губы. Мопед спрятал еще отец. Соврал старосте, что продал его наверху, раз уж больше не пригодится, а сам пристроил его на одно колесо в шкаф, закрыл доской и наказал Олегу никому никогда не рассказывать — иначе обязательно отнимут, придумают причину, по которой им нужнее. Теперь они сняли с крючков куртки и тряпки — то ли шторы, то ли пледы, и Олег осторожно стал убирать доску. Сережа нетерпеливо мельтешил за спиной, и его дыхание почти касалось загривка, а волосы порой щекотали шею. Олег попятился вместе с доской, и Сережа не успел сделать шаг назад. Налетев на него, Олег едва не выронил доску. Сережа, чтобы удержать равновесие, вцепился одной рукой ему в талию. Близость его неожиданно так тронула за самые нежные струны, что Олег несдержанно выдохнул. Сережа, помедлив, убрал ладонь, отступил на несколько шагов, а Олег, полыхая лицом, справился все-таки с тяжелой доской и прислонил ее к стене. Перед ним стоял на заднем колесе мопед, и они с Сережей, повозившись, кое-как выкатили его в коридор. Он занял все свободное пространство. Олег на пробу перекинул через седло ногу, сел, поставив одну стопу на газ, и поразился, как удобно. Коснулся панели на руле справа. Подумав, она зажглась, включились три лампочки. — Аккумулятор еще не нулевой, — поразился Олег. Обернувшись, он глянул на Сережу. — Попробуем прокатиться? И улыбнулся. …Сережа каждый раз таял от улыбки Олега. Дважды предлагать ему не нужно было: он сел за Олегом, пристроил ноги на подножки, обнял за спину и прижался к спине грудью, пока Олег, разбираясь, тыкал в кнопки. Отец учил их, но это было так давно! И он катал их по очереди. Решив, что ничего сложного в управлении нет, они выкатили мопед во тьму улицы. Ни одного фонаря уже не горело — слишком поздно, надо экономить электричество. Но стоило завести рычащий мотор, и темноту пронзил белый луч от единственной фары мопеда. У Сережи дух захватило. Мотор ровно и низко загудел. Сережа крепче обнял Олега, даже его бедра стиснул своими. Вдохнул запах от его кожанки, от шеи. Едва удержался, чтобы не поцеловать за ухом. Олег будто даже напряг все мышцы, стал твердым, как доска. Газанул еще раз — и они тронулись с места. Поначалу медленно, ища равновесие. А потом Олег ускорился, и Сережа задрожал всем телом — быстро проносились парапеты у оси, мелькали дома с наглухо закрытыми окнами, луч света выхватывал жирных крыс и колеса подпрыгивали на неровной брусчатке. Волосы развевал ветер, которого не бывало почти никогда — лишь если барахлила вентиляция. И Сережа, положив подбородок на плечо Олегу, вдруг расслабился. Поймал себя на том, что доверяет ему безгранично. Они точно не упадут. Олег заложил поворот и притормозил. Остановившись окончательно, поставил одну ногу на землю и повернул голову в сторону. Сережа едва не дотронулся до его щеки губами. — Хочешь, отпразднуем скорый отъезд? — весело спросил Олег. — Тут ребята с завода вино берут. — Давай! — выпалил Сережа быстрее, чем успел подумать. Что бы ему ни сказал сейчас Олег — он бы согласился. Они слезли с мопеда. Олег, оглянувшись, постучал в окно — три коротких быстрых и один после паузы. Вокруг стало вдруг темно и тесно, и Сережа сделал шаг к Олегу, обхватив себя руками. Темнота давила. Воздуха не хватало. Может, потому что это ниже их норы. А может, потому что он ненавидит все эти ярусы. А еще — боится. Окно открылось, и Олег склонился к нему. Сунул немного денег. Из окна появилась косматая голова — Сережа счел бы этого человека бездомным, встретив на улице. Тот, глянув на мопед, одобрительно цыкнул, скрылся и вскоре высунул из окна две бутылки с мутной розоватой жидкостью. Стоило Олегу взять их — как окно закрылось. К себе в нору они долетели еще быстрее, чем вниз. Мопед спокойно ехал в небольшую горку. Сережа обнимал Олега и держал две бутылки, поставив их донышками ему на бедра. Незадолго до дома они заглушили мотор и докатили мопед вручную — кончился заряд, чудом сохранившийся со времен, когда отец был жив. Поставив его дома на зарядку к генератору, они скинули одежду с кровати на диван, устроились на постели. Переоделись в домашнее, открыли сначала одну бутылку — огромную, полуторалитровую, и сделали по глотку. Сереже обожгло горло. Сморщившись, он проглотил. — Фу, — высунул язык. — Угу, — согласился Олег и сделал еще глоток. Спросил вдруг: — Ты уверен? Сережа понял без лишних слов. — Уверен, — ответил. — Здесь я постоянно чего-то боюсь. Нельзя всю жизнь провести в страхе. Хуже, чем здесь, уже не будет. Олег, помедлив, кивнул и передал бутылку Сереже. Вскоре в ушах приятно зашумело, тело стало легким, смех — звонким. Привалившись к плечу Олега, Сережа взахлеб рассказывал, как искал хоть какие-то карты в Сети, словно это развеселое приключение, а не два часа в позе креветки на стуле, и Олег слушал, Олег обнимал за плечо, улыбался и смотрел в глаза. — А карт — нет… — Потому что запрещено, — ответил Олег, — отец поэтому рисовал сам… Он, выпив последние капли, бросил опустевшую бутылку к дивану, и Сережа засмеялся. Олег опустил взгляд на него. Он в полутьме был особенно красивый, и глаза его затягивали, как черные дыры. Сережа потянулся к нему, обняв за шею, и дотронулся до его губ своими. И лишь тогда понял, что натворил. Весь похолодел. Руки, ослабев, упали вниз. Олег ошалело смотрел на него. Едва шевельнув губами, Сережа беззвучно выдавил: — Прости. Вдруг Олег, взяв его лицо в ладони, склонился и сам коснулся губ. Язык его скользнул по ним, попросился внутрь, и Сережа, обмирая, приоткрыл рот. Он целует, билось в голове. Он — меня — целует. А пальцами большими — гладит по щекам. Прижался к губам и не двигается. Не знает, наверное, как, он в Сети мало что смотрит, все его логи — стыдливые, с расплывчатыми вопросами… А Сережа — знает. Читал. Видео, снятые тайком на окраинах, разглядывал. Он положил ладони Олегу на плечи и прихватил его нижнюю губу своей, лизнул, не размыкая, коснулся другой… Сидя у изголовья, он целовал Олега — наверное, правильно, а может, и нет, но ему было так сладко и пьяно, так приятно и тепло. Он целовал Олега, гладил его по плечам и голове, по лицу, а крупные ладони Олега с загрубевшей кожей касались его в ответ. Все в теле всколыхнулось, затвердело, кровь устремилась к паху. Безумно стесняясь своей реакции, Сережа все равно не мог никак отстраниться и прекратить это. Плевать, забилось в голове, ну встал и встал, и ничего это не… Олег вдруг отклонился, выдохнул, закрыл глаза. — Прости, — повторил он слова Сережи. — Я не знаю, что на меня нашло… Между ними вдруг стало холодно. Но ты же хотел, почти сказал Сережа, я же чувствовал, как ты хотел. И я тоже. А значит… — Я ни с кем раньше не целовался, — тихо сказал Сережа вместо этого, словно тайну открыл. Будто Олег не знал, что Сережа ни с кем не общается, лишь в Сети болтает о всяком, это у Олега есть приятели на заводе и в клубе, а у Сережи — только он, он — единственный, кого Сережа касался в последние годы. Даже в полутьме, когда тлела лишь лампа на столе, он видел, как горит лицо Олега. У него и самого полыхали щеки и уши. Взгляд Олега соскользнул ему на губы, почти сразу же поднялся к глазам. Лицо его стало виноватым. — Я тоже. Мне понравилось, — совсем смутился он и опустил взгляд. Сережа всем телом тянулся к нему. Подумал: мы ведь как братья. Выросли вместе. Отец считал нас братьями. Только на самом деле мы не кровные, и ничего такого нет в том, чтобы и дальше целоваться, хочется ведь так, губы сохнут, когда нет его губ поверх. И желание сильное, запредельное, и даже не вспыхивают в голове никакие строчки, обычно преследующие его из битых библиотек, навязавшихся между нейронами, потому что все мысли заполнены лишь Олегом. Сережа бездумно потянулся к Олегу, и тот, кажется, не собирался останавливать его, как вдруг в дверь постучали. Сердце у Сережи замерло. Он переглянулся с Олегом. Тот беззвучно соскочил с кровати, пожал плечами. Опьянение вмиг смыло. В дверь постучали снова — пару раз коротко, а потом, словно прислушиваясь, с все увеличивающейся паузой между ударами. Сережа мотнул головой — не открывай. Они не увидят полоску света под плотно закрытой жестяной шторкой и уйдут. Олег нахмурился. Взяв из угла короткую железную трубу, он сделал два неслышных шага к двери. Сережа попятился. Руки сами стали запихивать в рюкзак вещи, так и не отсортированные, какие брать, а какие — оставить; он совал все подряд, почти не задумываясь, кулаком утрамбовывал одежду, записную книжку отца Олега, свой планшет, бесполезный без точки подключения к Сети квартала. Раздался еще один удар в дверь, и Олег рывком открыл ее, замахнувшись трубой. Сережа застыл, уставившись ему в спину, едва видную на фоне темного проема двери. Олег отступил, медленно опуская трубу. — Волков, — послышался голос старосты, — это я, спокойно. Пустишь на пару слов? Дрожь прошла по рукам Сережи. Староста? Что ему нужно? Ларьки с алкоголем никто не запрещал посещать, комендантский час сняли еще давным-давно, когда прекратились нападения оголодавших слепышей. За дверью стояла тьма, первозданная, хтоническая, и слабого света желтой лампы их норы никак не хватало, чтобы дать ей отпор. — Что вам нужно? Поздно уже, — хрипло сказал Олег. Он опустил руку, но трубу не отложил в сторону. Староста глянул ему за плечо — но мимо Сережи. Безошибочно уставился на мопед, заряжавшийся у аккумулятор. — Вот странное дело, — произнес староста. Он прошел мимо Олега — не толкнул плечом в узком коридоре, но и не задел стены, просочился как тень, облаченная в легкий серый плащ. Присев на край дивана, он перевел взгляд на Олега. — Отец твой был тем еще упрямцем. Никогда не выбирал выражений. Мог в морду дать. А его любили. Загадка, да? — Отец был хорошим человеком, — машинально выпалил Сережа. — Лучшим. И запихнул кулаком в рюкзак последнюю футболку. Молния едва закрывалась, разошлась в одном месте, и он, сопя, подцепил рюкзак за одну лямку зубами, сражаясь с непослушным механизмом. Краем глаза заметил, что Олег сильнее сжимает трубу в кулаке. — Что вам нужно? — еще раз прозвенел Олег. — Мы уплатили все, что положено. — Хотел поинтересоваться, — словно не услышав его, сказал староста и поднялся, сделал шаг к Сереже. Тот остался стоять на месте. Словно шестым чувством ощутил, как напрягся Олег, напружинился всеми мышцами, чтобы кинуться на старосту спущенным с цепи псом. — Поинтересоваться, что еще этот щенок припрятал, соврав, что продал. — Он резко обернулся к Олегу. — Пятизарядный пистолет? Монокевларовый жилет? Что еще, бездна его спали, он утаил? — Голос старосты взлетел вверх. — Карты, быть может? Олег и бровью не повел, но сглотнул. Староста хмыкнул: — Значит, карты. Выкладывайте. Он протянул руку. Сережа придвинулся к мопеду. Карты, забилось в голове. Уже в рюкзаке, под слоем одежды, утрамбованы глубоко-глубоко. Олег тихо сказал: — Для вас он ничего не оставил. Покиньте наше жилище. Иначе я буду защищаться. Староста тоже сделал шаг к мопеду. Ему осталось протянуть руку — и взял бы его за руль. Это наше, хотел крикнуть Сережа, но горло словно спазмом свело. Олег с ним разберется. Вышвырнет. И отец игумен, как есть, безумен. Глупые, ненужные строчки полезли одна за другой, смещая фокус, мешая концентрации. Остались умными лишь руки: продели дрожащие кисти и неровные углы локтей в лямки рюкзака, затянули потуже поверх домашней растянутой футболки. — Волков, — еще тише сказал староста, вынуждая слушать его, не двигаясь, не шурша вещами. — Транспорт я забираю. Карты — жду завтра. Твой отец долго рисковал жизнями других людей и уводил их в никуда. На поверхность, думаешь? А может, нет никакой поверхности? Может, он банальный каннибал? Как он прокормил вас и сам не умер? — Он умер, — обронил Олег и замахнулся трубой. — Вон. Перед глазами Сережи мелькнул серебристый росчерк — он и не понял, что это было, но в тот же миг к шее прикоснулась холодная сталь. Староста, тень в сером плаще, вытянул руку, приставив к его горлу нож, даже не взглянув на него, рука его, вытянутая, не дрожала. Он стоял прямым углом из тела и руки, отделяя Сережу от Олега, и пятиться было уже некуда — домашний генератор толкнул Сережу под колени ласковым теплом. — Уберите нож. Мы отдадим, — напряженно сказал Олег. Взгляд его скользнул по Сереже, он посмотрел прямо в расширившиеся от страха глаза, моргнул, словно говоря — ничего страшного, все под контролем. Но под контролем ничего не было, ничего и никогда, был лишь ужас, как зрачок высасывающий свет, и черные дыры между ребер. У Сережи застучало в висках. Староста держал нож у его шеи, все еще ни разу не дрогнула его рука, и подумалось: он ведь не просто хозяйственник, такой пост не получить простым голосованием избранных, его нужно заслужить — нет, выбить и выцарапать… И фигура старосты, казавшаяся всегда сухой, была на самом деле жилистой — мышцы, налепленные на тело без единой жиринки. Сережа сглотнул, и кадык царапнула сталь. Он втянул воздух ртом. Выдохнул: — Нет. И за седло толкнул мопед вперед. Шнур генератора вырвался из гнезда, нож мазнул по щеке — не успел отклониться, но тяжелое колесо мопеда уже врезалось в старосту. Олег в один миг оказался ближе, засвистел воздух от пронесшейся мимо трубы. Староста зашипел от боли — край пришелся ему по правому плечу, и со звоном выпал нож. Сережа, навалившись на руль мопеда всем весом, с ревом покатил его вперед, но слишком медленно. Староста отпрыгнул в сторону, колесо проехало по его ножу. Мне больше не страшно, осознал Сережа. Больше — не — страшно. Он рванул к двери вместе с мопедом, чтобы скорее его выкатить, а за спиной Олег еще раз взмахнул трубой, ахнул — Сережа обернулся. Олег наклонился за ножом, колено его подогнулось, лицо исказилось от боли. Оставив мопед в проеме двери, Сережа бросился к нему, схватил оставшуюся бутылку с сивухой — первое, что попалось под руку. Староста пнул Олега в колено еще раз, и тот рухнул на него, взял нож. Староста схватился за лезвие, брызнули алые капли. Олег разжал пальцы словно от неожиданности, а староста, ловко крутанув нож в окровавленных пальцах, замахнулся. Сережа с визгом рванул вперед, не понимая, что делает, и нож вошел в старую пластиковую бутылку, пробил ее насквозь, кончик оказался перед самым носом Олега. Он обалдело уставился на него, перехватил бутылку обеими руками и огрел ею старосту по лбу. Толкнул Сережу в ребра: — Бегом. Сережа кинулся к мопеду, выкатил его, оглянулся на миг — Олег повалил их обеденный стол прямо перед старостой. Тот остановился, видимо, поняв, что уже поздно, и сплюнул под ноги. Олег выбежал, на ходу надевая кожанку, оседлал мопед, Сережа сел за ним, и Олег втопил газ. Сережа закрыл глаза. Ветер и повороты, рюкзак кажется таким легким — наверняка забыл в горячке все самое важное. Он прижался к Олегу, щекой — к его спине, и не понял, льются слезы по лицу от горя, что они в такой спешке покинули дом, не попрощавшись с их кроватью, кухней, тепличкой, вещами, или от радости, что больше не вернутся туда, где умирал отец. Я был счастлив здесь, и уже не буду. Он обнял крепче, глубоко вдохнул и открыл глаза. …Олег ехал по памяти. Память подводила. Он хорошо знал свой квартал, неплохо — соседние, а дальше — мрак, куда рулить? Старался держаться поближе к оси. Им бы до рассвета подняться повыше, а дальше — решат, как поступить. Он посмотрит карты — лишь бы Сережа взял карты. Он так лихорадочно запихивал все в рюкзак, даже не глядел, что берет, а Олег тоже за ним не следил, его больше волновал староста и его злой взгляд. Староста всегда слыл недобрым и хватким человеком, но справедливым. Зато теперь стало ясно, почему отец так пренебрежительно к нему относился. Видимо, не раз спорил о том, кому принадлежит имущество, которое он добыл на верхних ярусах. Каннибал… Стоило вспомнить — и зубы заскрипели. Заныло колено — ловко же староста по нему врезал, а так и не скажешь, что он драться умеет… Вспомнилось вдруг, как отец упоминал, что староста был хорош в боях. Как же Олег не догадался? Конечно, староста ходил в бойцовский клуб, там и доказал силой, что достоин большего, чем простой мордобой и прозябание на низших должностях. Вот и пришел забрать то, что считал своим… Олег злорадно улыбнулся. Хорошо он ему все-таки по плечу врезал, лишь поэтому староста и замешкался с ножом, а так бы — убил. Проехав несколько кварталов, Олег глянул на индикатор заряда. Ничего. До утра точно хватит, а там они найдут, где еще зарядить. Он сбавил скорость. Чуть повернул голову, спросил Сережу, жавшегося к нему в одной футболке: — Ты как? Замерз? — В норме. Как колено? — В порядке. Чуть подальше от оси они остановились в темном углу — сивуха, отработанная почками, рвалась прочь из организма. Воровато оглядевшись, Олег расстегнул ширинку, помочился, испугав пару крыс. Сережа, застегиваясь, вдруг начал смеяться. Олег обернулся к нему, не видя даже лица — фонари не горели, а мопед они заглушили, чтобы никто не пришел на звук мотора и свет фары. — Что? — спросил Олег. Сережа, захлебываясь, сказал: — Это… это первый… — Он засмеялся. — Первый случай, когда алкоголь спас жизнь! — выпалил и опять утонул в высоком смехе. Олег хмыкнул. Он почти бы успел выставить перед собой руки и принять нож предплечьями, а не лицом, но потерял секунду на мысль, что нужна ткань, любая, полотенце или одежда, чтобы минимизировать ущерб… И не успел бы вообще ничего сделать, если бы не Сережа с бутылкой. На лице все еще оставались липкие капли — сивуха брызнула на него. Последний их праздник — и тот омрачен чужим визитом и скверной дракой. Смех Сережи стих. Олег все же улыбнулся. Положил руки ему на плечи — холодный. Весь покрылся мурашками. Не надел ничего поверх разношенной футболки, из горловины которой видно все ключицы. Олег снял кожанку, протянул ее Сереже. — Ты замерзнешь, — отказался тот, отталкивая. — Мне жарко, — заверил Олег. Сережа сжал его руку через ткань. Вот и хорошо. Не посмотреть друг на друга в этой темноте — так хоть на ощупь изучить. Сережа надел куртку, которая была ему безнадежно велика. Олег завел мопед. Новая жизнь начиналась. Они снова двинулись в путь, петляя кварталами — подальше бы от старосты, поближе к оси. Дорога шла под едва заметным уклоном вверх, значит, они делали все правильно. Главное — не покинуть свой ярус до рассвета. Здесь у Олега есть знакомые — из-за работы он многих знал, и к нему относились неплохо. А выше — уже никто не поможет. Сережа, обняв его со спины, зевал. Олег и сам хотел бы подремать, но нельзя. Нужно продолжать движение. А вдруг эти… слепыши… которых Сережа так опасался и верил во все байки о них. Он доверчиво жался к спине Олега, словно прячась за ней от целого мира. Согревался. Кожанку так и не застегнул, и теперь Олег ощущал жар его кожи через два тонких слоя ткани. Глаза слипались. Он напряженно смотрел перед собой, но белый луч, контрастно падая в черную тьму, резал глаза, Олег едва различал предметы. Он по наитию покатил к оси, к парапету. Сережа, сцепив на его талии пальцы в замок, уже совсем на двигался. Кажется, заснул. Олег, положив ладонь на его пальцы, чтобы Сережа не разомкнул их ненароком, не упал, одной рукой зарулил вправо. Вскоре впереди показался ровный ряд алюминиевых балок и камней между ними, выстроенных башенками для надежности. Он, подъехав к ним вплотную, заглушил мотор и поставил на землю ногу. Слезать с мопеда не стал. Так вернее. Если его решат украсть прямо из-под них, он точно проснется. Привалившись боком к парапету, он закрыл глаза. От главного генератора снизу шел едва уловимый жар. Сережа, завозившись, обнял еще крепче, вздохнул и затих. Их разбудило солнце — почти как в норе коснулось теплым лучом голого предплечья, сверкнуло раздраженно в глаза. Олег вздрогнул и выпал из сна. Солнце, проплыв мимо него, устремилось вверх, и вечно смеющиеся глаза его смотрели на Олега с презрением. Он поднял голову. Ну что, доволен? Сбежал? Больше не боишься? Нет, боишься во сто крат сильнее, потому что возросли риски, и нельзя больше спрятать рыжего голубоглазого мальчика в доме, закрыв окна и двери железными створками, мальчик теперь с тобой на всеобщем обозрении, на улице от рассвета до рассвета, и ведешь ты его в неизвестность, как твой отец вел его мать. Отец не уберег, но я не повторю его ошибки. Олег пожалел, что потерял трубу. Выронил ее, кажется, когда переворачивал стол, чтобы замедлить старосту, да тот и сам уже остановился. Нужно было крепче держаться за железный огрызок, какое-никакое — а оружие. К парапету стали стягиваться люди. Олег внимательно в них вглядывался. Искал знакомых. Нет, его ребята так рано не выходят… Сначала — плотный завтрак, иначе к вечеру скопытишься. Потом — быстрее на смену, нет времени долго стоять под солнцем. Главное — не упустить. Вдруг он заметил парня, его ровесника, с заплывшим глазом. Тот не спеша подошел к парапету, запрокинул лицо. Знакомый… Не с работы… Бурундук. Точно. Тот парень, которого Олег вырубил в последнем бою. Он обернулся к Сереже. Сжал его руки. Тихо позвал: — Серый… Серый, мне надо отойти. Договориться. Тот нехотя приоткрыл глаза. Прищурился. Вздохнул и плавно отпустил талию Олега. Заторопившись, Олег перемахнул через мопед и устремился к Бурундуку. Тот уже опустил лицо и явно собирался уйти. Олег, повысив голос, крикнул: — Бурундуков! Эй! Привет! Он уже подходил к парню. Тот повернулся, скользнул взглядом по сторонам, остановился на Олеге. Едва заметно попятился. Олег поднял раскрытые ладони. Подошел еще ближе и, понизив голос, спросил: — Помнишь меня? — Угу, — буркнул тот в ответ, сверля взглядом. — Че надо? — Злишься? — удивился Олег. — Всерьез хотел с последним помахаться? Я вот соскочил, хотя Котов меня до него двигал. — Откуда знаешь? — Ставки. У меня побед много. Он хотел зрелища, как меня размотали бы. Так что не благодари, что ты не остался напоследок старшаку. Олег протянул ему руку. Бурундук, помедлив, пожал. Назло сжал пальцы сильно, а Олег, добродушно улыбаясь, позволил ему. Не отпуская ладони Бурундука, вполголоса произнес: — Поможешь? Нам с братом надо перекантоваться до вечера. Мопед зарядить. Деньги отдам. — Мопед… — завороженно повторил Бурундук и посмотрел за Олега, вмиг став обычным размечтавшимся мальчиком. — А… тот Волков — Проводник?.. То есть твой?.. — Ага. Так что? Бурундук задумался. — У меня только я и мамка, — сказал он наконец. — Вынесешь хоть ложку из хаты… — Нам ложки уже не пригодятся, — заверил Олег. — Вы туда? — распахнул глаза Бурундук. Олег кивнул. Еще посомневавшись, Бурундук решил: — Ладно. Пошли. Только быстро. Олег махнул рукой Сереже. Тот, держа мопед за руль, покатил его к ним. Рюкзак лежал на седле. Бурундук, следя за мопедом, сказал: — Покажешь, как вырубать? Олег дотронулся до его виска. Бурундук дернулся было, но Олег уверенно надавил на косточку. — Вот сюда бей. Костяшками. Только не во всю силу, а то убьешь. Он взял мопед за руль. Сережа, стоя за его плечом, не торопился здороваться, а Бурундук тер висок, изучая возможности. Олег почувствовал, как Сережа за его плечом едва ощутимо вздрогнул. Тут же дошло: у него имплант там… Ему ударь в висок — и все, тонкая пластина, смешанная с сосудами, повредится. И ладно, если одна только пластина без ее носителя. Бурундук повел их к своей норе. Пару раз попросил прокатить на мопеде, но Олег отказал: слишком людно, придется маневрировать. Потратят много заряда, а им еще ехать и ехать. Бурундук, повздыхав, погладил мопед по рулю и отпер дверь своей норы. Она оказалась еще меньше, чем у Сережи с Олегом. Оставив их, он заспешил на работу. Сережа заперся на все замки, опустил шторку окна, залез в холодильник. Молча закрутились: вымыть руки и сполоснуть лицо, съесть чужой обед — не весь, оставив немного Бурундуку и его матери на вечер, снять обувь и лечь в постель. Сережа со стоном блаженства растянулся в кровати, хрустнул позвонками и уткнулся носом в подушку. Олег завел будильник Бурундука. Жаль, не взял с собой наручные часы, еще отцовские… Ладно. Поздно сокрушаться. Надо поспать. Он оглянулся на Сережу. Тот уже дышал ровно. Может, и вправду спал, а не притворялся. Олег на всякий случай обошел жилище, пошарил по шкафам, сам не зная, зачем. Словно для того, чтобы лучше понять мальчишку, которого он избил, а тот все равно ему помог. Олег представил, что к нему обратился бы тот, с седьмого раунда, который отправил его в нокаут. Если бы он подошел у парапета и попросил приютить, то что бы ответил Олег? Согласился бы. Они не враги друг другу. Дерутся от отчаяния. Он провел ладонью по одежде в шкафу. Потрепанная мужская лежала ближе к краю, а женская — совсем далеко. Пара обрезанных платьев, превращенных в кофты. Пропахшие пылью блузки. Матери у Бурундука давно не было. Олег залез в рюкзак, собранный Сережей. Нашел кошелек и выложил пригоршню монет на стол. Больше, чем собирался оставить в благодарность. Только после этого тоже лег на кровать, закрыл глаза и обо всем забыл. В полусне ощутил, как к нему подкатился Сережа, и крепко обнял его со спины. Тогда совсем заснул.